RETRO

Я люблю тебя злого, в азарте работы,

В дни, когда ты от грешного мира далёк,

В дни, когда в наступленье бросаешь ты роты,

Батальоны, полки и дивизии строк.

Я люблю тебя доброго, в праздничный вечер,

Заводилой, душою стола, тамадой.

Так ты весел и щедр, так по-детски беспечен,

Будто впрямь никогда не братался с бедой.

Юлия Друнина.

      Поздний вечер сентября. Балкон в гостиной был открыт, но кружевная тюль едва трепетала. Мико не любила раннюю осень в Японии, когда изнуряющий зной сменяла липкая духота. Распахнув стеклянные дверцы шкафа, она пробежала взглядом по корешкам книг и журналов, раздумывая, что бы полистать перед сном.       Вдруг сквозь монотонный гул кондиционера прорезался короткий сигнал SMS. Мико взяла телефон. Писал Осаму — из сообщения стало ясно, что он стоял под окнами её дома. Приподняв москитную сетку, она шагнула на балкон. Даже с третьего этажа она сумела разглядеть неестественно беззаботную улыбку на губах возлюбленного, тот приветливо помахал ей рукой. В этот момент пришло второе сообщение:       «Пойдём любоваться луной? Завтра уже Цукими!»       Мико запрокинула голову. Какая луна? Небо сковывали тучи, и парило, как перед дождём. Что побудило Дазая явиться к ней в столь поздний час? Ему хорошо известно, что она встаёт на работу в половине четвёртого утра — на три часа раньше любого офисного сотрудника. Телефон вновь завибрировал, усиливая тревожное чувство.       «Пожалуйста, спускайся. Ты мне нужна».       Мико помедлила всего мгновение, глядя на погасший экран. Затем быстро набрала ответ:       «Скоро буду, мсье».       Покинув балкон, она по привычке заперла шкаф на ключ на случай землетрясения. В гардеробной стянула с головы бигуди и отыскала платье из кремового маркизета — то самое, свободного кроя с заниженной талией, которое сшила ещё зимой. Вставки из ажурного белого тюля на боковых срезах подчёркивали строгий прямоугольный силуэт, скрывающий округлые формы.       Она вышла во двор. Пусто, ни души. Только вдалеке, под сенью развесистого граба, топтался бесприютный голубь, но и он вскоре улетел. Прошептав нежные слова приветствия, Осаму взял возлюбленную под руку и повёл к воротам, заодно кивнув на прощание консьержу на проходной.       Они неспеша побрели по улице, мимо пока ещё зелёных деревьев, заборов, столбов линий электропередач. Провода чёрными штрихами переплетались на фоне стального неба. Платье Мико отражало свет фонарей и казалось живым, покачиваясь на теле при каждом шаге. Дазай сохранял молчание, наблюдая, как она, по обыкновению, созерцала окружающий пейзаж, как всматривалась в светящиеся окна, пытаясь разгадать, какие страсти кипят за жёлтыми квадратами рам, какие человеческие секреты они таят в этот душный осенний вечер.              Их окружало таинственное беспокойство, которое всегда чувствуется на переломе года. Ласточки уже улетели, в городских клумбах распускались первые хризантемы. Особое чувство эфемерности возникало при взгляде на увядающие травы, что отражало «печальное очарование» моно-но аварэ. Мико ждала, когда Дазай заговорит, но он всё не решался. Вот уже и перекрёсток миновали, а он по-прежнему молчал.       — Что с тобой, милый? — она подняла руку и взволнованно коснулась ладонью его щеки.       Дазай остановился, и она замерла вместе с ним. Несколько тягостных мгновений он задумчиво смотрел на неё, после чего привычно вскинул плечами, как будто стряхивая с себя чьё-то порабощающее давление.       — Ничего такого, что могло бы тебя всерьёз обеспокоить, — он тронулся с места, и они вновь поплелись по улице, разгоняя влажный, плотный воздух. — Мне не спалось, и я решил выйти на улицу, посмотреть на людей. Долго таскался по городу без цели, пока не заметил, что направляюсь в сторону порта. Ноги сами повели, представляешь? Так вдруг паршиво стало…       На его лице выразилась жалкая усмешка.       — Это нормально — оглядываться назад, — Мико окинула взглядом поникший профиль возлюбленного, чуть сильнее стиснув пальцы на его предплечье. — Из прошлого люди черпают силы. Даже очень тёмное прошлое иногда подбрасывает спасательный круг. Если тебе есть что забрать из старой жизни — забери это. Забери и подведи под новые убеждения.       Она ненадолго замолчала, но тут же, словно в противовес собственной серьёзности, тихо прыснула.       — Мне кажется, ты просто устал, милый… Общество утомляет тебя. Не хочешь попроситься в отпуск?       Осаму хмыкнул и покосился на неё из-под опущенных ресниц:       — Можно подумать, Куникида этому обрадуется…       — Он нравится тебе? — неожиданно спросила она, ожидая его зрелой оценки спустя год работы в агентстве.       — Кто? — Дазай даже растерялся. — Куникида-кун? — он на мгновение задумался. — Идеалист во всех отношениях, непоколебимый и несгибаемый. Я был уверен, что между нами пропасть… Столкнись мы три года назад, он без сомнения объявил бы меня своим заклятым врагом. Я до сих пор опасаюсь, что он вцепится мне в горло, узнав правду о моём прошлом. А вообще Куникида… неплохой парень.       — Это первый раз, когда ты при мне восхищаешься другим человеком, — заметила Мико, тронув его подбородок в знак искренней похвалы.       Улыбка Дазая потеплела от этого жеста.       — В самом деле. Поразительно, что меня впечатлил именно идеалист… Когда-то я ненавидел поступать правильно и презирал тех, кто делает это слишком усердно.       Размышляя над своим положением, Дазай пришёл к выводу, что многое пережил за последнее время. В былые времена, когда он приказывал кому-то «подпрыгнуть», его спрашивали только о том, как высоко. Но в детективном агентстве правом голоса обладали все сотрудники. Их чувства весили не меньше его собственных, и ему, прожжённому эгоисту, приходилось с этим мириться. Судя по всему, он действительно немного устал от необходимости держаться в рамках. В нём всё ещё ворочались обрывки ночи. Мико ощущала это так же остро, как тяжесть прожитого года.       — Ты ведь не жалеешь?..       — Жалею, — признался Осаму. — Иногда. Не о том, что ушёл, а о том, сколько всего сломал прежде, чем решился, — он усмехнулся, но уже без прежней горечи. — Я смотрел на общество с презрением, даже не пытаясь понять его. А теперь… — он будто удивлялся собственным мыслям, — теперь меня волнует, что подумает обо мне идеалист и как не забыть заплатить налоги до конца месяца.       Мико склонила голову ему на плечо, подстраиваясь под его плетущийся шаг.       — Оказывается, ты всё-таки способен быть ответственным. Неужели тот внушительный штраф за три просроченные квитанции так быстро воспитал в тебе чувство гражданского долга?       Осаму лишь фыркнул.       — Не совсем. Это сделал пристав, когда явился в агентство с повесткой в суд. Куникида-кун жутко разозлился: кричал, что я позорю звание детектива.       — Не расскажешь, где ты взял такую сумму?       Когда Осаму повернул к ней голову, в его взгляде мелькнула привычная озорная загадочность.       — Видишь ли, в своё время я приобрёл небольшой виноградник в Авиньоне…       Мико тут же подняла взгляд, пытаясь уловить подвох в его словах.       — Я почти уверена, что ты сейчас шутишь.       — Нисколько.       — Тогда это ложь.       — Вовсе нет, — Дазай рассмеялся. — Держать сбережения на банковском счёте или в облигациях крайне недальновидно: рано или поздно инфляция прикончит их. Зато «пьянящие инвестиции» гарантируют доход в долгосрочной перспективе. Кроме того, в этом есть определённая доля романтики. Когда-нибудь мы отправимся в путешествие по Франции, и я покажу тебе свои скромные владения. Запах цветущего винограда, свежесть прованского утра и горячая кровь в сердце вскружат нам головы похлеще любого вина — вот увидишь.       — Когда-нибудь… — Мико слабо улыбнулась, — когда-нибудь и Фудзи-сан проснётся.       — Ты тоже на это надеешься? — мечтательно воскликнул Осаму. — Представь: улицы, некогда заполненные людьми, превращаются в молчаливые руины. Нас накроет вулканическим пеплом, и мы умрём, держась за руки, как влюблённые из Помпей!       Ответа не последовало. Мико не находила ничего забавного в том, чтобы иронизировать над трагедией, и предпочла уйти от неприятного разговора. Улица постепенно редела. Всё меньше прохожих попадалось на пути. Дорога проходила мимо готической часовни Яматэ. Стрельчатый витраж сиял глубокими синими и рубиновыми оттенками.       Рядом — кладбище. Кресты, кресты, памятники. Они тянулись ровной шеренгой. За приземистой изгородью покоились останки многочисленных торговцев, дипломатов, миссионеров и военных, начиная с эпохи Мэйдзи. Днём здесь ощущалось глубокое дыхание времени, но с наступлением ночи надгробия производили отталкивающее впечатление.       В какой-то момент Дазай приотстал, исчезнув из поля зрения. Оглядевшись, Мико обнаружила его возле мемориальной доски у ворот.       — Идём. Не стоит беспокоить усопших.       Осаму отвлёкся от изучения иероглифов и слегка приподнял брови.       — Мёртвые лежат глубоко в земле и ничего не слышат. Им всё равно.       Мико настойчиво потянула его за локоть.       — Идём, — повторила она, не оставляя ему выбора.       — О! — в янтарных глазах вспыхнул интерес. — Боишься темноты, верно?       Мико промолчала. Дазай насмешливо поглядел на неё.       — Когда страшно, начинаешь видеть то, чего нет, — заметил он в привычной философской манере, пытаясь подбодрить её.       — Но кое-что всё-таки есть, — без колебаний ответила Мико, задумчиво вглядываясь в темноту.       У них никогда не доходило до крупного спора, до сцены, до размолвки. Осаму и не действовал круто, не выказывал право на её авторитет. Она верила в незримую жизнь вокруг: призраков, духов, разные удивительные вещи. В ней естественным ходом развивалась сильная и своеобразная личность, и он никогда бы не позволил себе относиться с пренебрежением к её мировоззрению.       Они прошли улицу до конца и оказались у запертой калитки центрального парка America Yama. Справа, под окнами скучных домов-коробок, теснились припаркованные автомобили. Слева, огибая кладбище, вниз сбегала отлогая лестница, укрытая темнотой. Осаму потянул возлюбленную именно туда, дерзко улыбаясь, будто приглашая в маленькое приключение.       Их сразу окутал сырой застывший мрак. Мико держалась ближе к стене, ограждавшей земляной вал, поросший сорной травой и деревьями. Густые кроны поглощали свет улиц, а высокие корни, пробиваясь из грунта, ломали верхние ряды каменной кладки. Могилы в этой части кладбища выглядели заброшенными: заросшие бурьяном, они жались вплотную к изгороди, словно пытаясь отодвинуть её и выползти на ступени. Но вот впереди показался слабый огонёк — отблеск одинокого фонаря.       — Это самое подходящие место! — неожиданно громко произнёс Дазай, театрально всплеснув руками, отделяясь от возлюбленной и убегая вперёд.       — Ты совсем спятил? — Мико встрепенулась. — Замолчи, Осаму, хочешь, чтобы нас арестовали?       — Никто нас не арестует, — отмахнулся он, останавливаясь у фонарного столба. — Ну же, иди ко мне. Я жажду объятий.       Он поманил её к себе.       — Я не хочу тут стоять, давай уйдём...        Подав руку, Мико с беспокойством взглянула на зелёный, окружённый белым штакетником двухэтажный дом в конце спуска, опасаясь разбудить жильцов.       — Раньше такие места казались мне единственно честными, — признался Дазай, сделав вид, что не расслышал её просьбу, упиваясь окружающей обстановкой. — Здесь всё либо тонет в веках, либо остаётся нетленным благодаря тем, кого приводит сюда привычка. Образ покойника живёт в этом мире до тех пор, пока кто-то из живых ещё помнит о нём. Я стремился к обратному… Хотел кануть в вечность насовсем, чтобы после меня не осталось даже памяти, — он смотрел на неё долго, внимательно, будто заново выстраивая её образ. — А сейчас у меня появился выбор. И, как ни странно, это самое тяжёлое.       Почему-то зябко, неуютно стало у неё на душе; не тревожно, а именно неуютно, не то от близости печальных надгробий, не то от внезапно поднявшегося ветра. Листва зашумела, с неба упали первые крупные капли дождя.       — Ты не обязан решать всё прямо сейчас, — сказала она, не обращая ни малейшего внимания на непогоду. — К чему этот разговор?       Дазай опустил руку в карман пальто, и в следующее мгновение с отчётливым щелчком над ними раскрылся большой зонт. На внутренней стороне купола Мико разглядела репродукцию картины Шагала: облачённый в чёрное юноша держал за руку девушку в розовом платье, парящую над зелёным лугом, точно птица.       — Oh, mon Dieu… — не сдержалась она. Краски напоминали стекло в калейдоскопе, смещаясь и теряя симметрию. — Какая прелестная вещица…       — Выходит, я сделал правильный выбор, — Дазай сдержанно улыбнулся и передал зонт ей. — Теперь он твой.       Приняв подарок, Мико высоко приподняла руку, чтобы спицы не касались его макушки.       — Хочу спросить тебя, милая…       На мгновение расчётливое сознание Осаму затуманилось, словно и туда проникла холодная пелена дождя.       — Ты так много говоришь о любви, так много мне прощаешь, что я не мог не задуматься: где же заканчивается твоё сердце и начинается рассудок. Скажи, — он смотрел на на неё неподвижными, тёмными глазами без блеска, — если обстоятельства вынудят меня вернуться в Портовую мафию... если мне снова придётся стать тем, кем я был, что с нами будет?       Этот вопрос отозвался в Мико жгучей болью, почти физической. Но ожидаемого страха она не испытала. Наверное, потому что такой исход казался ей немыслимым.       — В этом случае тебе стоило бы предупредить меня, — она чуть отстранилась, не понимая, откуда вдруг взялась эта болезненная бледность на его лице. — Всё хорошо, пока ты понимаешь, что делаешь. Но неведение… неведение хуже всего. Ты не можешь обращаться со мной как с жертвенным бараном. Моё сердце не настолько здорóво. Если в тебе осталась хоть капля человеческого достоинства, ты не уйдёшь, не объяснившись, — прервавшись на долю секунды, она продолжила сочувствующим голосом: — Тебя мучает неопределённость, Осаму. Но, послушай: не дай разубедить себя. Даже если другие сомневаются, не верь им, потому что быть детективом — это твоё. Ты на своём месте.       В её речи, даже при чудовищной сентиментальности всего момента, мелькало что-то смутно знакомое — обрывок ускользающего ритма, особенная интонация, которую он будто уже когда-то слышал. Дазай поймал себя на мысли, что его страшно злит эта искренность. Он взял возлюбленную за руку и потянул на себя. Тяжесть его ладони растеклась по её затылку, и она невольно нахмурилась, предчувствуя начало чего-то странного.       — Знаешь, какое качество я ценю в женщинах больше всего?       Шёпот прозвучал почти ласково, но от него по телу Мико пробежали мурашки. Отстранившись, он дал ей мгновение, чтобы обдумать ответ, и тут же безжалостно оборвал зарождающуюся мысль:       — Послушание…       Его взгляд лип к ней, как грязь, от которой невозможно отмыться.       — С легкостью делать то, что другим трудно, — это редкий талант. Не будь гениальность проклятием, я бы даже гордился собой, — он усмехнулся с каким-то обречённым смирением. — Талант убеждения, на мой взгляд, куда ценнее. Вот почему я никогда не был привередлив в выборе женщин: для меня не существует понятия «идеал». Я могу переделать под себя любую.       В его мятежной душе шла изнуряющая борьба. Привычка обесценивать чужую доброту укоренилась в нём так глубоко, что без ответного удара он уже не мог до конца ощущать себя хозяином своего разума. Что-то сжимало ему горло, и он терялся в противоречивых желаниях.       — С тобой я сорвал джекпот, милая, — продолжил Осаму, крепко удерживая её лицо. — Ты нуждалась в доработке меньше всех.       В этих словах не было ни похвалы, ни нежности, а только холодная оценка. Зонт в руке Мико покачнулся, когда она попыталась сбросить его ладони.       — Опомнись, прошу тебя… Ты не понимаешь, что говоришь…       Дазай перехватил зонт и небрежным движением повесил его на плафон фонаря. Ливень обрушился на них мощным потоком. Сердце Мико гулко ударилось о рёбра. Она не успела вздохнуть, как он запрокинул ей голову и, прижав к своему плечу, поцеловал. Эта навязанная силой близость укрепила в ней уверенность, что она никуда не денется.       В этом сумрачном, качающемся мире его жадный рот раздвинул её нежные губы, по нервам побежал ток. В нос ударил горький запах сырой земли и посвежевших листьев. Мико стукнула его кулаком по груди, но он навалился на неё всем весом, как утопающий, цепляющийся за ближнего, чтобы не уйти в пучину. Он чувствовал удовлетворение и возбуждение одновременно, когда противостоял необузданной стихии внутри себя. Это сочетание было не новым для него, однако рядом с ней оно наполнялось новыми красками и смыслом.       Ночь. Лестница. Фонарь. Могилы. Происходящее напоминало театр абсурда. Изнурённое духотой тело Мико бил мелкий озноб. Промокшее насквозь платье стало почти прозрачным. Вода попадала ей в рот, она с трудом сдерживалась, чтобы не сплюнуть. Серебристые капли пузырились на ступенях и вспыхивали ярким блеском.       — Давай займёмся любовью?.. — Дазай перебежал губами по её щеке, спускаясь к напряжённой шее. — Варианты предварительных игр: маньяк и безвольная жертва, или согласная на всё жертва и безвольный маньяк?       Мягкое журчание воды окружало их. Вначале Мико услышала его бархатный голос, восприняла плавный переход из одной тональности в другую, и только потом до неё дошёл общий смысл слов. Подняв взгляд, она коснулась пальцами его лба и невесомо, с благоговейным трепетом, скользнула вниз — между напряжённых бровей, вдоль переносицы, задевая приоткрытые губы. Этот жест уничтожил маску, за которой ничего и никого не было. Уверенность в глазах Осаму уступила место почти детскому удивлению. Улыбка мгновенно исчезла, будто лопнула натянутая струна.       — Мой бедный мальчик… — взволнованно прошептала она. — Где же ты? Я тебя совсем не вижу…       Осторожно, будто не осознавая своего движения, Мико наклонила его голову к себе. Острый подбородок Осаму опустился ей на плечо, холодный камень галстука-боло приник к её ключицам. Руки его бессильно повисли вдоль тела, как у тряпичной куклы. Казалось, ещё мгновение и душа покинет его тело. Мико гладила возлюбленного по спине, в который раз поражаясь тому, какой он на самом деле хрупкий. В глубине у него всё ещё была пустыня. А плечи, плечи с бременем.       — К чему мне страдать, Мари?.. — отрешённо пробормотал он. — Зачем терпеть то, что никто не в силах вынести?       — Потому что ты можешь это вынести, — ответила она так же тихо, целуя мокрые кудри. — Твои поиски не останутся напрасными. Продолжай двигаться. Это твой путь.       — Мой путь скрыт от моих глаз…       — Он у тебя под ногами.       Горькая нежность пробудилась в сердце Осаму, когда он почувствовал, как всё лучшее в ней стремится излиться наружу и омыть его, подобном этому шумному осеннему ливню.        — Никто из нас не получает столько доброты, сколько он заслуживает, — Мико прижимала его к себе как драгоценность, которой предстояло исчезнуть из рук. — Я дам её тебе. Моё право дарить свою заботу тому, кому я хочу. Как и моё сердце.       Она подумала, что будет лучше не оставлять его в одиночестве сегодня. Кто знает, о чём он размышлял в горестных ночных бдениях, когда жизнь кажется такой жалкой, а стены тесной комнаты общежития сдавливают его, как склеп умершего. Немыслимо отпускать его в неизвестность, в ту пустоту, от которой он отчаянно спасался, подвергая себя эмоциональной встряске — будь то экстремальный сплав по реке или безрассудная попытка заняться любовью у ограды кладбища.       — Пора возвращаться домой.       Осаму ничего не сказал — слова вдруг потеряли для него всякое значение. Но он хотел, правда хотел пойти с ней туда, где всегда пахло выпечкой, где на кухне в кашпо росли прованские травы, где его любили, где он мог наслаждаться хриплым звучанием старых пластинок или всю ночь просидеть на балконе, вдыхая пьянящий аромат роз и наблюдая за грустными облаками.       В её доме он мог побыть наедине с собой, мог попросить у неё покоя, чтобы она не тревожила его до рассвета. В её доме он никогда не чувствовал себя покинутым.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      После полуночи дождь начал стихать, но небо по-прежнему было морочным. Мико лежала на диване под светло-зелёным пледом, окутанная запахом сырости, который источал промокший ковёр, и смотрела на запертую дверь спальни, где спал — она надеялась, что спал, — измученный внутренней борьбой Осаму. Весь путь от кладбища до дома он молчал, а в такси уронил голову ей на плечо: его укачало. Когда они поднимались по лестнице на третий этаж, он цеплялся за её руку, словно боясь потерять равновесие. Она только успела срезать с него мокрые бинты, как он исчез в спальне, произнеся тихое, но требовательное: «Оставь меня…»       В радостном волнении, что любимый человек рядом, долго не могла она сомкнуть глаз. Сон сморил её перед рассветом. В двенадцать часов она уже была одета и ждала его пробуждения. Ещё ночью Мико предупредила свою хозяйку, несравненную мадам Бернард, что не выйдет сегодня на работу, а возьмёт выходной за свой счёт. Она чувствовала необходимость быть рядом, когда возлюбленный проснётся.       Увлёкшись дневными заботами, она вычистила его ботинки, манжеты брюк и палы пальто. Выгладила свежую рубашку, просушила ковры. Испекла грибной киш с сыром и французские тосты под кленовым сиропом. Каждая секунда казалась ей вечностью. Проходя мимо спальни, она осторожно приоткрыла дверь, устремляя взгляд в образовавшуюся щель.       Серый, угрюмый полумрак наводнял комнату. Дазай лежал на боку, спина его была напряжена. Всю ночь он не мог заснуть: у него горела голова, сохли губы, где-то далеко за окном беспрестанно гудела сирена, и он метался, как в лихорадке, между чудовищной действительностью и кошмарными сновидениями. То чудилось ему, будто около него собирается народ: все спорят о чём-то и сговариваются против него. То вдруг он один в комнате: все ушли, кроме одного доктора с блестящими аметистовыми глазами, который молча совал ему под нос стакан с разведёнными в воде таблетками и улыбался чему-то своему. Дазай попытался вытолкнуть себя за пределы жуткого сновидения. Усилием воли приподняв веки, он чуть дёрнул головой и тут же увидел над собой рукав больничного халата, тонкое запястье и пальцы, сжимающие стакан. Он больше не мог, не хотел пить эти таблетки, терпеть уколы… Собрав остатки сил, он резким ударом оттолкнул от себя проворную руку и отвернулся, прижимаясь лбом к прохладной стене.       — Увидел плохой сон, любимый?..       Чей-то голос прозвучал и погас, не оставив следа в его омрачённом сознании. В этот момент внутри него будто что-то щёлкнуло. Оковы сна спали, и он медленно повернул голову. Возле кровати, в полупрозрачном белом пеньюаре из воздушной кисеи, стояла Мико, загораживая плотно сомкнутые занавески. Охваченная тусклым полусветом, она напоминала длинного, узкокрылого мотылька, прислушиваясь с задумчивым видом к его дыханию.         — Прости…— осознав наконец, где находится, он снова повернулся к стене. — Я думал, это кто-то другой.       — На какой-то миг так и было, — тихо отозвалась она. В её голосе звучали и радость, и торжество, и бледная усталость. — Но теперь здесь только я, любимый. Не беспокойся ни о чём.       Дазай зажмурился, прислушиваясь к неторопливым движениям позади: подняв чудом уцелевший стакан, Мико перенесла его на лакированное бюро, укрытое круглой кружевной салфеткой, после чего распустила тесьму под грудью, с тихим шелестом освобождаясь от пеньюара.       Никогда он не сможет рассказать ей обо всём, что томило его душу. Да он и сам не понимал всего. Вспышки беспочвенного цинизма, приступы ядовитой иронии и хроническая бессонница, вероятно, были отголосками прошлых потрясений.       Когда её пальцы коснулись его волос, Дазай приоткрыл глаза. Матрас под ним прогнулся: Мико осторожно вытянулась рядом, скользнув рукой под одеяло.       — Не хочешь поделиться? — уткнувшись носом в его обнажённую спину, она опустила тёплую ладонь на грудь, поглаживая длинный, бугристый шрам, о происхождении которого никогда не спрашивала. — Тот, другой… кто он?       — Никто, — мгновенно отозвался Дазай, опуская ресницы. — Никто… Забудь, что я сказал. Лишние знания умножают скорбь.       Меньше всего ему хотелось сейчас вспоминать того, кто под прикрытием заботы, после фразы «Доверься мне, Дазай-кун, я не причиню тебе вреда» привязывал его ремнями к больничной кушетке, накачивая какой-то дрянью до помутнения рассудка, чтобы удержать контроль над хрупкой детской психикой.       О его прошлом в мафии Мико знала совсем немного — лишь то, что у него был ученик. Ей, впрочем, ни о чём это не говорило. Ни Чуя, ни тем более Ода не стали бы посвящать её в подробности. Кроме того, она сама не согласилась бы копошиться в этой грязи.       Осаму внимательно прислушивался к размеренному сердцебиению возлюбленной, ощущая прохладный шёлк её туники, постепенно восстанавливая утраченное равновесие и собирая воедино фрагменты вчерашних событий. Молчание стало для них чем-то естественным: оно обнажало больше любых красноречивых признаний. В том, как она прижималась к нему, было что-то исцеляющее, от чего затихало всё ноющее внутри и становилось легче дышать. — Мой мальчик… — с трепетным обожанием прошептала она, касаясь ладонью его живота.       Жар прокатился по телу Дазая кипучей волной и он мысленно отстранился от резкого всплеска чувств, не собираясь терять вновь обретённый самоконтроль.       — Я вчера наговорил лишнего… — начал он, не позволяя паузе затянуться. — Порой во мне просыпается подонок. Не знаю, поверишь ли, но я не всегда в состоянии себя контролировать, хотя и учился этому долгие годы.       Сонливость утяжеляла его монотонную речь, однако всё произошедшее накануне он помнил удивительно ясно.       — Что поделать, — Мико снисходительно улыбнулась. — Таковы мужчины… И с вами плохо, и без вас.       — Тебе со мной разве плохо?       — Нет… конечно нет… — коснувшись губами его спины между лопаток, она запечатлела там горячий поцелуй. — Всё хорошее, что есть в тебе, дарит мне утешение.       — А всё плохое внушает опасения? — заключил Осаму.       — Ты ведь не из тех, кто делит мир на чёрное и белое, — спокойно напомнила она. — Почему же ты хочешь так подробно узнать о моих чувствах?       — Потому что ты не признаёшь полутонов: «либо всё, либо ничего». Не думаю, что твои принципы изменились за минувший год.       Он рассеянно рассматривал розовые виньетки на обоях, блуждая взглядом в сплетении причудливых линий.       Мико заметила:       — В тебе даже плохое теперь подчинено хорошему. Прошлой осенью ты сказал, что должен требовать от себя почти всего. Я тогда успокоилась.       Пока Осаму обдумывал ответ, стараясь не утонуть в скомканных мыслях, она продолжила:       — Ещё я помню, как ты сказал: «Хочу, чтобы ты усвоила: я не жалею», — изобразив слегка хриплый подростковый голос, которым когда-то говорил Дазай, она рассмеялась своим мелодичным, волнующим смехом. — Очевидно, тщеславие — твой любимый грех, милый. Это хорошо. Даже очень хорошо. Мысль о том, что ты остаёшься со мной из жалости, никогда меня не потревожит.       Дазай долго ничего не говорил. Он был уверен, что инцидент на утёсе себя исчерпал. Но, похоже, тот день так и не станет для них пустым воспоминанием.       — Ну надо же, — усмехнулся он наконец. — Такая память и такой голове досталась…       Мико прижалась к нему ещё теснее.       — К твоему сведению, — произнесла она вкрадчиво, — сарказм — это уродливый братец гнева.       — Правда? Никогда бы не догадался.       Ироничный голос Осаму сочетал в себе наслаждение и привычную внутреннюю свободу, которой он никогда не изменял. Грудь Мико то с силой прижималась к его спине то, казалось, она удерживала дыхание, а нежные пальцы неспеша скользили по испещрённому шрамами торсу, словно перебирая струны невидимой арфы. Он вдыхал свежий аромат постельного белья, впитывал энергию её пленительного тела, словно отлитого из воска, позволяя жизни проникнуть под кожу, заполнять самые тёмные уголки сознания, где раньше царила пустота.       Они лежали в молчаливом согласии. Небо за окном прояснилось, на занавесках, обласканных вечерним солнцем, обрисовалась тень приоткрытой форточки. Атмосфера в комнате заметно потеплела. Некогда мрачные лица кинодив на чёрно-белых фотографиях, развешанных над старинным трельяжем, преобразились и будто улыбались двум влюблённым.       — Порой мне кажется, что я жуткая эгоистка… — неожиданно призналась Мико.       — Потому что хочешь, чтобы я всегда был рядом и смотрел только на тебя?       Кажется, он уже слышал нечто подобное от других женщин. Забавно, что все они говорят примерно одно и то же.       — Если однажды настанет день, когда кто-то или что-то погонит тебя на край света… — её губы опять долго, мучительно сладко прильнули к его спине, и он не услышал, а скорее угадал следующие слова. — Если в мире всё же найдётся место, где ты сможешь начать заново, с чистого листа… Я бы хотела отправиться туда вместе с тобой.       Выражая готовность вступить с ним в общую долю, в общий крест, в общую судьбу, Мико понимала, что тем самым накладывает на него определённые обязательства. Неудивительно, пожалуй, что Дазай рассмеялся — по своей скверной привычке превозноситься над чужой волей.       — Какая же ты бестолковая, — небрежно произнёс он, с оттенком нарочитой наивности. — Почему ты решила, что я потащу на край света балласт? В одиночку выжить проще… Правда для начала стоило бы понять, ради чего вообще прикладывать столько усилий.       Мико не видела его лица, но чувствовала острую, как лезвие гильотины, улыбку.       — А если серьёзно… — его голос изменился, стал более низким и прохладным. — У человека от рождения есть два пути: путь охотника и путь дичи — или ты идёшь по следу или преследуют тебя. Я никогда не бегал от опасности. Мир, говорят, сгорит в огне. Пожалуй, он не заслужил иной участи. Каким бы ни был исход, я не сбегу. Что до тебя, радость моя… — он вдохнул, медленно и с усилием, — ты всерьёз веришь, что на земле есть место для отщепенца вроде меня? Веришь в рай на земле?       — Рай — это не то, что тебя встретит, — она прижалась щекой к его спине. — Рай — это то, что ты принесёшь с собой.       Ободряющее поглаживание её ладони смягчило обрушившуюся на него тяжесть мыслей. Дазай никому не открывался до конца, но одно его присутствие в этом доме говорило о многом. Он снова и снова возвращался к ней, позволяя видеть себя уязвимым, а порой даже жалким. Для него это было важнее признания в любви, и намного важнее того, что обычные люди называют отношениями. Мико чувствовала, что за последний год его уважение к ней не уменьшилось и увеличивалось сознание глубины её сердца. Рано или поздно всё искусственное и напускное слетит с него, обнажив истинную суть. Когда-нибудь он привыкнет к искренности и перестанет прятаться за колкой иронией.       «Когда-нибудь и Фудзи-сан проснётся…»       — Я накрою завтрак.       Приподнявшись на кровати, Мико поправила край завернувшейся туники, не желая более тратить напрасно время. Но не успела ещё коснуться ногами пола, как Осаму схватил её за руку.       — Умрёшь вместе со мной?       Выражение его лица напомнило ей о стоячей воде в пруду, где за плотным ковром цветущей тины не видно ничего. Ни глубины. Ни движения. Привыкшая к резким скачкам его настроения, она склонилась над ним и произнесла с непоколебимым спокойствием:       — Не раньше чем через семьдесят лет.       Несколько мгновений ещё он смотрел на неё немигающим взглядом. Затем усмехнулся, разжал хватку и стал задумчиво перебирать её пальцы, изучая тонкие линии ладони и паутинку вен на запястье.       — К тому времени ты превратишься в развалину, — жалобно протянул он. — Умирать в объятиях старухи совсем не романтично…       — Вот как? — Мико покорно отклонилась на изголовье. — Ну, ты можешь выбрать объятия молоденькой медсестры, если хочешь. Она даже слюнявчик тебе поменяет. Уверена, ты будешь очаровательным старикашкой.       — О, я бы с радостью, — бесстыдно парировал Осаму. — Да боюсь, ты придушишь бедняжку капельницей…       — Зачем мне это делать?       — Ты жутко ревнива, — насмешливо произнёс он, сильнее надавив большим пальцем на её ладонь. — Просто ещё не знаешь об этом, я не давал тебе повода.       В его прикосновениях чувствовалось что-то настораживающие. У неё мелькнула мысль, что одним движением она может остановить его и спасти себя от его сладкой власти, но ей не хотелось, чтобы он останавливался.       — Я всегда подозревала, что ты закостенелый сексист, Осаму, только хорошо это скрываешь.       — Тебе стоит поблагодарить судьбу, дорогая, что я не додумался поиграть с твоим сердечком в пятнадцать лет, — он словно не слышал её. — Ты же помнишь, как мне нравилось ставить людей в неловкое положение. Особенно тех, кто старше. Знаешь, что бы я с тобой сделал? Заставил бы приползти ко мне на коленях и умолять о поцелуе.       — На коленях? Милый, я бы не приползла к тебе на коленях, даже если бы у меня было свидание с молодым Аль Пачино, а у тебя — единственный фотоаппарат в городе.       — Так ли это, Мичико? — он потёрся шероховатой щекой о её кисть. — Если убрать напускную симпатию, останется банальный шантаж. Напомню, что я весьма искусен в этом деле. К тому же речь идёт не о поцелуе между мужчиной и женщиной, а о поцелуе между хозяином и рабыней. Моим ботинкам было бы приятно почувствовать тепло твоих губ.       Ни одному мужчине она бы не позволила говорить подобные вещи. Но для Дазая это был лишь очередной способ защититься от сильных чувств, которых он по-прежнему опасался. Что-то похожее он выкидывал рядом с Одасаку — нарочно подставлялся под пули, заставляя того теряться и нервничать. Он, впрочем, всегда знал, когда нужно остановиться и даже будучи подонком где-то в глубине не преследовал цель по-настоящему её ранить.       Очень медленно она протянула руку к его голове и привычным жестом запустила пальцы в каштановые кудри.       — Думаю, в одном ты прав…       Дазай не шелохнулся, лишь слегка скосил на неё плутоватый взгляд. Её пальцы гуляли по его лбу, по высоким скулам. Указательный палец задержался на едва заметной ямочке на подбородке.       — Мне не по силам смириться с мыслью, что другая женщина будет прикасаться к тебе. Невозможно не ревновать этот гордый профиль, эти удивительные глаза — они восхитительны, когда в них теплится жизнь. А губы… Что за губы? Других таких нет на свете, — она прильнула к уголку его рта так трепетно и нежно, словно боялась спугнуть сидящую там бабочку. — От твоей улыбки у меня сладко сводит зубы… Серьёзно, я будто смакую шоколад. Вот сюда стреляет — в нижние дёсны.       Обаятельно звучал её мягкий, воркующий голос, хороша была улыбка светлого лица, и теплом светились серо-голубые глаза. Он слушал и всё время думал о ней, о её внутренней жизни, стараясь проникнуться её чувствами, проследить движение её мыслей.       Натура Дазая жаждала восхваления, как бы он ни старался доказать обратное. Незаурядная личность, любимец женщин, имеющий так много неординарных талантов, отвергнутый обществом гений, он привык быть исключительным. Привык превозноситься над окружающими. Обстановка в Портовой мафии не оставляла места ни любви, ни искренности: он не знал, что такое любовь, и выражал её небрежно. Часто подавляя сострадание, пряча чувства за маской, он пришёл к тому, что перестал понимать своё сердце и свою личность.       Короткие умиротворяющие поцелуи расцветали на его щеках, плечах, на шее с пульсирующей жилкой, как прекрасные цветы камелии среди зимы. Дазай млел от прикосновений возлюбленной, млел от чувственного шёпота — от того, что она говорила и как. Её поцелуи запечатывали на его теле сладкоречивые признания, превращая их в неоспоримую истину.       — Я знаю, что не заслуживаю этих слов, — он прижался губами к её руке, будто благодарность могла растечься по коже. — И всё же приятно, когда ты меня обхаживаешь… Напрасно ты не пошла в стюардессы — ублажать психованых упрямцев, похоже, твой нереализованный талант.       — А ты умеешь делать комплименты, — она в последний раз провела ладонью по его шероховатой щеке, на мгновение прихватив зубами плечо. — Ну ладно, оставим это. Пять часов вечера, Осаму — возьми ты уже себя в руки. Куникида раз десять звонил, между прочим, пришлось отключить телефон.       Мико поднялась с кровати и не спеша надела бордовые бархатные мюли, направляясь к двери, на ходу накидывая пеньюар.       — Даже не надейся, что из-за твоей хандры я позволю тебе есть в постели.       Дазай перекатился на спину, раскинув руки на взбитых подушках, превозмогая дрёмотную негу.       — И не забудь побриться, милый, щетина тебе не идёт.       Что он мог возразить этой женщине? Той, что убаюкивала его в своих объятиях? Той, что услаждала его печальные сны? Той, в чьей душе сходило половодье чувств? Они встречались на каком-то другом, совершенно уникальном уровне, на более утонченном, доверительном и пронзительном. У него никогда не было такой безмятежной связи до того, и он не мог поверить, что способен на неё.       Мелькнул длинный белый пеньюар, тёмные волосы. Дверь спальни захлопнулась. Дазай был готов встречать этот вечер.