RETRO

Ты был испуган нашей первой встречей, А я уже молилась о второй, — И вот сегодня снова жаркий вечер…

Как низко солнце стало над горой…

Ты не со мной, но это не разлука, Мне каждый миг — торжественная весть. Я знаю, что в тебе такая мука, Что ты не можешь слова произнесть.

Анна Ахматова.

      Хлопнула входная дверь. С видом подбитой птицы Мико опустилась на стул возле рогатой вешалки и отодвинула от себя дорожный чемодан. Стянув с головы вишнёвый берет, поправила чуть влажные волосы рассеянным движением. Последние три дня она провела в гостях у «Оя-нэко» — своего опекуна. Январские праздники в Японии длились недолго, поэтому ей пришлось взять несколько дней за свой счёт. Мико оставила на стуле пальто и шарф. Забросила перчатки на трюмо. Освободившись от обуви, преодолевая скованность узкой твидовой юбки, прошла в гостиную, зажигая свет.       Рождественская ёлка сверкала на столе, как бесценный алмаз, опутанная глянцевым дождиком, словно ледяной паутиной. Ветви тянулись вверх, удерживая бусы из цветного стекла, бумажные хлопушки и гирлянды флажков. Тускло светились фигурки: красный спутник с антеннами из стекляруса, осанистый мухомор, обсыпанная снегом избушка с горящим окошечком, над ней поблёскивала прозрачная сосулька; заяц-барабанщик, пристроившись рядом, что-то шептал на ухо лошадке-качалке. Радужные блики скользили вверх и вниз по волшебному дереву.       Мико тронула колючие иголки в своеобразном приветствии. Из глубины хвои ей приветливо подмигнул серебристый фонарик с пунцовой звёздочкой внутри. И тут она заметила таинственный квадратик бумаги, затаившийся среди мишуры у основания ствола. Похоже, это была открытка. Она подхватила её. Развернув, прочла вкось написанные по-французски слова:       «Желаю в новом году счастья и — меня!»       Вместо подписи ручкой была нарисована мордочка кота, слегка смазанная с одного бока.       — Осаму... — коснувшись открытки носом, Мико попыталась уловить давно исчезнувший запах возлюбленного.       Новый год — новый этап в их отношениях. Мико боялась мечтать. Боялась собственного будущего. Боялась не удержать счастье в руках, но всё же не могла не надеяться, что когда-нибудь сможет видеться с Дазаем чаще. Он ведь обещал. Оставив лёгкий поцелуй на открытке, она с трепетом вернула её обратно в мишуру. Ей не терпелось переодеться после дороги, принять тёплый душ и выпить мятного чая.       Проследовав в спальню, девушка, не глядя, стукнула ладонью по выключателю: тут же старинный трельяж заиграл медовым сиянием, посветлели розовые виньетки на обоях, и из тени выступили лица именитых актрис на чёрно-белых фотографиях, приколотых булавками. Сместившись к платяному шкафу с зеркалом-аркой, она мельком взглянула на своё отражение и стала расстёгивать золотистые пуговицы жакета. Внезапно одеяло на кровати зашевелилось. Мико вздрогнула всем телом и отшатнулась, едва не разбив локтем зеркало.       — Боже! — она схватилась за грудь, наблюдая, как Осаму поднимается на постели, зевая самым непринуждённым образом.       — Это всего лишь я, любимая, — заспанно улыбнулся он, потирая глаза. — Неужели ты не заметила моё пальто в прихожей? Ты очень невнимательна...       — Кретин! — Мико судорожно выдохнула. — С ума решил меня свести?       Она злилась, стараясь унять бешено стучащее сердце.       — Уже свёл, — не без удовольствия напомнил детектив, откинувшись обратно на подушки.       Дазай стремился в квартиру возлюбленной даже в её отсутствие. Согретые теплом улыбчивой хозяйки предметы вокруг словно дышали жизнью. Особенно он обожал спальню: все эти склянки на трельяже, шкатулки с лаковой миниатюрой, стёганое покрывало из розового атласа, лампу под пёстрым абажуром, маленький письменный столик, советский будильник с чашечками звонка; гипсового амура, грозящего пальчиком. Здесь повсюду жила любовь.       — Почему так жарко? — напряжённый взгляд Мико перенёсся на батареи. Бойким, семенящим шагом приблизившись к радиаторам, она вернула регулятор температуры в прежнее положение. — Имей в виду, квитанцию за отопление я перешлю тебе.       — Но мне было холодно после ванны... — обиженно протянул Дазай, задетый таким вопиющим равнодушием к своей персоне.       — Может, тогда перестанешь спать голым? — посоветовала Мико, отходя от окна и присаживаясь на край постели. Кончиками пальцев она прошлась по его волосам, точно стряхивая с них невидимый иней.       — Это принципиально, — отозвался Осаму нехотя. — Я не могу предавать свои убеждения.       Сердиться на него просто не было сил. Любовная тоска в один миг отступила, стоило лишь увидеть родное лицо. Длинными одинокими вечерами она мысленно взывала к драгоценному образу, и когда он наконец оживал перед ней, в душе воцарялось умиротворение.       Прильнув к его груди, она с прежним нескрываемым обожанием заглянула в янтарные глаза. В них таилось нечто ускользающее, скрытое от окружающих. И всё же это не мешало ей видеть в нём человека.       — Ну, мсье, — произнесла Мико с особой певучестью, словно завлекая его в игру, — что привело вас ко мне?       Дазай высвободил руку из-под одеяла и медленно провёл по её влажным локонам, вдыхая знакомый аромат пряной вишни.       — Исполняю своё обещание, разве это не очевидно?       Предчувствуя подвох, который всегда возникал в таких случаях, она спросила без всегдашней подавленности:       — И сколько же у нас времени?       Осаму очертил пальцами горловину её джемпера, выглядывавшего из-под твидовых лацканов жакета, пока она поглаживала его обнажённые ключицы.       — Вся эта ночь, — он понизил голос до чувственного шёпота, — только наша.       Пообещав видеться с ней чаще, он всё же не мог повлиять на продолжительность их встреч. Дазай старался не моргать, когда она вновь так трогательно блуждала взглядом по линиям его лица, будто стараясь поймать ту самую неуловимую черту.       — В таком случае мне следует скорее поцеловать тебя.       Потянувшись к его губам, она вновь неизбежно покорилась обстоятельствам. Дазай убрал её волосы в сторону, оголяя шею, и ненавязчиво углубил поцелуй. Он ощущал, что руки его вместе с физическим теплом её тела впитывают ещё какое-то иное тепло. Оно тоже согревало и волновало, вызывая чувство, похожее на восхищение. Обнажились и тихо зазвенели скрытые струны их душ. Между ними не было дымных эмоций, затмевающих рассудок; спокойное, мерное чувство разливалось, подобно апрельскому паводку. Пусть любовь ещё уступала разлуке, эта беда — не беда вовсе. Только бы не угасало пламя жизни, глаза бы глядели в глаза.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Снег продолжал падать, что было большой редкостью для портового города. Мокрые хлопья липли к чугунной решётке балкона, оставляя на тёмном металле пушистые, быстро тающие узоры.       Швейная машинка стучала ровно и настойчиво, разрывая вечернюю тишину. Кремовый, вышитый маркизет свободно струился в пальцах Мико. Она уже ясно видела своё будущее платье: прямое, как колонна, не прилегающее к телу, без рукавов, с линией талии, опущенной на бёдра. К нему подошла бы шляпка-клош, похожая на колокольчик, или широкополая шляпка-слауч с изогнутым передним полем. И, конечно, туфли с Т-образным ремешком на низком каблуке.       Укрытый светло-зелёным пледом, Дазай сидел на диване с чашкой отвара из мяты. Как только швейная машинка стихла, он продолжил прерванный рассказ:       — Оказывается, совершая добрые поступки, не всегда можно рассчитывать на благодарность... — его голос звучал иронично. — Спасая свидетеля, я был вынужден воспользоваться автомобилем. Закончилось тем, что этот чудак подал на меня жалобу, заявив, будто я не заметил знак «Конец моста»! Это вылилось в ещё большие неприятности: Йосано-сан проверяла мне зрение, а Куникида-кун позаботился о том, чтобы меня лишили законной премии... — он смолк на мгновение, делая очередной глоток, и увлечённо продолжил: — А ведь никому даже в голову не пришло, что я прекрасно видел знак. Видел — и надавил на газ.       — Ну и для чего тебе притворяться плохим водителем?       — Не плохим водителем, — отмахнулся Осаму. — Безответственным? Возможно. Опасным? Почему бы и нет, — он привычно усмехнулся. — Это куда полезнее для имиджа, чем признаться, что я всё рассчитал заранее.       — Ты рисковал...       — Я оценил вероятность, — оправдался детектив. — Риск — это когда не знаешь, чем всё закончится.       — Ты раньше избегал садиться за руль. — Мико столкнула их взгляды. — Да, милый, я всё знаю. Тебя всюду возили твои подчинённые. Чуя рассказывал.       Дазай опустил глаза, будто что-то обдумывая, а затем снова посмотрел на неё.       — Следовало отрезать ему кончик языка, пока была возможность, — произнёс он с отчётливым сожалением. — Девушки любят романтичных молчунов. Ещё бы спасибо промычал.       — Не увиливай, — Мико выпустила ткань из рук. — Неужели такой выдающийся гений, как ты, напрочь лишён таланта управлять простой легковушкой?       — Это допрос? — с показной лёгкостью уточнил он.       — Ну что ты, — улыбнулась она. — Допросы — это по твоей части.       Ему вдруг вспомнился их разговор после первой совместной ночи.       — Это один из тех вопросов на которые мне нельзя не ответить?       — Но ведь вопрос невинен, — Мико продолжила разглаживать маркизет ладонями. — Мы договорились, что между нами станет меньше тайн.       — Так и быть, — сдался он, сбросив плед мановением плеч. — Уговор есть уговор.       Поставив чашку на край стола, Дазай приблизился к ней со спины.       — Позволь, я прошепчу это тебе на ушко, — его дыхание коснулось её щеки.       Он доверил ей эту маленькую часть своей биографии, которая, в сущности и не была таким уж большим секретом. Их контакт длился меньше минуты. Затем детектив опустился на корточки, бережно заключил руки возлюбленной в свои ладони и прижал их к подбородку.       — Теперь, когда ты всё знаешь, скажи: стоило оно того?       Мико долго смотрела на него, будто примеряя услышанное к тому образу, который успела о нём сложить.       — Признаться, я думала, что удивлюсь больше...       — А как иначе? — рассмеялся он. — Я давно привык быть объектом невероятных фантазий: чем больше бреда, тем видимо интереснее моя личность.       — Ты сам способствуешь этим слухам, солнце, — заметила Мико справедливости ради. — Будь твоя воля, ты бы присвоил себе заслуги Бэтмена.       Он слегка прикрыл глаза, приглушая их ослепительный блеск.       — А ты? Что представляла ты?       Горячая ладонь обожгла его лоб, а следом Дазай ощутил робкое прикосновение губ — успокаивающий поцелуй, полный нежности, будто призванный вернуть утраченный покой.       — Мои фантазии ничего не стоят, — вполголоса произнесла она, сжимая его пальцы. — Ты освободил меня от очередной иллюзии. Это дороже всего.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Весна в Йокогаме наступила внезапно. В переулках пахло сыростью, набухающей жизнью. Осталось совсем чуть-чуть, и зацветёт мимоза, а за ней и миндаль. Дазай увлечённо перебирал пальцами клавиши пианино. В гостиной звучал «Благородный вальс» Шумана — робкий и прозрачный, волнующий, как предчувствие любви.       — Получилось, смотри... получилось! — раздался позади радостный голос.       Мико высвободила запястья из наручников. После трёх сломанных шпилек ей всё-таки удалось это сделать.       Осаму довёл мелодию до конца и только потом ответил:       — Умница.       Он повернулся вполоборота на скамье.       — Восемнадцать минут — твой личный рекорд. Хотя я убеждён, ты способна на большее.       — Откуда такая уверенность? — она с блаженной усталостью отклонилась на спинку дивана, легко подобрав под себя ноги. В изгибах её тела, в жестах и мимике выразилось вдруг нечто подвижное, неожиданно притягательное свойство.       Дазай наблюдал за ней с исследовательским интересом, будто изучал условия сложного и увлекательного дела.       — У тебя хорошо развита мелкая моторика, — сказал он, стараясь звучать спокойнее, чем было на душе. — Я видел, как ты плетёшь эти косы из теста и вырезаешь узоры на пирогах.       — Потому что я это люблю, — отозвалась она с вдохновлённой полуулыбкой, рассеянно покачивая наручниками.       — А если я усложню задачу?       Он видел, как сияли её глаза — открытое, нежное лицо осветилось изнутри и вмиг посвежело.       — Почему бы и нет? — поддавшись азартному настроению, она слегка повела плечом.       Этот жест побудил детектива подсесть ближе и вновь защёлкнуть наручники на её запястьях.       — Случается, что доступ к затвору блокирует фиксатор, — объяснял он, опуская шпильку в ячейку замка. — Ты почувствуешь выступающий цилиндр. В этом случае нужно повернуть шпильку против часовой стрелки. Постепенно она упрётся в головку фиксатора, и как только это произойдёт, запирающие зубчики разблокируются. А затем останется лишь поддеть рычаг механизма.       Осаму был каким-то другим, когда говорил всё это: сосредоточенным, собранным, натянутым, как пружина. В сердце Мико пробудилась нестерпимая жажда поцелуя.       — Не отвлекайся, — его ладонь требовательно легла на её макушку, вынуждая опустить голову. — Я не повторяю дважды, ты это знаешь.       — Какой серьёзный... — почувствовав, что замок поддался, она вновь подняла взгляд и потянулась освобождённой рукой к его шее, настойчиво проводя пальцами по бинтам.       Дазай мгновенно перехватил её запястье и резко дёрнул наручники вверх: та рука девушки, что всё ещё была подчинена холодной стали, оказалась пристёгнута к ножке торшера. Шелковистая бахрома плафона тревожно всколыхнулась.       — Справишься — позволю поцеловать, — он вызывающе усмехнулся, передавая ей «ключ». — У тебя полчаса.       С чувством выполненного долга Дазай тут же соскочил с дивана.       — Я тебе это припомню, — не скрывая разочарования, Мико поудобнее перехватила шпильку. — Femme querelleuse est pire que le diable.       Обернувшись, он лишь насмешливо подмигнул ей и вновь опустился за инструмент.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      На столе лежала фотография. Дазай стащил её из архива агентства сразу после того, как она была отпечатана. До этого момента Мико не имела представления о том, как выглядит Рюноске Акутагава. Это был поразительно бледный юноша в длинном чёрном плаще, тонкий, как кипарис, с холодным, непроницаемым взглядом и кружевами на манжетах сорочки. Сеющий страх, не знающий пощады — в нём всё говорило о том, кто был его наставником.       Мико провела пальцем по матовой поверхности снимка с тяжёлым, невыразимым чувством и, быть может, не до конца осмысленным состраданием. Ода в своё время заметил в нём «что-то слабое... что-то кроме гнева, скрытое за выражением его лица». Приподняв фотографию, она поместила её под нависшие ветви мимозы. Резкий, чуть горьковатый запах цветов придавал сил.       Дазай сидел тут же, за столом, опустив руки в карманы брюк, бездумно рассматривая жёлтый букет в стеклянном кувшине. Его статичность лишь усиливала напряжение в комнате. Пробили куранты. Мико очнулась.       — Не могу поверить... Ты сделал вид, что впервые слышишь о нём? — голос звучал измученно. Дазай принял это спокойно, как принимают ветер или темноту.       — Так было лучше для всех, — ответил он безучастно.       Мико видела, как любимый человек закрывается от неё, пряча свои истинные чувства и намерения под замком. Между ними поселился злой дух какой-то борьбы, изгнать который они не могли, сколько бы сил ни прикладывали.       — Ты знаешь Акутагаву лучше, чем кто-либо, — с усилием сказала она. — Знаешь его слабости, уязвимые места. Знаешь, как он мыслит и чего на самом деле стоит. Открой ты правду — в агентстве нашли бы способ избавить город от кровожадного монстра. Но ты выбрал ложь, — она посмотрела на него с бессилием, почти с мольбой. — Потому что это твой монстр.       Взгляд Дазая — неподвижный, усталый. В нём не было ни сожаления, ни даже тени беспокойства.       — Да, — сказал он уверенно, чуть сдвинув брови, — мой.       Выждав несколько мгновений, Осаму счёл нужным добавить:       — Если понадобится его остановить — я сделаю это сам. Без чьей-либо помощи.       Рассматривая юного убийцу на снимке, Мико ощущала себя сопричастной к страшному преступлению, потому что любила того, кто причинил боль некогда беззащитному ребёнку. Тоска засела в её сердце глубже, чем она это предвидела, и глубже, чем хотела для своего спокойствия.       Добро высекает добро так же, как зло высекает зло — вот истина, которой она держалась с детства, и не раз находила ей подтверждение. Жестокость Акутагавы выросла из жестокости его наставника; жестокость Дазая — из жестокости его собственного учителя. Кто-то должен был разорвать порочную цепь насилия, остановить бесконечный круг и пресечь бессмысленные жертвы.       — Ты забрал у этого мальчика слишком много, — она не отводила глаз от фотографии. Жгучая обида поднималась в груди.       — Я забрал у него всё, кроме жизни, — Осаму ни секунды не колебался. Ничто в голосе не выдавало сомнения.       — Я не смирюсь, если ты оставишь его.       Сказанное не было ни угрозой, ни шантажом — лишь напоминанием о том, что существуют вещи, которые не прощают даже любимым. Издевательства над стариками и детьми выходили за рамки привычного зла. Мико знала: принять подобное она не сможет. Никакая любовь не переборет в ней человеческое начало. Любить — значит оставаться человеком.       — Не волнуйся, — Дазай словно прочёл её мысли. — Мир и так достаточно натерпелся от меня. Со временем я закрою все долги.       — Каким образом? — она нашла в себе силы посмотреть на него. — Составишь список «сто дел до смерти»?       — Не язви, милая, — губы Осаму тронула ледяная улыбка. — Если бы он задумал убить меня во имя справедливости, тебе стало бы легче?       — Замолчи. — прошептала Мико. — Иначе мы поссоримся, — предупредила она.       — Наши с ним дороги разошлись, тут уж ничего не поделаешь, — невозмутимо продолжил детектив. — Лучше нам не встречаться. Пока.       Дазай поднялся из-за стола и приблизился к курантам в углу. Его взгляд задержался на полированных стрелках.       — Не боишься, что однажды с тебя спросят за ложь?       — Не боюсь, — он не обернулся, прислушиваясь к монотонному стуку маятника, будто сверяя с ним дыхание. — Я всегда умел оборачивать обстоятельства в свою пользу.       — Ненавижу это в тебе, — не удержалась она.       — Мою предприимчивость, надо полагать?       — Твой цинизм.       Дазай усмехнулся.       — Без драм, прошу, только без драм, — попросил он. — Будешь хмуриться — морщины появятся.       Мико не знала, какое чувство в ней преобладает — желание уйти или выставить его за дверь.       — Честно говоря, — продолжил Дазай уже другим тоном, перекрыв её гнев, — я не представляю, как подобрать ключ к его мыслям. Акутагава уже не ребёнок. Чем больше времени проходит, тем шире пропасть между нами. Теперь я для него лишь мера, по которой он сверяет собственную жестокость.       — Ты никогда не видел в нём ребёнка, — напомнила Мико.       Осаму отвлёкся от циферблата часов. Эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех её чертах, тревожила душу и требовала его участия. Вот только для продолжения разговора им обоим не доставало снисхождения.       — Думаю, — он снова улыбнулся, теплее, чем прежде, — будет лучше закрыть эту тему. Сдаётся мне... мы и впрямь поссоримся.       Странная сила не позволила ей поддаться притяжению его улыбки, как будто сами условия борьбы запрещали уступать. Осаму не любил оправдываться, ещё больше не любил разъяснять очевидное. Мико знала это и потому промолчала, не желая распалять конфликт, щадя свои и его нервы.       Он прошёл мимо неё в сторону спальни, на ходу опустив ладонь на её макушку — то был не жест утешения, а молчаливое подтверждение того, что он понял её позицию. Когда за ним затворилась дверь, Мико испытала облегчение и вновь обратила взгляд к фотографии.       Покинув Портовую мафию, Дазай не просто бросил ученика — он расшатал и без того хрупкое душевное равновесие подростка, лишив его последней опоры. Он вылепил из Рюноске своё уродливое подобие не потому, что иначе тот не смог бы выжить в мире насилия, а потому, что не захотел искать иной путь. Проще было взрастить чудовище, чем личность. В результате такого воспитания Акутагава утратил, быть может, единственную возможность стать достойным человеком. Если теперь Осаму не возьмёт за это ответственность, она не сможет относиться к нему с прежним уважением. А там, где нет уважения, нет и любви.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      В гардеробной горел свет. Из большой коробки на полу Мико поочерёдно доставала и раскладывала на полках великолепные ткани: блестящую чёрную органзу; голубой поплин с традиционным японским орнаментом из мелких хризантем; матовый шёлк цумуги, по свойствам напоминавший плотный лён, и ещё всякие. Каждую материю она любовно осматривала, гладила ладонью, выражая своё восхищение. Этот подарок Чуя преподнёс ей к минувшему дню рождения.       У Мико был выходной, и Накахара наконец смог пригласить её в их любимый ресторанчик, которым владела семья эмигрантов из Сицилии. Она отсутствовала без малого пять часов. Дазай успел соскучиться, но возлюбленная не обращала на него ни малейшего внимания. Когда коробка опустела, он скрестил руки на груди и по-детски напыщенно заявил:       — Мой подарок всё равно лучше.       Мико помедлила с ответом и, выходя из светлого забытья, наградила его долгим, карающим взглядом.       — Ты же нарочно это сделал, верно?       На лице детектива мелькнуло выражение беспомощной растерянности.       — О чём это ты?       В улыбке её против воли проступила острота.       — Милый, скажи, зачем тебе понадобилось прятать перцовый баллончик под клапаном моей сумки? Он выпал, когда я доставала платок.       — А... теперь понимаю, — до Осаму будто только что снизошла истина. — Дай угадаю, — он прикрыл один глаз, другим прищурился и поднял указательный палец вверх, — Чуя, движимый благородным порывом, героически его поднял. Так?       — Какой ты догадливый.       Мико в последний раз поправила ткани, вспомнив, как ожесточился Чуя, прочитав на обмотанном ленточкой флаконе с перцовкой: «Средство защиты от уличных паразитов». Рисунок перечёркнутого рыжего таракана в шляпе занимал центральное место на самодельной этикетке.       Она не позволила Дазаю отшутиться и вновь подала голос:       — Чуя пожелал тебе залить перцовку в пакет, натянуть его себе на голову и задохнуться.       — М-мм... он, как всегда, чрезмерно заботлив, — с ядовитым упоением протянул Дазай. — Но изящества ноль.       — Как мне надоел этот ренессанс идиотизма, — бросила она, протискиваясь к выходу из гардеробной с опустевшей коробкой в руках. — Почему бы вам не договориться о встрече, если уж так хочется кусаться?       — Шутишь? — Осаму почти оскорбился дерзким предложением. — Да кому он нужен...       Мико промолчала, но в спальню она вышла с мыслью, что этим двоим не просто тесно под одним небом — им скучно без взаимной грызни.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Кухня пахла специями, томатной пастой и жареной говядиной. Последние лучи солнца плоско лежали на свежей скатерти. В тяжёлой хрустальной вазочке алым светились конфеты «Москвичка», «Ласточка», «Каракум», «Батончики», «Клубника со сливками». Мико стояла у плиты в зелёном ситцевом платье, усыпанном крошечными ромашками. Декольте с вырезом сердечком и рукава-фонарики добавляли образу непринуждённого кокетства. Кудрявые волосы перехватывал отрезок пожелтевшего хлопкового кружева.       Осаму наблюдал за розовым бантиком на фартуке возлюбленной, сидя за столом у окна, негромко напевая под нос незамысловатую мелодию. Убедившись, что она не смотрит на него, он воровато потянулся к прелестной барбариске. Но едва пальцы коснулись края вазочки, раздался ласковый, и вместе с тем повелевающий голос:        — Не трогай.       Мико боялась, что он испортит аппетит. Она по-прежнему стояла к нему спиной, не прекращая помешивать тефтели на сковороде: томатную пасту следовало тщательно пассеровать, чтобы она не вызывала изжоги. Дазай понял: она заметила его движение в отражении дверцы микроволновки. Вздохнув с нарочитым унынием, он поставил локоть на стол, подпёр подбородок ладонью и отвернулся к окну. На подоконнике в кашпо росли прованские травы: душистый розмарин, базилик, мята, щетинистый тимьян. Их терпкий аромат лишь сильнее разжигал аппетит.       — Я тут придумал одну забавную игру, — произнёс он, от нечего делать разглядывая пунцовые цветы герани на жёлтых занавесках. — Называется: «Угадай, где я работал до вступления в детективное агентство». Хочу как-нибудь сыграть в неё с новичками.       Мико накрыла сковородку крышкой и убавила огонь.       — Да, вроде ты что-то говорил о молодых сотрудниках, — отложив лопатку на салфетку, она подняла деревянную ложку и ещё раз перемешала салат. — Наоми и Джуничиро, кажется?       — Ага, — Дазай покосился на неё с задумчивой полуулыбкой.       — Она удивительно храбрая, эта девочка, — заговорила Мико тёплым голосом. — Согласиться на опасную работу, будучи обыкновенной школьницей, разделить судьбу брата... Её дух достоин уважения. Такая юная и уже сильная женщина.       — Это верно, — согласился Осаму. — В Наоми-чан действительно есть стержень. Она умна, что редкость для её возраста.       — Весьма лестная характеристика, — Мико обернулась, обнимая его жарким, внимательным взглядом. — Прекрасно, что её разум и сердце одинаково развиты. Одарённые часто верят в своё превосходство над окружающими, забывая, что ценность человека определяется не уникальным даром, а тем, каким он является без него. Даже гениям не избежать нравственной работы над собой.       — Вот как... — Дазай прищурился. — Намёк ясен.       — Бальзак писал: «Для того чтобы человеку быть подлинно великим, его сердце и характер должны быть равны его таланту».       — Лукавишь, — заметил Осаму. — У Бальзака это касалось лишь мужчин. Талант женщин он сводил к их красоте.       — Наличие сексизма не искажает сути, — Мико привычно повела плечом, как бы отстраняя от себя что-то невидимое.       Оставив салат, она приблизилась к высокому буфету из тёмного орешника с крупной резьбой дубовых листьев на дверцах и начала доставать оттуда красивую посуду из бело-голубой керамики. Дазай убрал локоть со стола, помогая расставлять чашки.       — Хотела бы я дожить до того дня, когда исчезнут все сверхспособности, — подхватила она мимолётную мысль, отодвигая вазочку с конфетами к подоконнику, — если только моя мечта не утопия.       — Лично в моей жизни мало что изменится, — отозвался Осаму равнодушно. — Но сама перспектива мрачная, как ни крути, — прибавил он, и, прочитав вопрос на лице возлюбленной, объяснил: — Представь себе солдата, который всю войну просидел в окопе. Он привык слышать свист пуль над головой, но ад ближнего боя был ему чужд. И вот его выбрасывают из окопа наружу. Что, по-твоему, он испытает?       — Страх. Растерянность.       — Именно. Чувство уязвимости способно свести с ума. Особенно когда в вопросах жизни и смерти привык полагаться исключительно на свой талант эспера. За многими одарёнными придут их враги, узнав, что они беззащитны, — он замолчал на несколько секунд, а затем, с алчным блеском в глазах, произнёс: — Хотя, с другой стороны... может, так им и надо?       Мико нахмурилась, ничуть не умаляя томности располагающей улыбки. Она наклонилась и впилась в его губы неожиданным поцелуем — таким крепким, что Осаму по инерции чуть отклонил голову и придержал её за подбородок. Она даже не целовала — будто вытягивала яд. Его лёгкие налились тяжестью от нехватки воздуха, в груди разлилось тягучее напряжение, однако стоило девушке попытаться отстраниться, как он настойчиво надавил ладонью на её затылок, не позволяя разорвать контакт. А после — уже мягче — ласково притянул возлюбленную к себе, усадил на колени и, поправив кружевную ленту в волосах, тихо произнёс:       — Думаешь, сможешь всегда прибегать к этому методу?       Усмешка была слабой, но взгляд оставался ясным. Он говорил не о поцелуе, а о привычке подавлять его тёмную сущность.       — Нет, любимый, — спокойно ответила она, обнимая его за шею, прижимаясь ближе. — Мне такое не по силам. Только ты сам имеешь власть над собой.       Его руки на её талии заметно потяжелели.       — Милая, — произнёс он, как-то по-особенному смакуя звуки, — если ты правда веришь, что человека определяет его сердце, а не разум, почему ты выбрала меня?       Пауза затянулась ровно настолько, чтобы вопрос перестал быть невинным.       — Ты же отдавала себе отчёт, когда говорила, что любишь?       Мико смотрела на него без прежней игривости, не понимая, что ему вдруг взбрело в голову.       — Надо же, чего захотел... — наконец сказала она. — Может, заодно объяснить тебе в чём смысл жизни?       — С этим я сам разберусь.       — Я полюбила тебя за красивые глаза, — просто ответила девушка, пытаясь подняться, чувствуя, как его руки удерживают её, не позволяя отстраниться. Каждый раз, когда Дазай так делал, внутри неё всё сжималось от ощущения собственной слабости.       — Осаму, — в голосе появилось напряжение, — отпусти.       Она не злилась, не вырывалась. Лицо её словно озарилось кротким светом мерцающей лампады. Чувства в ней жили как дыхание — глубокие, беспокойные, не знающие меры. Их было так много, что воздух между ними стремительно густел. Дазай сдался, осознав, что пытается удержать контроль над ней. Сбросив обмякшие руки, девушка поднялась с его колен и вернулась к плите, выключая огонь. Мико не понимала, почему ему так нужны были слова — то, чего никогда не требовалось рядом с Одасаку. Возможно, именно поэтому он и сам не мог произнести «люблю», пока ещё плохо представляя себе, что значит любовь между мужчиной и женщиной.       Над донбури-бати поднимался пар, горячие тефтели утопали в густом томатном соусе на шапке рассыпчатого риса. Пиалы одна за другой наполнились холодными закусками: маринованным бамбуком и салатом суномоно из огурцов с кунжутными зёрнами под соусом сёю. Рядом с Осаму девушка поставила дополнительную пиалу с чистым рисом, а для себя разломила маковый калач. Сняв фартук, она заняла стул напротив. Белый кафель отражал свет догорающего заката. В нём порозовели ромашки на ситцевом платье и манжеты с воротником на рубашке детектива. Они одновременно сложили ладони и вместе произнесли:       — Итадакимас!       Осаму взял палочки и поднёс пиалу с рисом к груди. Мико начала ужин с тарелки куриного супа, аккуратно зачерпывая бульон ложкой.       Завершился ещё один замечательный день. Ничто в нём не было значительным. Они не подводили итогов и не строили планов — просто наслаждались обществом друг друга, позволяя вечеру медленно сомкнуться вокруг них.