Наследники Пепла

До Хогвартса оставалась неделя. Комо входило в них медленно, без торжества, без обещаний, без утешительных речей, которыми взрослые обычно пытались закрывать чужую рану, пока она ещё кровила под повязкой. Оно входило водой под кожу, солью на губах, солнцем на плечах, поздними ужинами, тяжестью сна, утренним кофе, запахом нагретого камня и травы, хлебом, который ломался в пальцах, персиками, сок которых стекал по запястью, и тем странным первым мгновением после пробуждения, когда рука больше не искала палочку на простыне. Гермиона заметила это не сразу. Сначала ей показалось, что дом просто стал тише. Потом — что она стала лучше спать. Потом — что Норри перестал смотреть на неё как на стеклянный сосуд, который держится только потому, что рядом никто не дышит слишком громко. А однажды утром она открыла шкаф, достала лёгкое платье цвета тёмной сливы, провела пальцами по мягкой ткани и вдруг поняла, что выбирает не броню. Платье легло на тело прохладно, тонко, почти ласково. Открытые плечи показались ей сначала чужими, затем — её собственными. Пепельные прожилки на руке никуда не исчезли, две светлые пряди у лица всё так же выдавали то, что никакая ткань не могла спрятать, но кожа перестала быть серой. На ключицах появился тёплый оттенок солнца, на запястьях — живая золотистая тень, волосы пахли водой, ванилью, чёрной орхидеей и влажным деревом. Гермиона стояла перед зеркалом босая, с пальцами на пуговицах, и смотрела на себя дольше, чем собиралась. За спиной в дверях появилась Джинни. Она ничего не сказала сразу. Просто прислонилась плечом к косяку, с полотенцем на мокрых рыжих волосах, вся загорелая, живая, с тонкой линией веснушек на носу, которые солнце вытащило наружу, как доказательство, что тело помнит не только страх. — Что? — спросила Гермиона, поймав её взгляд в зеркале. Джинни пожала плечом. — Ничего. — У тебя лицо человека, который собирается сказать что-то ужасное. — У тебя лицо человека, который впервые за год смотрит на себя не как на задачу, которую надо срочно решить. Гермиона опустила глаза к пуговицам. — Это звучит ужасно. — Зато правда. За окном ударила вода. Кто-то нырнул с нижней каменной площадки, и через секунду донёсся голос Блейза, низкий, ленивый, с каким-то оскорбительно довольным смехом. Джинни повернула голову к балкону. — Они опять плавают. — Они каждый день плавают. — Утром и вечером, — сказала Джинни, подходя ближе. — Как будто им кто-то выдал расписание: в семь утра — становиться опасно красивыми, в восемь — завтракать так, будто не ели с пятого курса. Гермиона не смогла не улыбнуться. Она тоже замечала. Драко, Тео и Блейз вставали до рассвета. Сначала это выглядело как очередная форма дисциплины: короткие голоса в коридоре, шаги по лестнице, тёмные фигуры у воды, рубашки, оставленные на парапете, тихий плеск. Потом Комо взяло ритуал себе. Утренний холод перестал быть наказанием, плавание — способом выжать из тела остатки ночи. Они возвращались с озера мокрые, загорелые, с водой на ресницах и волосах, тяжело дышали, молча тянулись к полотенцам, и в их движениях постепенно появлялось то, чего не было весной. Вес. Не полнота, не расслабленность, не беспечность. Просто тело снова занимало место. У Драко сильнее обозначились плечи. Спина стала шире, руки — твёрже, и когда он стоял на террасе, наклонившись к столу за её письмом или бокалом, Гермиона ловила себя на том, что смотрит на линию мышц под кожей и чувствует, как внутри что-то тёплое, почти смущающее, откликается прежде мысли. Он больше не был тем острым, истощённым мальчиком, который держался на вине, страхе и холодной злости. В нём всё ещё жила война. Она проступала в пальцах, когда они сжимались слишком резко, в паузах перед закрытыми дверями, в том, как он иногда замирал от неожиданного звука. Но война перестала быть единственным, что в нём видно. Тео изменился иначе. Сухая нервная порода осталась, кудри так же падали на лоб, глаза так же умели смотреть на мир, будто мир обязан был извиниться за небрежность формулировок, но после Комо его тело перестало казаться только продолжением мозга. Руки стали сильнее, запястья — увереннее, плечи под мокрой тканью — резче. Он плавал почти зло, будто спорил с водой и выигрывал у неё через упрямство. Блейз, конечно, делал вид, что ничего особенного не происходит. Ему это удавалось хуже всех. Он выходил из озера медленно, лениво, с таким видом, будто даже рассвет обязан был признать удачную композицию: тёмная кожа, вода на шее, сильная спина, гладкое движение плеч. Джинни смотрела на это с той раздражённой честностью, которую Гермиона уже научилась узнавать. — Ты сейчас оценила его технику? — спросила она. — Я оценила, что он слишком доволен собой для человека, которого можно сбросить с метлы за четыре секунды. — На метле или с террасы? — Зависит от его следующей реплики. Гермиона рассмеялась, застёгивая последнюю пуговицу. Смех прозвучал непривычно легко. Джинни посмотрела на неё в зеркало и ничего не сказала. Только улыбнулась так, будто сохранила это для себя.

* * *

За завтраками Норри стал почти невыносим. Он появлялся с тарелками, как генерал с подкреплением, и ставил еду перед каждым с видом человека, которому доверили не кухню, а судьбу Европы. Рыба, яйца, хлеб, фрукты, сыр, кофе, сливки, масло, нарезанные персики, клубника, тёплые булочки с травами. Гермиона однажды попыталась отказаться от второй порции, и Норри посмотрел на неё так, что даже Драко перестал спорить с письмом от поверенного. — Мисс Гермиона съест ещё. — Мисс Гермиона уже сыта. — Мисс Гермиона ошибается, — ответил Норри и поставил перед ней блюдце с абрикосами. Блейз поднял чашку. — Я начинаю уважать эту систему управления. — Домовик Норри рад, что мистер Забини наконец признаёт очевидное. — Я признал только твою диктатуру завтрака. — С этого начинается цивилизация. Тео, не отрываясь от маггловского атласа нервной системы, сухо произнёс: — Впервые в жизни мне хочется поддержать домовика. Норри просиял. — Мистер Нотт тоже съест ещё. — Я не это имел в виду. — Домовик Норри понял ровно то, что нужно. Джинни подавилась чаем. Драко молча пододвинул Гермионе салфетку, хотя она ещё не успела потянуться. Его пальцы задержались рядом с её рукой на мгновение дольше обычного. На виду у всех, спокойно, без вызова. Просто потому, что ему хотелось коснуться. Гермиона повернула ладонь и провела большим пальцем по его костяшкам. Драко не посмотрел на неё сразу. Только уголок рта чуть дрогнул. Тео, кажется, всё видел. — Если вы собираетесь превратить завтрак в демонстрацию домашнего счастья, предупредите, я уйду в галерею. — Ты и так уйдёшь в галерею, — сказал Блейз. — Да, но с чувством морального превосходства. — Это твоё обычное состояние. — Моё обычное состояние — интеллектуальное одиночество среди варваров. Джинни поставила локоть на стол. — Ты называешь варварами людей, которые заставили тебя есть нормальный завтрак? — Особенно их. — Нотт, ты невыносим. — Мне это часто говорят. — Значит, наконец-то все пришли к общему мнению. Блейз улыбнулся ей поверх чашки. — Осторожно, Уизли. Если будешь так продолжать, он начнёт тебя уважать. — У него есть выбор? Тео поднял глаза. — У всех есть выбор. Просто большинство им плохо пользуется. Джинни собиралась ответить, но Блейз опередил её: — Кстати о выборе. Что ты собираешься делать после школы? На террасе стало чуть тише. Гермиона почувствовала, как разговор сменил глубину. Такие вопросы появлялись всё чаще, сначала осторожно, как кошки у чужой двери, потом смелее. После школы. После восьмого курса. После войны. Сама фраза всё ещё царапала, но уже не звучала как неприличная шутка над мёртвыми. Джинни не отвела взгляда. — Подаваться в "Холихедские гарпии". Она сказала это без бравады. Без девчачьего блеска. Как план, к которому тело уже готовилось. Блейз поставил чашку на блюдце. — Посмотрим, как ты сыграешь в этом году. Джинни прищурилась. — Это поддержка? — Нет. — Как мило. — Это уважение, — сказал он. — Поддерживать можно кого угодно. В профессиональную команду не берут за пережитую войну, красивую легенду и рыжие волосы. Джинни смотрела на него несколько секунд, и в её лице медленно появлялось что-то совсем не обиженное. — Значит, будешь смотреть? — Если будет на что. Драко тихо хмыкнул. Гермиона почувствовала, как улыбка поднимается сама. — Забини, — сказала Джинни мягко, и от этой мягкости Блейз явно заинтересовался, — если я увижу тебя на трибуне, ты потом не отделаешься фразой "ну, местами неплохо". — Я никогда не говорю "местами неплохо". Это вульгарно. — Что ты говоришь? — Зависит от игры. — Тогда тебе лучше подготовить что-нибудь достойное. — А тебе — сыграть так, чтобы мне пришлось. И вот тогда Джинни улыбнулась по-настоящему. Не благодарно. Не смущённо. Опасно. — Договорились. Гермиона посмотрела на них и вдруг поняла, что Джинни тоже стала другой на Комо. Не потому, что смеялась чаще. Потому, что её перестали держать в старой роли младшей сестры, девочки с рыжими волосами, чьей боли все умилялись или боялись. Здесь ей бросали вызов. С ней спорили. Её не жалели вместо того, чтобы слушать. И ей это нравилось.

* * *

Южная галерея в лондонском доме не была местом для завтраков и смеха. Дом держал её отдельно, прохладной, полутёмной, вытянутой вдоль сада, куда свет падал через высокие окна узкими полосами. На зачарованных стеллажах стояли контейнеры с герметизированными следами боли. Серое стекло, серебряные подписи, тонкие защитные линии, пепельные пломбы на крышках. Внутри одних капсул почти ничего не было видно, только тусклая дымка, как выдох на морозе; другие дрожали изнутри тёмно-красными нитями, будто угли пытались вспомнить огонь. Хогвартс к сентябрю был восстановлен. Камень снова держал башни, витражи вернулись в рамы, Большой зал ждал учеников, лестницы двигались, коридоры больше не пахли гарью, штукатуркой и старым страхом. Но восстановленный замок всё равно помнил. Макгонагалл дала разрешение после долгого разговора, во время которого чаще молчала, чем говорила. Следы Круциатуса, остаточные болевые контуры, закреплённые крики, места, где магия Кэрроу въелась в камень, дерево, пороги и классы, извлекали осторожно, по одному, с защитой, с протоколами, с Джинниными показаниями, с молчаливым участием тех, кто мог назвать место, но не обязан был смотреть, как его вскрывают. Теперь всё это стояло в южной галерее. Карантин. Гермиона всё ещё не любила это слово, но оно было честнее, чем многие другие. Материал, из которого они собирались сделать лекарство, хотя слово "лекарство" казалось ей слишком чистым для того, что лежало на столах рядом с маггловскими атласами нервной системы. Тео поначалу смотрел на эти книги с выражением человека, вынужденного вести переговоры с очень полезным насекомым. Потом прочитал главу о болевых путях. Потом вторую. Потом третью. На четвёртой перестал отпускать комментарии. На пятый день сказал: — Это раздражает. Гермиона, склонившаяся над схемой спинномозговых нервов, не подняла головы. — Что именно? — Что они не идиоты. Блейз, сидевший у окна с расчётами поставок, медленно повернулся. — Исторический момент. Нотт признал ценность маггловского знания. — Я признал ценность наблюдений. Не увлекайся. — Для тебя это почти брачный обет. Тео бросил в него скомканный лист пергамента, не глядя. — Магглы, — сказал он, возвращаясь к схеме, — из-за отсутствия приличных инструментов были вынуждены смотреть на маршрут боли. Они не могли просто наложить диагностические чары и назвать результат красивым латинским словом. — Латинские слова помогают, — заметил Драко. Он стоял у стеллажей и смотрел на один из контейнеров. Гермиона знала, какой именно, хотя не видела ярлыка. Третий этаж. Учебный класс. Несколько учеников. Одна палочка, поднятая чужой рукой под чужим приказом. — Иногда, — сказал Тео. — Но в данном случае они не объясняли, почему тело продолжает отвечать, когда проклятия уже нет. Гермиона провела пальцем по маггловской схеме, потом по своей, где рядом с нервными узлами были нанесены магические каналы. — Потому что маршрут остаётся. — Да, — Тео резко подчеркнул строку. — И нам всё время чего-то не хватает. Он сказал это зло, как будто лично оскорбился. Гермиона посмотрела на столы: схемы, флаконы, таблицы, пробы, серебряные нити, капли реагентов, подписанные контейнеры, свои заметки, теовы правки, драконьи паузы, блейзовы расчёты, джиннины маршруты по Хогвартсу. Они знали много. Слишком много, чтобы всё ещё стоять у закрытой двери. Возможно, дело было не в количестве знаний. Возможно, им не хватало взгляда, который не станет сразу раскладывать боль по полкам. Эта мысль появилась и ушла, как тень от птицы за окном.

* * *

Рон не видел ни стеллажей, ни рассветных заплывов, ни того, как Гермиона снова начала есть фрукты, не считая это слабостью. Он видел ключ. Ключ в руке Малфоя. Порог, который принял Малфоя. Этту, стоявшую рядом так, будто всё правильно. Тео Нотта в доме Гермионы с архивным футляром. Блейза Забини у камина. И дом, который не пустил его. Гарри пытался говорить с ним дважды. Первый раз — по дороге от лондонского дома. Рон шёл быстро, почти не разбирая дороги, и Гарри держал его за рукав, потому что иначе тот развернулся бы обратно. — Рон. — Не надо. — Ты даже не знаешь, что хочешь сказать. — Знаю. — Нет, — Гарри остановился. — Ты хочешь ворваться и заставить её объясняться. Рон повернулся так резко, что край куртки ударил его по бедру. — А она не должна? Гарри снял очки, протёр их краем футболки, хотя стёкла были чистыми. — Это её дом. Рон рассмеялся коротко и зло. — Её дом. Её ключ. Её Малфой. Очень удобно. — Рон… — Она им дом доверила. Гарри не ответил сразу. Пауза ударила сильнее любой фразы. — Я знаю, — сказал он наконец. — И всё? — А что ты хочешь от меня услышать? — Что это ненормально! Гарри посмотрел на него. Вечерний Лондон пах мокрым камнем, пылью и чужими окнами. Где-то далеко хлопнула дверь. — Я думаю, что нам больно, — сказал он. — Но боль не делает её дверь нашей. Рон смотрел на него так, будто тот произнёс заклинание на неизвестном языке. — Ты теперь тоже? — Что тоже? — Говоришь как они. Гарри усталость в лице не спрятал. — Нет. Я просто пытаюсь не говорить так, будто Гермиона обязана открывать нам всё, что у неё есть, потому что мы были рядом. — Были? — Я не это имел в виду. — Нет, — сказал Рон тихо. — Именно это. Он ушёл первым. Гарри остался на месте с очками в руке и не сразу понял, кого сейчас предал меньше. Второй раз он попытался заговорить в Норе, вечером. Рон сидел у окна в комнате, где всё ещё пахло деревом, чистым бельём и домом, который во время войны казался последним местом, где мир не окончательно сошёл с ума. На столе лежало письмо из Хогвартса. Восьмой курс. Первое сентября. Школа восстановлена. Учёба начнётся в срок. Рон письмо не открыл. — Там всё будет иначе, — сказал Гарри, прислонившись к дверному косяку. Рон смотрел в окно. — Да уж. Малфоя, видимо, посадят преподавать этикет. Гарри вздохнул. — Ты собираешься так весь год? — Как? — Делать вид, что злишься только на него. Рон медленно повернул голову. — А на кого ещё мне злиться? Гарри хотел сказать: на меня. На себя. На войну. На то, что Гермиона выросла в стороне, куда мы не смотрели. На то, что мы пришли позже. На то, что она больше не стоит у двери с ключом для каждого, кто назовёт её по имени. Но сказал только: — Не знаю. Рон снова посмотрел в окно. — В Хогвартсе у неё не будет этого дома. Гарри почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось. — Рон… — Что? — Ничего. Он ушёл, так и не сказав главного. Порог теперь был не в доме. Рон всё равно бы не услышал.

* * *

Гермиона решила забрать Живоглота за неделю до Хогвартса. Это случилось за завтраком, когда Норри спорил с Тео о том, может ли кофе считаться полноценной пищей, а Джинни читала письмо от Молли с лицом человека, проходящего проверку на выносливость каждой строкой. — Мне нужно в Нору, — сказала Гермиона. Драко поднял глаза первым. За ним — Блейз. Тео перестал писать. Джинни сложила письмо. — Зачем? — Живоглот. Странно, как одно имя могло сразу изменить воздух. Живоглот не был частью новой магической теории, не стоял в южной галерее, не требовал объяснений о Драко, не знал, как выглядит пепельный стазис, хотя, возможно, знал больше, чем стоило бы коту. Он просто оставался в Норе, потому что так когда-то было безопаснее и практичнее. Её кот. Её старый свидетель. Рыжий, злой, умный, неприлично пушистый кусок жизни, которая не закончилась, даже если многое в ней стало неузнаваемым. — Сегодня дома почти никого не будет, — сказала Джинни. — Мама с папой в Министерстве, Перси тоже, Джордж в магазине, Билл и Флёр у себя. Гарри с Роном у Кингсли. Гермиона поняла, что Джинни уже просчитала это раньше неё. — Пойдёшь со мной? — Конечно. Драко отодвинул стул. — Я тоже. — Нет, — сказала Гермиона. Он застыл. Она встретила его взгляд. — Я не иду разбираться. Я иду забрать кота. — Именно поэтому я хочу пойти. — Драко. Его лицо стало очень спокойным, и от этого Гермиона сильнее почувствовала, сколько в нём упрямства. — Если что-то пойдёт не так, ты зовёшь. — Да. — Не через полчаса после того, как всё уже пошло к чёрту. — Да. — Грейнджер. Она чуть улыбнулась. — Я позову. Он смотрел ещё секунду, потом сел обратно. — Хорошо. Тео негромко сказал: — Историческое событие. Малфой произнёс "хорошо", когда хотел сказать совершенно другое. Драко даже не повернул головы. — Нотт, у тебя на тарелке слишком много возможностей подавиться. — Я ценю заботу. Джинни поднялась. — Пойдём, пока окно действительно открыто. — Не называй это так, — сказала Гермиона. — Почему? Гермиона взяла с кресла лёгкую сумку для Живоглота. — Потому что окно звучит как побег. Джинни посмотрела на неё мягче. — А это что? Гермиона провела пальцами по ремню сумки. — Я пришла за своим.

* * *

Нора без людей казалась неправильной. Дом стоял на своём месте, нелепый, родной, весь из пристроек, окон, углов, невозможной геометрии и памяти. Куры копались у забора. Сад шумел от ветра. На верёвке хлопало бельё, будто кто-то только что вышел из кухни и должен был вернуться через минуту. Гермиона остановилась у калитки. Джинни не торопила. Пахло травой, древесиной, землёй и кухней, которая слишком много лет кормила всех, кто приходил с голодом, бедой, грязными руками или разбитым сердцем. Когда-то Гермиона входила сюда без мысли. Кричала привет, снимала ботинки у двери, помогала Молли с тарелками, спорила с Роном, сидела у окна с книгой, гладила Живоглота под столом, пока Гарри и близнецы что-нибудь взрывали во дворе. Теперь она подняла руку и постучала. Джинни посмотрела на неё, но ничего не сказала. Ответа не было. — Никого, — тихо произнесла Джинни и открыла своим ключом. Внутри было слишком тихо. Нора не умела быть пустой. В ней тикали часы, где стрелки с именами жили отдельной нервной жизнью, скрипели половицы, пахло пирогом, мылом, старой древесиной и чем-то тёплым, что не смогли изгнать ни война, ни похороны. Но без голосов дом казался задержавшим дыхание. — Живоглот? — позвала Гермиона. Сначала ничего. Потом наверху что-то тяжело стукнуло. Джинни подняла голову. — Звучит как любовь. Живоглот появился на верхней ступеньке с видом существа, которое не спускалось, а явилось оценить масштаб чужого проступка. Рыжая шерсть торчала во все стороны, приплюснутая морда выражала глубокое презрение к организационным способностям людей, хвост был поднят как знамя. Гермиона сделала шаг. — Привет. Живоглот остановился. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом кот издал такой звук, будто перечислил ей все ошибки за последний год, спустился по лестнице и боднул её в колени с силой маленького тарана. Гермиона опустилась на пол. — Я знаю, — прошептала она, уткнувшись лицом в его шерсть. — Прости. Я знаю. Живоглот заурчал. Зло. Обвиняюще. Неприлично преданно. Джинни отвернулась к окну. Гермиона сидела на полу Норы, гладила кота и чувствовала, как внутри расходится совсем другая боль. Не как от родителей. Не как от Рона. Живоглот ничего не спрашивал. Не требовал объяснений. Не говорил, что она изменилась. Он просто был тёплым, тяжёлым, сердитым и живым. — Я заберу его, — сказала Гермиона. — Конечно, — ответила Джинни. Они собрали его вещи быстро: миску, старую щётку, переноску, которую Живоглот оскорблённо проигнорировал, несколько игрушек, одна из которых подозрительно напоминала бывший носок Рона. Гермиона не стала ничего комментировать. На кухонном столе она оставила короткую записку Молли. "Я забрала Живоглота. Спасибо, что он был у вас. Гермиона." Долго смотрела на две строчки. Потом добавила: "Я напишу." Не "приду". Не "скоро увидимся". Не "простите". "Я напишу." На этот раз этого было достаточно.

* * *

Полумну они встретили за изгородью, на дороге. Она шла со стороны холма в лёгком голубом платье, с корзинкой в руках и палочкой, воткнутой в волосы так, будто это было совершенно разумное место для хранения. В корзинке что-то тихо звякало. На шее у неё висели серьги в виде маленьких серебряных рыб. Живоглот, которого Гермиона несла на руках, поднял голову. Полумна остановилась. — Здравствуй, Гермиона. — Полумна. Джинни улыбнулась. — Ты откуда? — Из дома, — сказала Полумна. — Но это, наверное, было очевидно. Я ходила проверить, не поселились ли в старой изгороди пугливые морщеносцы. После войны они часто путают тревожные места с уютными. Джинни моргнула. — Нашла? — Нет. Только три очень обиженных садовых гнома и один ботинок. Живоглот вытянул шею, понюхал корзинку и фыркнул. — Он считает, что в корзине плохая идея, — сказала Полумна. Гермиона посмотрела на кота. — Он часто так считает. — Сейчас он прав. Гермиона заметила, что Полумна смотрит не на Живоглота. На неё. Взгляд у Полумны был мягкий, рассеянный только для тех, кто плохо смотрел. На самом деле она видела слишком много и никогда не делала из этого оружия. — У тебя стало больше дверей, — сказала она. Джинни тихо выдохнула, почти усмехнулась. Гермиона поправила Живоглота на руках. — Это заметно? — Конечно. Но они лучше прежних. — Почему? Полумна склонила голову. — Прежние открывались от стука. Эти, кажется, спрашивают, кто стучит и зачем. Гермиона почувствовала, как Джинни рядом стала совсем неподвижной. — Это хорошо? — спросила она. — Да. Плохо, когда ключи раздают тем, кто громче всех требует войти. Дорога была тихой. За спиной стояла Нора. Впереди лежал путь обратно. Гермиона посмотрела на Полумну, на её светлые волосы, серебряных рыб у шеи, корзинку с неизвестно чем, спокойное лицо человека, который не считал чужую боль поводом ломать дверь. — Поехали с нами, — сказала она. Полумна моргнула. — Куда? — На Комо. До Хогвартса осталась неделя. У нас дом у воды, книги, много странных вещей, которые тебе, возможно, не покажутся странными. Отдохнёшь. Потом поедем в школу вместе. Джинни улыбнулась открыто. — Соглашайся. Там красиво. И домовики кормят так, будто ты лично отвечаешь за будущее Британии. Полумна посмотрела на корзинку, потом на Живоглота, потом куда-то в сторону, будто советовалась с воздухом. — Думаю, это разумно. Перед Хогвартсом полезно побыть у воды. Вода лучше всего смывает чужие ожидания, если не пытаться её торопить. — Это значит "да"? — уточнила Джинни. — Да. Подождите десять минут, я предупрежу папу и приду сюда. — Десять? — переспросила Джинни. — Если не найду третью книгу, — сказала Полумна. — Тогда девять. Она ушла по дороге так спокойно, будто приглашение провести неделю на итальянской вилле с Гермионой Дагворт-Грейнджер, бывшими слизеринцами, загерметизированными следами Круциатуса и очень сердитым полукниззлом было самым естественным событием дня. Джинни проводила её взглядом. — Я скучала. Гермиона неожиданно почувствовала то же самое. Полумна вернулась через девять минут. Без чемодана. С маленькой светлой сумочкой на тонком ремешке. Джинни посмотрела на сумочку, потом на Полумну. — Ты едешь на неделю. — Да. — Это всё? — Нет, конечно, — Полумна погладила сумочку по боку. — Просто снаружи она стесняется. Гермиона не удержалась и улыбнулась. — Незримое расширение? — Папа говорит, что у каждой приличной сумки должно быть право на внутреннюю жизнь. — Что внутри? — спросила Джинни. — Две книги, три платья, банка для наблюдений, запасные серьги, шерстяные носки, потому что Италия иногда обманывает, и один предмет, который я не помню, но он явно хотел поехать. Живоглот фыркнул. Полумна улыбнулась ему. — Видишь? Он понимает. Гермиона достала порт-ключ — маленькую серебряную пуговицу с пепельным контуром по краю. Дом в Лондоне выдал её утром без вопросов, как будто знал, что к вечеру понадобится мягкий переход, достаточно устойчивый для кота, сумки с внутренней жизнью и трёх ведьм, которые возвращались не совсем теми, кем ушли. — Готовы? — спросила Гермиона. Джинни взяла её за локоть. Полумна коснулась пуговицы двумя пальцами. Живоглот, видимо, счёл происходящее личным оскорблением, но остался у Гермионы на руках. Мир свернулся в рывок, цвет, воздух, тонкую серебряную петлю под рёбрами. И через секунду Комо раскрылось вокруг них тёплым ветром, запахом озера и солнцем на камне.

* * *

— Лавгуд, — сказал Драко, когда они появились в холле виллы. Он стоял у лестницы с письмом в руке, явно успев понять по движению магии, что порт-ключ вернулся с дополнительным пассажиром. В светлой рубашке, с закатанными рукавами, с загорелыми предплечьями и всё ещё влажными после воды волосами, он выглядел слишком живым для фамилии Малфой. Полумна посмотрела на него с мягким интересом. — Малфой. Фамилия всё ещё держится на тебе довольно крепко. Драко моргнул. Блейз, появившийся из гостиной, улыбнулся так, будто вечер внезапно стал лучше. — Добро пожаловать на Комо. — Спасибо. У вас тут вода умнее, чем в большинстве домов. — Ей будет приятно услышать. Тео вышел следом с пергаментами в руке, увидел Полумну, маленькую сумочку, Живоглота, который уже начал вырываться из рук Гермионы, и на всякий случай сделал лицо человека, готового осудить весь мир заранее. — Только не говорите, что это будет жить в лаборатории. Живоглот немедленно спрыгнул на пол. — Он слышит, — сказала Гермиона. — Я рассчитывал на это. Кот прошёл мимо Драко, задержался у его ботинка, понюхал, видимо, вынес промежуточное решение, проигнорировал Блейза, остановился у Тео и посмотрел на него снизу вверх так, будто встретил достойного, но сомнительного противника. — Нет, — сказал Тео. Живоглот моргнул. — Даже не думай. Живоглот подумал. Потом пошёл к южной галерее. Гермиона закрыла глаза. — Конечно. Полумна повернула голову в ту же сторону. — Там громко. Драко сразу посмотрел на неё. Блейз перестал улыбаться. Тео медленно повернулся. — Контейнеры герметичны. Полумна кивнула. — Я не про звук. В холле стало тише. Гермиона почувствовала, как мысль, мелькнувшая утром в южной галерее, снова коснулась её. Лёгкое движение за закрытой дверью. — Ты слышишь их? — спросила она. — Не ушами, — сказала Полумна. — Ушами они, наверное, ведут себя прилично. Тео смотрел на неё так, как смотрел на особенно плохо подписанный, но потенциально важный ингредиент. — Это не научное описание. — Конечно, — согласилась Полумна. — Научные описания часто сначала притворяются, что ничего не боятся. Блейз отвёл взгляд к окну, явно спасая лицо. Джинни улыбнулась. — Полумна, я покажу тебе комнату? — Да, спасибо. Только сначала я, кажется, должна извиниться перед твоей галереей. — За что? — спросил Тео. Полумна посмотрела на него. — Пока не знаю. Но она обиделась заранее. Тео открыл рот. Гермиона впервые за день увидела, как он не нашёл, что сказать. Это было прекрасно.

* * *

Живоглот принял виллу не сразу. Сначала он провёл инспекцию. Он обошёл холл, кухню, нижнюю террасу, библиотеку, две лестницы, три ковра, кабинет, где Драко оставил письма, и южную галерею, где, к ужасу Тео, улёгся прямо на раскрытый маггловский атлас нервной системы. — Уберите с моей книги это существо, — сказал Тео. Живоглот не двинулся. — Это важная книга. Кот положил морду на страницу с изображением спинного мозга. Полумна заглянула через плечо Гермионы. — Он выбрал самую важную. — Он выбрал самый дорогой атлас, — сказал Тео. — Возможно, это одно и то же. — Лавгуд, я начинаю подозревать, что ты специально. — Пока нет. Блейз рассмеялся. На следующий день Тео был пойман у кухни с маленькой тарелкой креветок. Гермиона остановилась в дверях. — Тео. Он медленно повернул голову. — Это не то, на что похоже. Живоглот, сидевший у его ног, громко прожевал креветку. — Правда? — Я проверяю пищевую мотивацию полукниззла при условии контролируемой подачи белка. — Ты кормишь его креветками. — Контролируемо. — И тунцом? Тео посмотрел на вторую тарелку. — Сравнительная группа. Гермиона сложила руки на груди. Живоглот поднял на неё жёлтые глаза с выражением существа, полностью одобрившего научный метод. — Он тебя использует. — Все великие исследователи идут на жертвы. — Ты назвал себя великим исследователем в разговоре о кормлении кота. — Полукниззла. — Тео. Он вздохнул, наклонился и подал Живоглоту ещё кусочек тунца с вилки. — Его реакция на морепродукты статистически значима. — Ты невозможен. — Я знаю. К вечеру Блейз сидел на террасе с длинным шнурком от какой-то упаковки и лениво водил им по каменному полу. Живоглот сначала делал вид, что ничего унизительнее в жизни не видел, потом ударил лапой так резко, что шнурок исчез под ним вместе с частью достоинства Забини. — У него стратегия лучше, чем у половины аврората, — сказал Блейз, спасая пальцы. Джинни, сидевшая рядом с письмом о квиддичных тренировках, фыркнула. — Не льсти аврорату. — Ты предлагаешь сравнить его с профессиональными загонщиками? — Я предлагаю не проигрывать коту. — Это не проигрыш. Это переговоры с хищником. Живоглот вцепился зубами в шнурок и дёрнул так, что Блейз едва удержал равновесие. Джинни рассмеялась. — Переговоры идут не в твою пользу. — Пока. — Ты сказал это слишком уверенно для человека, у которого кот отнял верёвку. — Уизли, я богат. Я куплю новую верёвку. — Сильная позиция. — Наследственная. Живоглот унёс шнурок под кресло и оттуда смотрел на них как король маленькой, но убедительной страны. Драко держался дольше всех. Он относился к коту с уважительным подозрением, как к артефакту неизвестного происхождения, который Гермиона почему-то любит и поэтому нельзя сдать на экспертизу. Живоглот, в свою очередь, относился к Драко как к человеку с неправильной фамилией, но перспективной рукой. На третий вечер Гермиона нашла их в библиотеке. Драко сидел в кресле у окна с письмами на коленях. Живоглот лежал рядом, наполовину на его мантии, наполовину на подлокотнике, и урчал так громко, будто соглашался признать Малфоя временным подданным. Драко одной рукой читал письмо, другой машинально чесал кота за ухом. Гермиона остановилась. — Ты его гладишь. Драко не поднял глаз. — Он встал на мою мантию. — И поэтому ты чешешь ему шею? — Я веду переговоры. Живоглот перевернулся чуть ближе к его ладони. — Переговоры успешные? — Он пока не выдвинул окончательных условий. Гермиона подошла ближе и поцеловала Драко в висок. — Ты ему нравишься. — Это спорное утверждение. — Ты рад. — Это клевета. Живоглот громче заурчал. Гермиона улыбнулась. — Он подтверждает. Драко наконец поднял глаза. В них было то усталое, живое тепло, которое всё чаще появлялось на Комо и всё ещё каждый раз било её под рёбра. — Ты привезла чудовище. — Я привезла семью. Он посмотрел на неё долго. Потом снова опустил ладонь на рыжую шерсть. — Тогда пусть не ест мои письма. Живоглот зевнул, показывая зубы. Гермиона решила считать это согласием.

* * *

Полумна вошла в их дни так, будто в доме для неё давно было место, просто стул до сих пор стоял немного не там. Она не требовала внимания, не задавала лишних вопросов, не пыталась понять всё сразу. Утром могла сидеть у воды с чашкой чая и смотреть на озеро так внимательно, что даже Блейз переставал шутить. Днём исчезала в саду, возвращалась с травами, странными перьями или камнем, который, по её словам, "держал на себе чужое молчание и устал". Вечером спускалась в южную галерею и стояла перед стеллажами, не касаясь ни одного контейнера. Тео сначала терпел её присутствие как осложнение. Потом начал спорить. Потом стал прислушиваться, хотя делал это с таким видом, будто его заставляют пить плохо сваренное зелье. — Ты смотришь на нервы так, будто они должны извиниться за то, что существуют, — сказала Полумна однажды, остановившись у его стола. Тео не поднял головы. — Обычно я предпочитаю, чтобы всё, что мешает зелью работать, хотя бы объяснило своё поведение. — Тогда тебе понравятся маггловские книги. Они очень стараются объяснить поведение тела, даже когда тело врёт. Перо Тео замерло. Гермиона, сидевшая рядом, не шевельнулась. — Тело не врёт, — сказал Тео после паузы. — Оно реагирует. — Иногда это одно и то же. Если его долго учили отвечать не своим голосом. Тео медленно поднял глаза. Полумна смотрела на раскрытую схему, потом на контейнеры у стены. Свет от окна падал на её волосы, делая их почти прозрачными. — Это тоже не научная формулировка, — сказал он. — Я знаю. — Ты часто это делаешь? — Что? — Произносишь что-то, что невозможно использовать, но неприятно выбросить. Полумна задумалась. — Наверное. А ты часто сердишься, когда не можешь выбросить? Блейз, проходивший мимо с кофе, остановился. — Я принесу ещё чашки. Это обещает быть образовательным. Тео бросил на него взгляд, от которого слабый человек мог бы потерять аппетит. Блейз только улыбнулся шире. Гермиона смотрела на Полумну и Тео, на их странную, пока ещё колючую линию внимания, и чувствовала, как в доме меняется воздух. Не открытие. Ещё нет. Но южная галерея больше не казалась просто карантином. Она ждала вопроса, который будет задан иначе.

* * *

Письма из Хогвартса пришли в пятницу. Школа была восстановлена. Восьмой курс начинался первого сентября. Учебные планы, расписание, перечень предметов, список преподавателей, новые правила проживания для вернувшихся учеников, дополнительные консультации для тех, кто пропустил часть программы из-за войны. Всё было написано аккуратно, официально, сдержанно, в стиле Минервы Макгонагалл, которая умела признавать катастрофу, не позволяя бумаге развалиться от пафоса. Гермиона прочитала письмо дважды. Потом третий раз. Драко стоял рядом у окна. Солнце ложилось на его плечи, на светлые волосы, на руки, ставшие сильнее за эти недели. Он не торопил. — Ты рада, — сказал он наконец. Гермиона провела пальцем по строке с датой. — Да. Слово вышло странным. Не школьным. Не прежним. В нём не было той старой жадности до оценок, расписания, библиотек и правильных ответов, которой она когда-то прикрывала страх быть лишней. Эта радость была другой. Тяжелее. Взрослее. Хогвартс ждал их не как руина. Как школа. Как место, где придётся жить среди тех, кто помнил, кто молчал, кто боялся, кто ненавидел, кто спасал, кто опоздал, кто считал себя вправе войти без стука. Как начало в мире, который уже нельзя было вернуть в прежнюю форму. — На этот раз, — сказала Гермиона тихо, — я правда хочу учиться. Драко посмотрел на неё. — Грейнджер, ты всегда хотела учиться. — Нет. Раньше я хотела быть готовой. Он понял. Его пальцы нашли её пальцы у края письма, осторожно, без свидетелей, хотя свидетели всё равно были: дом, озеро, Живоглот на ковре, Полумна у двери с маленькой сумочкой, в которой помещалось слишком много внутренней жизни, Тео над схемами, Блейз с письмом, Джинни с квиддичным журналом и взглядом, уже направленным туда, где будут трибуны, ветер и "Гарпии". Гермиона сжала руку Драко. До первого сентября оставалась неделя. Комо шумело за окнами. Южная галерея ждала. Рон где-то в Англии думал, что в Хогвартсе у неё не будет порога. Гермиона смотрела на восстановленную дату в письме, чувствовала пальцы Драко у своих пальцев, слышала, как Живоглот недовольно шевельнулся на ковре, как Джинни в соседней комнате спорит с Блейзом о квиддиче, как Тео раздражённо требует у Норри ещё кофе, как Полумна тихо говорит с водой на террасе. Время не остановилось. Ей впервые за долгое время не хотелось его останавливать.