RETRO

Со двора подъезд известный Под названьем чёрный ход В том подъезде, как в поместье Проживает чёрный кот

Он в усы усмешку прячет Темнота ему — как щит Все коты поют и плачут Этот чёрный кот молчит.

Булат Окуджава.

«Песня про чёрного кота».

      Дазай с трудом разлепил глаза и поморщился от омерзительного чувства подступающей тошноты. Его мучило нечто, отдалённо напоминавшее похмелье. Мысли обрывались, как гнилые нитки, переносица болезненно пульсировала. На нём был вчерашний костюм, уже порядком измятый. Квартира, где он лежал, служила лишь временным пристанищем. В тусклом, бесцветном сумраке комнаты все вещи словно затаились, поблёкли.       Прошлой ночью он снова сорвался. Отвращение к себе и окружающему миру переполнило чашу терпения. Бессилие навалилось на него, притупив стремление тянуться к чему бы то ни было. Теперь внутри разливалась пустота, не приносящая облегчения. От вчерашней реальности осталось лишь конфетти из случайных событий: он где-то шлялся, кого-то пытал, с кем-то пил. А потом — темнота. Внезапно за спиной послышался шорох.       — Ну что, никчёмный, проснулся?       Эта презрительная интонация, этот устало-напряжённый голос… Чуя. Дазай ощутил, как внутри всё сжимается. Видимо, он позвонил ему вчера на автомате, чтобы не показываться подчинённым в убитом состоянии.       Осаму заставил себя повернуться. Накахара сидел на татами возле низкого окна, за которым кипела густая белая муть. Гибкие пальцы постукивали по бутылке минералки. Воспалённый взгляд Осаму приковался к воде.       — Помнишь что-нибудь? — Чуя приподнял бутылку, вынуждая Дазая смотреть ему в лицо. Тот разомкнул запёкшиеся губы, выдавив хриплое:       — Нет.       Свой собственный голос он слышал будто со стороны. Накахара тяжело вздохнул.       — Оно и к лучшему.       Каждый его жест резал Осаму сильнее ножа. Внутри клокотала тревога: он понимал, что здесь нет места слабости. Он не должен был, не имел права демонстрировать окружающим свои болевые точки. Но возможно ли притворяться сильным, когда душа выгорела до черноты? Когда его гениальный мозг перегревался настолько, что нарушалась координация и окружающий мир превращался в хаотичное месиво? Когда в голове, подобно заезженной пластинке, раз за разом крутился один и тот же мучительный вопрос: зачем ты, такой поганый, вообще появился на свет? Наученный горьким опытом, Дазай запретил себе анализировать своё внутреннее состояние: всё равно не сможет преодолеть блок в подсознании — на то оно и подсознание, что осмыслить его самостоятельно невозможно.       Облизав губы, он почувствовал солоноватый привкус крови и, коснувшись разбитого носа, спросил:       — Твоих рук дело?       Накахара вдруг оживился, холодом блеснули синие глаза.       — Не угадал, — равнодушный тон лишь усиливал ощущение внутренней пустоты в Дазае. — Ты сам вчера отверг мою помощь, когда я тебя из бара никакущего волочил. Заявил, что не «ссорился с гравитацией». Прошёл три метра — и поцеловался с фонарным столбом.       Дазай возненавидел себя за этот промах.       — Откуда ты меня забрал?       Чуя назвал адрес бара, который крышевала Портовая мафия. Дазай не удивился: где бы ещё подростку налили саке?       — Из «наших» был кто-нибудь? — уточнил он.       — Нет. Ты пил с какой-то блондинкой. Так мне доложили. Я её не застал.       Рассчитывать на благодарность при нынешних обстоятельствах было глупо. И всё же Чуя ждал хотя бы простого «спасибо». Ждал, разумеется, напрасно. Осаму выдавил бледную полуулыбку.       — Ясно. А теперь выметайся.       Он рассчитал правильно: разозлившись, напарник швырнул в него бутылкой. Боль от удара в живот он пережил, зато теперь мог наконец утолить жажду, не прибегая к унизительным просьбам.       — Неблагодарный кусок… — Чуя сдержался, стремительно поднимаясь на ноги. — На будущее: ещё хоть раз обратишься ко мне со своим «эй, рыжий, метнись за салфетками» — я тебе зубы выбью. Понял?       — Да-да. Проваливай уже.       Осаму попытался открутить крышку — тщетно. Руки тряслись мелкой дрожью. Чуя это заметил и вовремя подавил вспыхнувшее сострадание. Он знал: сейчас Дазай склонен отвергать любую помощь — слишком гордый сукин сын. Ночью ситуация была обратной. Бармен шепнул, что клиент мешал таблетки с алкоголем — может, антидепрессанты, а может, что похуже. Под утро, когда Чуя наконец дотащил безвольное тело Дазая до квартиры и повалил его на футон, того вдруг скрутило жуткой судорогой. В ту минуту Накахара подумал, что всё — его не откачать. К счастью, конвульсия быстро сошла на нет. Поразившись собственному испугу, он просто не смог уйти, опасаясь повторного приступа. Вряд ли Осаму помнил, как едва не захлебнулся пеной. В противном случае желчи из него лезло бы вдвое больше.       Чуя не стал задерживаться. Закинув графитовый блейзер на плечо, направился к выходу, но вдруг остановился, раздираемый противоречиями. Обернувшись, он увидел, как Дазай, приподнявшись на ослабших руках, бессильно привалился спиной к стене, зажимая бутылку между коленями.       — Тебе ни до кого нет дела, и слушать меня ты не станешь… — Чуя предвидел, что впоследствии проклянёт себя за эти слова. Самолюбие страдало ужасно. Осаму смотрел прямо на него. Чуя продолжил так же решительно, как начал:       — Мне хорошо известно, какой ты злопамятный ублюдок и лжец, тем не менее я напомню… — между бровями залегла напряжённая складка. — Тебе шестнадцать, Дазай. Продолжишь напиваться до отключки — сгоришь за год. Даже если ты всё для себя решил, имей совесть хотя бы не порочить репутацию Портовой мафии. Спившимся разложенцам не место в исполнительном комитете.       Губы Осаму пересекла широкая ухмылка. Подумать только: бывший пастырь «Овец», Накахара Чуя, непобедимый король гравитации, ярый противник мафии и волчьих законов тревожится о репутации самой кровавой организации города? До чего жалкое зрелище. Его так и подмывало съязвить на эту тему — жаль, настроение было не то.       — Принял к сведению, — он зажал крышку зубами и равнодушно пробубнил: — Пошёл вон.       — Да какого хрена, а?! — не выдержал Накахара. — Что с тобой происходит?       — Ничего особенного, — Дазай выплюнул крышку на футон. — Очередной рецидив.       — У тебя что… — насторожился Чуя, пронзив его своим острым взглядом, — мозги потекли?       — Ты не поймёшь.       Подтянув колени к груди, Осаму приподнял бутылку, помогая себе руками, слегка запрокинул голову и припал губами к открытому горлышку. Вслушиваясь в шумные, жадные глотки, Чуя вспомнил предостережение Липпмана: «Первый год в мафии — самый трудный. За это время большинство либо сбегает, либо ломается, либо создаёт проблемы — и тогда их устраняют». Конечно, это мнение не относилось напрямую ни к Дазаю, ни к самому Чуе, но, чёрт возьми, в мире, где правит насилие и ложь, психика даже самого крепкого мафиози нередко нуждалась в дозаправке.       — К твоему сведению, я не такой уж и дурак, — произнёс Накахара, когда Осаму, утолив жажду, вновь прислонился затылком к стене.       — Интересно, с чего ты это решил? — Дазай с блаженством сомкнул веки. Мучившая его тошнота постепенно отступала.       Чуя промолчал. Рассудив, что сказал достаточно, он развернулся и присел на выступ гэнкана, подхватив свои ботинки. Никакого звука, никакого движения за спиной. Именно эта тишина вдруг показалась ему неправильной. Слишком глубокой. Затянув потуже шнурки на итальянских красно-коричневых дерби с миндалевидным мысом, он хотел было подняться, и тут снова услышал голос:       — Почему ты остался?       Он бросил взгляд через плечо. В непроницаемых глазах Дазая простиралась непроглядная тьма, глубже любой из ночей в этом городе.       — Ты мог довести меня до квартиры и уйти. Но просидел до утра. Почему?       Когда Дазай повторил вопрос, в нём прозвучало уже не любопытство — что-то гораздо хуже. Чуя поднялся и расслабленным движением перебросил блейзер с одного плеча на другое.       — Это проверка или типа того?..       — Типа того, — подхватил Осаму прежде, чем он успел договорить.       Чуя непроизвольно дёрнулся — вернее, дёрнулись мышцы его лица. Однако он быстро совладал с мимолётной слабостью, понимая, что просто не мог чувствовать себя иначе рядом с Дазаем.       — Неужели не ясно? Если бы в твой пьяный мозг проникла идея броситься с крыши, или, скажем, воткнуть себе отвёртку в горло, меня бы замучили расспросами, — невозмутимо объяснил он. — Не горю желанием становиться последним, кто видел тебя живым.       — Воткнуть отвёртку в горло? — весело переспросил Дазай. — Не знал, что это вариант… Ну и фантазии у тебя, Чуя-кун.       Осаму улыбался слишком безумно. Чуя не реагировал — привык.       — Боюсь, ты, как всегда, пришёл к неверному выводу, — продолжил он уже серьёзнее. — Я напился не для того, чтобы легче было схватиться за отвёртку, а затем, чтобы свести этот риск к минимуму.       Он жутко побледнел. Когда Чуя посмотрел на его безжизненную физиономию, по коже пробежал мороз. Вперившись в трещину на потолке, Дазай напрасно пытался воззвать к своему цинизму. Там, где обычно начиналась шутка, сейчас было пусто. Положение его в это мгновение походило на положение человека, стоящего на краю моста, когда ноги уже слабеют, а между тем нет ни силы, ни твёрдости духа отскочить назад, отвести свои глаза от бездны свинцовых вод.       — Чего ты добиваешься? — ожесточился Накахара.       — Не знаю… — из горла Осаму вырвался сгусток нервного смеха. — Не знаю… Я не знаю, чего хочу…       — Тогда живи, пока не узнаешь, — сказал Чуя. — Это всё, что у тебя есть.       Около десяти секунд ничего не происходило. Дазай не шевелился и не моргал, словно персонаж видеоигры, поставленной на паузу. Чуя внимательно всматривался в него, пытаясь отыскать что-то человеческое. Наконец Осаму открыл рот и невнятно выдохнул:       — Ужасно много у тебя свободного времени, как я погляжу, раз понапрасну сотрясаешь воздух, — в его голосе звучала издёвка. — Коэффициент полезности твоего совета крайне низок. Купи лучше кубик Рубика и займи себя на ближайшие лет пять.       Резкий, почти звенящий хлопок двери эхом прокатился по комнате. Тишина — глубокая, вязкая — сомкнулась вокруг Дазая. Оставшись один, он вытер кровь под носом, пачкая бинты на запястье. Другой рукой лениво приподнял подушку. Холодный металл пистолета обжёг ладонь. Он проверил обойму. Как и ожидалось — ни одного патрона.       — Ещё бы шнурки спрятал… — вспомнив ярко выраженную досаду на лице напарника, он рассмеялся и вдруг поперхнулся воздухом.       Рухнув на футон, Дазай сжался в комок, заходясь сухим, рваным кашлем. Виски болезненно ныли, перед глазами плыло, а к горлу подкатил тугой ком тошноты. Он был не то чтобы уж совсем в беспамятстве всю прошлую ночь: у него было лихорадочное состояние, с бредом и кратковременными проблесками сознания. Совершенно очевидно, что накануне с ним случился припадок. Осаму редко обманывал себя: это он, а не Чуя подходил под определение «жалкий». Угрюмый невротик, склонный к саморазрушению, манипулятивный социопат с дырой в сердце.       Пальцы стиснули скрипучий пластик бутылки. Кашель утих. Дазай лежал на спине, слегка приоткрыв рот. Грудная клетка тяжело поднималась и опадала. Дрожь оставила его, но взгляд был пустым. Он хотел сделать новый глоток, но, вопреки этому намерению, ведомый каким-то неясным, демоническим порывом, поднял бутылку выше и начал выливать воду себе на голову. Волосы скользкими водорослями облепили лоб. Бинты потяжелели, плотнее стянув горло. Вода заливала полуприкрытые глаза, затекала в уголки губ, прозрачными струями ползла по скулам, стекая на футон. Он больше не улыбался — на улыбку просто не хватало сил.       После ухода Чуи тишина стала ощущаться совсем иначе. Сквозь её монотонное гудение ему мерещилась крадущаяся поступь неизвестности. Смерть ли за ним идёт? Жизнь ли? В сущности, это было не столь уж важно. Даже если бы сам Будда переступил порог его квартиры, он едва ли пошевелил бы пальцем.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Стоял ясный летний день, и всё вокруг: редкие деревья, зеркальные многоэтажки, затянутые смогом эстакады — радостно раскинулось под лучами благосклонного солнца. Всё улыбалось как-то слепо, доверчиво и непостижимо приятно, и та же неопределённая улыбка озаряла лица людей.       Мико шла по тротуару, рассеянно вчитываясь в развёрнутую брошюру. Её белое платье в морском стиле чуть ниже колена с синим матросским воротником выглядело каким-то несовременным, старомодным. Округлые подплечники расширяли верх корпуса, создавая выразительный контраст с узкой талией. Взбитые, точно пена, каштановые локоны, подкрученные внутрь, невесомо касались шеи, а белая шляпка с опущенными полями из тончайшего белого шантунга плотно облегала голову, защищая глаза от слепящих лучей. От неё веяло тонким ароматом духов — сладкой вишней и терпкой корицей. В походке и движениях не было заметно ни малейшей торопливости, на щеках пылал свежий румянец.       — Близится гавайский фестиваль, — обратилась она к идущему рядом другу, не отвлекаясь от брошюры. — Программа весьма приличная. Обещают танцы, коктейли с зонтиками. Найдёшь время?       — Ничего не обещаю, — Чуя вынырнул из пучины суетных размышлений, — но звучит заманчиво…       Наброшенная поверх свободной майки зелёная олимпийка, кеды Converse с нашивками NASA и синие джинсы делали его похожим на хулигана из какой-нибудь дворовой шайки. Лишь непривычно прямая, собранная осанка выдавала перемены, произошедшие с ним за минувший год. Даже приучившись носить перчатки, он по-прежнему машинально прятал руки в карманы.       — Недавно на барахолке урвала шикарную юбку, — милое воркование девушки органично вплеталось в окружающий гомон. — Красную, в крупный белый горох — у Брижит Бордо была похожая. Гавайский фестиваль, по-моему, самое подходящее для неё место.       — А вечернего платья у тебя нет?.. — как бы невзначай поинтересовался Чуя.       — Извини, ты что-то спросил? — она не расслышала из-за шума машин.       — Может… — Накахара невольно понизил голос, словно их могли подслушать, — сходим в оперу?       Мико отвлеклась от брошюры. Серо-голубые глаза глядели на него с лукавым прищуром и явным любопытством.       — С каких пор тебя интересует опера?       — Считай, что с этой минуты, — отозвался Чуя, не оборачиваясь, глядя вперёд на мигающий светофор.       — Поразительно… — в сердце девушки затрепетал интерес. — Кого из классиков ты уже знаешь?       — Ну, Верди, Гуно… — начал перечислять он. Под грузом новых впечатлений, чуждых его прежнему образу жизни, Чуя чувствовал себя неловко и как будто стеснялся обретённых знаний. Уму непостижимо, какие он стал читать книги, с такими длинными названиями и сложными кандзи.       — У Верди слышал «Травиату», ещё «Трубадура» и «Дона Карлоса». А у Гуно только «Фауста».       — «Травиата» — это совершенство от первой до последней ноты, — пламенно подхватила она, опуская брошюру. — Я впервые услышала арию Виолетты в четыре года. По телевизору в тот день транслировали концерт из парижского Гранд-опера́. Старая, чёрно-белая запись. Выступала Мария Каллас. Мне, ребёнку, было не понять, о чём поёт красавица-иностранка, но действительно ли слова имеют такое значение, когда речь идёт о музыке?       — Да, — Чуя кивнул. — Оперу понимаешь без слов.       Мико оставалось лишь гадать, кто именно в Портовой мафии занимался просвещением молодняка. У неё, впрочем, имелись определённые подозрения. Французы в таких случаях говорят «cherchez la femme».       — И когда ты успел всё это послушать?       — Вечерами… — он запнулся, отсекая ненужные подробности. — Иногда ночью.       — Никогда не видела оперу вживую, — призналась девушка, уже совсем иначе смотря на него. — Поедем на машине?       — Да ну! — поморщился Накахара. — Ненавижу ездить на заднем сидении. В этих ублюдочных машинах я как сутенёр.       Она подняла руку и мягким, благосклонным жестом коснулась непослушных рыжих кудрей, собранных в низкий хвост на затылке. Чуя стал отращивать волосы, что придавало ему весьма благородный вид.       — Для сутенёра ты всё-таки слишком милый.       — Убойный комплимент! — усмехнулся тот, ободрённый её положительным ответом. Достигнув пешеходного перехода, Чуя добавил: — Тогда на воскресенье ничего не планируй.       Улыбнувшись, она неожиданно спохватилась, слегка постучав пальцем по его плечу:       — Только надень что-нибудь сиреневое. У меня платье сиреневое, других нет... Мы должны выглядеть гармонично вместе.       Он бросил на неё быстрый взгляд — слишком мимолётный, чтобы его можно было перехватить, но достаточно выразительный. В нём читалась благодарность за отсутствие лишних вопросов. Она принимала происходящие с ним перемены как нечто само собой разумеющееся и не пыталась заглянуть ему в душу глубже, чем он сам готов был открыть.       Мико снова развернула брошюру. Они прошли некоторое расстояние в тишине, подстраиваясь под общий ритм улицы. Светофор сменил цвет, и поток людей двинулся вперёд. Чуя ощущал, что между ним и этой девушкой есть связь. Может, дело в ретроградном Меркурии — он не мог сказать наверняка, но что-то между ними всё время пробегало. Проходя мимо ломбарда, Мико приостановилась. Витрина переливалась огнями, и она невольно задержала взгляд на драгоценностях.       — Нравятся? — спросил Чуя напряжённо. Внутри поднималось отвращение, которое трудно было преодолеть.       — Они привлекают меня не больше, чем скульптуры Родена или полотна Рубенса, — ответила она, заворожённая сверкающими украшениями. — О гении художника судят по его творениям. Мне нравятся мастера старой школы.       Мико навела палец на витрину, не касаясь стекла. Там, куда она указала, на чёрном бархате, лежала антикварная брошь эпохи модерна — в оправе из белого золота, усыпанной бриллиантами, с огромным сапфиром весом под девяносто карат.       — Взгляни на этот кашмирский сапфир, — её голос заколыхался тёплыми, взволнованными нотами, — он восхитителен — в цвет твоих глаз…       Внутри неё беспрерывно циркулировала какая-то могущественная сила. Чуя наблюдал краешек её светлой улыбки — это была редкая улыбка, пожалуй, хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать, сколько раз за всю жизнь довелось ему увидеть такую. Рядом с ней он чувствовал себя исключительным, сознавая при этом, что не заслуживает никакого особенного к себе отношения. Хмыкнув, Чуя сделал шаг ближе — их отражения в витрине почти соприкоснулись.       — Забавно, — произнёс он с мрачной иронией, — большинство людей видят здесь прибыль.       — А что видишь ты? — Мико повернулась к нему.       Задержав цепкий взгляд на её кротком лице, он непроизвольно стиснул руки в кулаки, не вынимая их из карманов, и сдержанно произнёс:       — Кровь.       Отвернувшись от слепящего блеска камней, Накахара тяжёлым шагом проследовал дальше по тротуару. К своим девятнадцати годам Мико уже усвоила: мужчины ненавидят, когда их жалеют. Не единожды она задумывалась о том, что отношения с Чуей следовало прекратить ради собственной безопасности. Но вера в спокойную жизнь давно покинула её сердце. Пусть всё идёт так, как идёт. Отказаться от него она всё равно не сможет.       Оживлённая набережная, раскинувшаяся напротив бухты, была вымощена гладкой бетонной плиткой. На полукруглых скамейках вперемешку сидели студенты, школьники в форме, родители с детьми. Над толпой пестрели зонтики и широкополые панамы. Расстелив брошюру на верхней ступени лестницы, ведущей к лазурной воде, Мико села на неё, стараясь не испачкать платье. Чуя, скинув олимпийку, пристроился рядом.       Силуэты белоснежных зданий с яркими голубыми окнами, похожие на курортные отели, сливались с бледно-матовым небом. Солнце играло на бортах движущихся вдали кораблей и лодок весёлым, тёплым блеском. Красиво летели по волнам маленькие яхты, окрылённые косыми парусами — настоящие птицы. Раскинувшаяся морская гладь манила и звала, пробуждая жажду движения и простора. Втянув в лёгкие солёный, свежий воздух, Мико чуть приподняла плечи и опустила их на шумном выдохе. Ей начинала нравиться Йокогама с её красочными, сулящими самые неожиданные повороты судьбы улицами, с ласкающим взор нескончаемым калейдоскопом людей и машин, благоухающими розариями и переменчивой погодой. С приходом лета в сердце девушки начало крепнуть хорошо знакомое прежде чувство: жизнь продолжалась, начинался новый виток. Вдалеке, над районом Минато Мирай, возвышалось колесо обозрения, напоминавшее огромный пластиковый диск, утыканный швейными булавками.       — Ты катался хоть раз на этом колесе? — спросила она, снимая босоножки и опуская босые ноги на нижнюю ступень.       — Нет, — ответил Чуя, взглянув в том же направлении. — Выглядит скучно.       — Вот странно, — задумчиво протянула девушка. — Кого ни спрошу, никто не катался.       — Оно ведь для туристов, — заметил Накахара. — Местных такие вещи мало интересуют, — он снова посмотрел на неё. — Хочешь прокатиться?       — Я… — она явно собиралась сказать что-то важное, но почему-то оборвала себя на полуслове, ограничившись сдержанным: — Думаю, не стоит.       Мико слегка опустила голову. Тень от полей шляпы погасила блеск водянистых глаз.       — Слишком высоко для тебя? — Чуя сам удивился своему вопросу.       Её улыбка неожиданно потускнела, хотя и не исчезла полностью, удержавшись в уголках губ.       — Просто не могу, — повторила она.       На лице у неё всегда было написано: «Всё могу, всех люблю, всё нравится». Однако сейчас она явно прилагала усилия, чтобы скрыть волнение.       — Тебе нечего бояться, — решительно произнёс Накахара. — Кто я, по-твоему?       — Хранитель гравитации, знаю, — она взглянула на него с привычным выражением благодарности. — Дело не в тебе… Я просто не могу. Не знаю, как объяснить.       У Чуи было только одно предположение, откуда в ней вдруг взялся подспудный страх высоты. Чёртов Осаму Дазай едва не отправил её в полёт с утёса минувшим летом. Если причина действительно в этом, тогда он и правда ничего не мог сделать.       — Ты не пробовала обращаться к мозгоправу? — осторожно спросил он, боясь ранить её ещё сильнее.       — Пробовала. Поэтому я до сих пор с тобой, — сложив руки на коленях и немного поразмыслив, она задала встречный вопрос: — А тебе никогда не хотелось кому-нибудь выговориться?..       Чуя горько усмехнулся. Он качнул головой и отвернулся в сторону воды.       — Если бы я рассказал психиатру о своих загонах… — пробормотал он, — меня бы упекли в такой глухой домик, где кричи не кричи — никто не услышит.       Подул лёгкий бриз, всколыхнув матросский воротник на платье Мико и подхватив её тихий смех.       — Это хорошо, что мы ещё можем смеяться над такими вещами… — в её голосе звучала светлая печаль, переплетённая с твёрдой верой.       — А что остаётся? — Чуя вспомнил непроницаемую физиономию Дазая, от одного взгляда на которую становилось тошно. — Проще высмеять боль, чем прятаться от неё.       Он старался не размышлять о своей жизни и не думать о том, сколько контрабандистов в эту минуту причаливает к берегу, и не выискивать зорким взглядом «те самые» корабли. А ведь он безошибочно отличил бы, какие из них везут в порт наркотики, а какие — оружие. Тёмная сторона города оставалась скрытой от обывателей, и это заставляло Чую немного им завидовать. Да, судьба била его и ломала, что-то навсегда осталось там — в начале пути. Он уже не мог повернуть всё по-другому и понять, что же было безвозвратно утрачено. Но именно теперь, после всех пережитых потрясений, он стремился обрести надежду на лучшую долю.       — Если вдруг передумаешь…— произнёс он после долгой паузы, — я подниму нас так высоко, что никакое колесо не понадобится.       Румянец на её щеках обозначился ярче. Она ослепительно улыбнулась.       — С тобой я и так достаточно высоко.       Чуя фыркнул, отмахнувшись от комплимента. Прикрыв глаза, он отклонился назад, опираясь руками о нагретую солнцем плитку. Игривый ветерок пробирался под майку и шевелил лёгкую ткань. Ему казалось, будто щекочущая, нежная паутина мягко и лениво окутала всё его тело, лаская беспокойную душу.       Мико смотрела на умиротворённое лицо друга, на худые, но крепкие руки с рельефными мышцами, на ладони в перчатках, на длинные ресницы с рыжеватыми кончиками — и думала, что ей, вопреки невзгодам, всё же удалось постичь смысл счастья. Счастье — это когда тебя понимают.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Большой зал оперы утопал в малиновых полутонах. Среди зрителей не было слышно ни шороха, ни вздоха. Вечер, лукавый маг, опустил бархатную завесу тайны, и подмостки сцены превратились в лестницу к небесам, где светлоокие тэннины пели гимн красоте, молодости и любви. Рассеянный свет софитов скользил по начищенным до зеркального блеска ботинкам Чуи, окрашивал его шевелюру в багрово-золотистые тона, мерцал на платиновой булавке collar pin, приподнимавшей узел сиреневого галстука, и на платиновых запонках, скреплявших широкие «французские манжеты» белоснежной сорочки. Чёрный костюм-тройка с приталенным жилетом был элегантно застёгнут на верхнюю пуговицу. Прежде он не щеголял перед Мико такими нарядами: они слишком явно подчёркивали его сомнительный статус, которым не хотелось кичиться. Но оказалось, что он нравится ей в любой одежде, ведь даже в дорогом костюме он оставался самим собой.       Чуя видел, что она вся во власти эмоций, с которыми не в силах совладать: в томных глазах-омутах теплилось какое-то гипнотическое сияние. Нежный серо-сиреневый жоржет, словно дымка, окутывал её фигуру. Пальцы, как в полусне, перебирали тонкую цепочку отделанного бисером минодьера.       Солистка Императорского театра исполняла арию Сервилии из одноимённой оперы Римского-Корсакова. В роскошном платье, расшитом то ли лепестками роз, то ли экзотическими перьями, она походила на диковинную, пугливую птичку. Снизу, из оркестровой ямы, лилась необыкновенная мелодия, мелькали блестящие смычки, заходилась нежным плачем виола. Сладко опьяняющее чувство в груди шептало, что этому обворожительному действу — сплетению звуков и голосов — не будет конца.       Находясь под сильным впечатлением от живой музыки, Накахара как никогда остро чувствовал усталость. Наверное, каждый, кто впервые попадает в оперный зал, переживает нечто подобное. После антракта напряжение в груди только усилилось. Чуя не выдержал:       — Не знаю, как ты, а я уже собственных мыслей не слышу, — шепнул он, не отводя глаз от сцены. На смену юной дивы из-за кулис вышел статный солист во фраке, наполняя залу первыми звуками озорной арии Фигаро. Мико быстрым, упругим движением схватила его за предплечье.       — Пойдём…       Чуя даже немного растерялся и недоверчиво уставился на неё, замечая слабый отблеск улыбки на бледно-розовых губах.       — Ты серьёзно?       — Да, пойдём, — тихо повторила девушка, выражая видимую готовность подняться. — Пора восстановить силы.       — Ты чудо.       Перехватив её руку, Накахара тут же вскочил, выпрямившись, как стрела. Лучшего завершения вечера он и пожелать не мог. Ковровая дорожка заглушила их торопливые шаги. В этом было что-то особенно романтичное — сбегать в полумраке под аккомпанемент оркестра. Они будто выбирались из дрёмотного тумана, который ложился на плечи приятным ознобом, как дыхание Эола.       Публика осталась равнодушна к дезертирам. Лишь одна пара бесстрастных глаз наблюдала за ними с балкона сквозь стекло серебристого бинокля. Дазай умел становиться невидимкой, если того требовали обстоятельства. Ни одна душа — ни зверь, ни человек — не почувствовала бы его присутствия. Он мог уйти от любой погони и выследить кого угодно. Чуе повезло, что сегодня за ним наблюдал именно Дазай, а не наёмник из вражеской организации. Как легкомысленно с его стороны было повсюду таскать за собой хрупкого человечка — потенциальную мишень для мести обиженных им противников. Ну не дурак ли?       Опустив бинокль, Осаму подался вперёд и со скучающим видом сложил руки на лакированных перилах. Как жаль, что он не мог прикончить их обоих. Смерть Чуи наверняка пришлась бы не по вкусу Мори-сану, а избавиться от Мичико не позволял здравый смысл. Всё её преступление заключалось лишь в том, что она носила его фамилию. Дазай никогда не был сторонником бессмысленного кровопролития. Кроме того она оставалась частью его прошлого, память о котором — мука жизни.       Внезапно Дазай понял одну поистине фантастическую вещь: если он всё ещё бережёт крупицы своего прошлого, стало быть, ему не всё равно. Значит, он всё ещё способен что-то чувствовать. Осаму выходил из детства и вступал во взрослую жизнь с разбитым сердцем, рухнувшими иллюзиями и потерянной нравственностью. Более скверного старта сложно даже представить. Надежда, как змея, украдкой вползла в расчётливое сердце, дразня несбыточным желанием. Она уничтожила ложное хладнокровие, рассеяла обманчивый покой. Эта надежда могла принести ему как освобождение от одиночества, так и величайшее разочарование.       У него закружилась голова. Опираясь на перила, он поднялся на ноги и тенью скользнул к дверям, оставив бинокль в кресле. Не надежда причиняла ему страдание, а сомнение: существует ли на свете человек, которому он смог бы довериться и который доверился бы ему? Вряд ли. Когда-то он уже пытался идти по пути добродетели. У него была подруга, были мечты, были дни, наполненные радостью. И вот — всё суета.