RETRO

Признаюсь я, что двое мы с тобой,

Хотя в любви мы существо одно.

Я не хочу, чтоб мой порок любой

На честь твою ложился, как пятно.

Уильям Шекспир. Сонет № 37

      По вечерам обстановка в её квартире обретала неповторимую прелесть. Ирисы на полотне Моне расплывались сиреневым океаном. Погружённое в дрёму пианино «сопело» эхом отыгранных мелодий. Дремали книги на старинных стеллажах, сервизы за стеклом французского серванта, букеты выцветших фиалок на обоях. Дремали отцветшие розы, перенесённые с балкона и водружённые на шкаф заботливой женской рукой. Всё вокруг приготавливалось ко сну и вязло в таинственном полумраке.       Дазай уже минут двадцать висел на телефоне, раскинувшись на диване и задумчиво блуждая взглядом по потолку.       — Да, Куникида-кун... — ныл он в трубку. — Да, я помню, что нецензурная лексика в отчётах не приветствуется... Но ведь ты сам говорил, что наше последнее задание — это полная...       Его слова заглушил яростный вопль. Возмущённый голос напарника рванулся за пределы динамика.       — Ох, дружище... — Осаму поморщился и отвёл мобильник от уха, сокрушённо закатив глаза. — Твоим криком можно демонстрации разгонять...       Рубашка на нём была небрежно застёгнута всего на две пуговицы в районе солнечного сплетения, оставляя кожу открытой воздуху. Бинты сняты. Он бы уже давно погрузился в дремоту под умиротворяющие звуки Баха, если бы только Куникида согласился перенести казнь на завтра. Но трудоголики, как и счастливые, часов не наблюдают.       Маятник курантов равномерно отмерял секунды, неустанно били в стёкла капли дождя. Позади, у балкона, заманчиво шелестел халат возлюбленной из летящего розового крепа.       Мико сидела за столом, подшивая растянутые полы старенького кардигана, который носила дома с наступлением холодов. Трикотаж — ткань эластичная, поэтому новичкам приходилось с ним нелегко. Благо, она уже не первый год занималась шитьём и могла справляться с изделиями почти любой сложности. Она использовала потайной шов, скрывая нить между слоями пряжи. Источником света ей служили настенные бра и торшер под розовым колпаком с белой бахромой. Правда, толку от последнего было немного: Дазай беспрерывно щёлкал выключателем, будто даже не замечая этого. Перебранка с напарником разогревала его глумливое настроение, и лампочка жалобно мигала, словно умоляя оставить её в покое. Однако всякому терпению рано или поздно приходит конец.       — Солнце моё, ты не мог бы отпустить выключатель, если не трудно? — попросила Мико, поднимая на возлюбленного предупреждающий взгляд и не выпуская из пальцев иглу.       Дазай даже не моргнул — разве что лампочка за него.       — Опять ты наезжаешь на меня без причины, Куникида-кун... — с наигранной обидой пожаловался детектив. — Попробовал бы, что ли, помедитировать для разнообразия. Или поспать... денька два-три, — он сделал ещё один щелчок, абсолютно довольный собой. — Я серьёзно: купи себе новые очки, канцелярию кислотных цветов — оторвись!       Нащупав под столом свои мюли из бордового бархата, Мико наклонилась и, схватив один туфель, порывисто швырнула его в сторону дивана. Осаму резко вскинул руку, ловко поймав снаряд на лету. Запрокинув голову, он одарил её своей фирменной полусумасшедшей улыбкой — как с плаката из кабинета психотерапевта. Ему и вправду доставляло настоящее удовольствие её дразнить. Мико только мстительно прищурилась, непоколебимо возвращаясь к работе. Тем не менее раздражающие щелчки прекратились, освещение в гостиной наконец выровнялось.       Было даже забавно наблюдать сейчас за этим человеком — удивительно непосредственным, беззаботным, без угнетающей апатии, тянувшей его на дно пропасти. Дазай протяжно вздохнул в трубку, бездумно постукивая бархатной туфелькой о ковёр, бегая глазами из одного угла комнаты в другой.       — Ну хорошо, разборчивый ты мой. Договорим при встрече, — обречённо произнёс он. — Не пойми неправильно, я бы с радостью ещё поболтал, но твои крики и желчные нотации вызывают у меня такое непреодолимое желание наглотаться таблеток, что, боюсь, устоять уже не смогу. Не искушай, ладно? По крайней мере до тех пор, пока агентство не выплатит мне ноябрьскую зарплату. Пока!       Он наглейшим образом повесил трубку. Отпустив туфлю, Осаму зажмурился и начал настойчиво массировать виски, как будто голос напарника против воли записался на подкорку.       — У тебя осталась вытяжка из таёжной брусники? — простонал Дазай. — Я бы пропустил сейчас пару рюмок...       В такие моменты он особенно горько сожалел, что его возлюбленная совсем не пила алкоголь.       — Неужели ты думал, — откликнулась она, вытягивая очередной стежок, — что работа в детективном агентстве — это всегда только игры умов, загадочные преступники, драматичные признания и молодые вдовы, рыдающие у тебя на плече?       — На минуту, — Дазай поднял указательный палец к потолку, словно это был решающий аргумент, — да. Так и думал.       Мико милейшим образом рассмеялась, нисколько ему не сочувствуя.       — Ассертивность, радость моя. Ты должен знать свои обязанности.       — От этих разговоров я впадаю в меломанию! — скорбно возвестил Осаму.       — А не в меланхолию?       — И туда тоже.       Вытянув из-под себя mp3-плеер, он взялся с задумчивым усердием распутывать сплетённые наушники.        — Не драматизируй, — ласково прибавила Мико. — В любом аду главное, чтобы коллектив был с огоньком.       — Ну, уж этого у них не отнять, — согласился Осаму, на секунду вспомнив лица своих коллег. Уже через мгновение он снова принялся шутить: — Ты бы видела, как кипятится Куникида-кун! Я мог бы пожарить яичницу у него на лбу, когда он в гневе.       — Какой ты добрый...       — Я такой! — Дазай повернулся на бок и бросил острый взгляд поверх подушек. — Не ты ли говорила, что доброта — моя лучшая черта?       Мягкая искорка насмешки пробежала по его лицу, утонув в чуть поблёскивающих радужках. Настроение Мико не располагало к играм, поэтому она промолчала, оставив его выпад без внимания.       Он любил вечера в её квартире. Хоть поначалу и тревожился, что с ней необходимо говорить, как это любят все женщины. Напрасно. Ей не нужны были слова, кроме тех, что он сам желал сказать. Между ними родилась тишина — не неловкая, а родная. Иногда он читал. Иногда часами лежал вместе с ней в обнимку на кровати и прогонял по сотому кругу любимый винил. Иногда просто сидел и слушал, как она шьёт. Мерный стук иглы — ритм спокойной жизни, которую ему не дано было прожить. Раньше у него не возникало желания привязываться к другим людям. Пока Дазай называл любовь привычкой, привязанностью, если угодно, ему было всё равно. Но он всегда знал, что придёт время для более подробного разбора полётов.       Мико дошивала кардиган и то погружалась в свои мысли, то поглядывала на возлюбленного, который всё так же лежал на диване, головой к ней, в наушниках, из которых доносился приглушённый звук симфонического оркестра.       И вот, минут через десять после того, как она в последний раз взглянула на него и снова — по той же привычке — подняла голову, она увидела, что он тоже смотрит на неё. Теперь он лежал на животе, уже без наушников, удерживая ладонью подбородок. Его глаза поразили её. В них отражался свет торшера жидким огнём: хрусталики пылали, разбрызгивая блики, точно два удивительных опала.       «Порой я чувствую себя рабом его глаз...» — признался однажды Сакуноске в доверительной беседе с ней.       Вспомнив об этом сейчас, Мико камнем пошла ко дну. Проявление естественной для любящей женщины слабости, как ей показалось, убедило Дазая в чём-то важном, укрепив мысль, давно зреющую в его голове.       — Тебе не кажется, что всё это неприлично? — наконец спросил он. Поднявшись и сев ровнее, Осаму с наигранной обидой прижал к груди одну из подушек.       — Позволь уточнить, что именно тебе кажется неприличным? — зная о его манере недоговаривать в те моменты, когда речь заходила о важном, Мико поспешила закончить работу.       — То, что я сплю так далеко от тебя, — он не церемонился, внимательно наблюдая за сменой эмоций на её сосредоточенном лице.       Впрочем, она тут же потупилась, скрывая себя и свои мысли.       — Раньше тебя это не беспокоило...       Сделав два последних стежка, Мико затянула нитку и аккуратно обрезала кончик маленькими ножницами.       — Времена меняются... — недвусмысленно заметил Дазай. — Я много думал о нас последние сорок восемь секунд.       — И что же? — привычным движением продев иголку в ткань швейной подушечки, Мико надёжно закрепила её среди прочих игл.       Осаму лишь приторно улыбнулся, сдержанно и лаконично произнёс:       — Я хочу быть с тобой этой ночью.       Четыре месяца они жили тайными встречами, во взаимной симпатии и обоюдном желании преодолеть ошибки минувших дней. Но что-то так и осталось ею отвергнутым. Он ведь предупреждал её в октябре, на веранде чайного домика: «Боль — это та же измена. Измену не прощают. Я бы не простил... Обманывая себя, мы рискуем стать пленниками собственного прошлого». Наблюдая теперь её печальные глаза, полные сожаления из-за собственной невозможности преодолеть непреодолимое, он понял вдруг, что проблема доверия между ними никогда не была поверхностной.       — Ты можешь молчать, если думаешь, что так легче, но поговорить нам всё же придётся, — назидательно заметил он. — Это просто ещё один шаг вперёд, пойми. Вторым шагом будет навязчивость. А третьим... — Дазай выдержал паузу и многозначно хмыкнул, позволяя улыбке исполниться заманчивым впечатлением, — настойчивое домогательство с моей стороны.       Она почувствовала, как сердце забилось учащённо — не из-за дерзости его слов, а из-за гипнотического взгляда, от которого становилось одновременно теплее и тревожнее. У Дазая кошачья органика — в точности, как у легендарной Мэрилин Монро. Перед такими людьми трудно устоять.       — Я... не знаю, что тебе сказать, — поднявшись, Мико отвернулась к балкону, словно ответ мог скрываться где-то за мокрым стеклом, среди дождя и сгущающихся сумерек.       — А ведь я говорил: боль забыть нелегко, и ещё труднее простить того, кто виноват, — упавший голос звучал на грани между сожалением и тем нравоучительным тоном человека, который привык считать себя во всём правым. Он действительно был прав. Во всяком случае, сегодня.       Мико так и застыла у окна, погружённая в мрачную задумчивость, терзаемая противоречиями: ей казалось, что она предаёт прошлую себя — ту девочку, которой когда-то едва не сломали шею. И кто? Её нынешний возлюбленный. Нелепо. Всё это чудовищно нелепо. А между тем было совершенно очевидно, что без доверия они не преодолеют положенный им путь.       Осаму наблюдал за ней около пяти минут и видел, как её руки, прижатые к груди, совсем не двигались, будто всё тело неожиданно обратилось в камень. Нет, он не позволит ей так страдать... только не из-за него. Шаги его были осторожными, невесомыми, как у того, кто привык красться в темноте.       — А вот и домогательства... — ладони его опустились на её плечи так легко и настойчиво, что шелестящий халат сам соскользнул вниз.       Мико вздрогнула, заметив, как он успешно отбросил ставшие ненужным неглиже на стол. Она почувствовала себя неловко, оставшись в тонкой батистовой сорочке. Не дав возможности опомниться, Осаму вновь заключил её в крепкие объятия, наваливаясь всем телом, добиваясь, чтобы она взяла ответственность за разгоревшийся в нём пожар.       — Ну что, милая, как будешь выкручиваться? — тёплое дыхание шевельнуло вьющийся локон на её виске. — Может, уже решим нашу проблему? Или так и будем спать в разных комнатах, не обременяя друг друга первородным грехом? Жестокосердие — это последнее, чего я ожидал от тебя...       Он надёжно удерживал её в живых тисках, поглаживая пальцами плечи так, что по всему телу у неё разбегались мурашки.       — Осаму... — беспомощно прошептала она, не в силах понять, о чём хотела попросить. Спина уже почти сгорала, а он всё плотнее прижимался сзади.       — Попробуешь возразить? — уткнувшись носом в мягкие волосы, он жадно втянул её запах.       В голове Мико метались разрозненные мысли, которые она поспешила озвучить, боясь остаться в тишине:       — Мне просто интересно... Среди соблазнённых тобой женщин были те, кто сомневался дольше пяти минут, прежде чем с восторгом лечь в твою постель?       Ощущая острый подбородок на плече и щекотание тёмных прядей у щёки, она отвернула голову, стараясь увильнуть от него, на что Осаму лишь довольно хмыкнул и скользнул носом по скуле.       — Дай-ка вспомнить, — он опустил взгляд в пол и несколько мучительно долгих секунд изображал тяжёлый мыслительный процесс. — Нет... Безрассудством они точно не страдали.       Последовавший за тем смешок опалил мочку её уха. — Однако... — заманчиво добавил он, — среди них были те, кто ползал на коленях, умоляя меня взять их...       У неё перед глазами потемнело от этой напыщенной интонации, от этой непринуждённой, покоряющей и сводящей с ума властной манеры, с которой он смаковал свои любовные победы. Она верила. Верила, что женщины теряли гордость рядом с ним; верила, что он мог низвергнуть на колени даже дьявола. Она и сама не продержится долго — не потому, что была падка на мужчин, а потому, что любила именно этого человека и именно в нём концентрировала все свои страсти. Никто иной не вызвал бы в ней столь бешеную лавину чувств, грозившую обрушиться в любую секунду от малейшего провокационного жеста или опрометчивого слова.       — Знаешь, почему я всё это время не спешил с извинениями? — вдруг серьёзно спросил он, позволяя холодку притушить угли разгоревшейся страсти.       Дазай украдкой взглянул на неё, уловил перемену настроения и продолжил сухим, рассудительным тоном:       — Я слишком тебя уважаю, чтобы извиняться за то, за что сам бы, не колеблясь, убил, — он выдохнул, спуская с неё последний слой защиты. — Я хотел поломать тебя. И поломать круто. Сожалею, но это было. Этого не изменить. Не думай, что мне всё равно, но просить прощения за ту мою выходку я не буду, потому что такое не прощают.       Болезненные воспоминания нахлынули мгновенно, словно распахнулась дверца, за которой копились годы.       — Ты прав... — она с трудом заставила себя говорить, — есть вещи, которые не прощают даже любимым...       Его объятия удерживали её от падения, не давая внутреннему миру распасться на осколки.       — Ответь мне... — и вновь с усилием. — Как скоро ты понял, что сожалеешь о случившемся?       Осаму почувствовал в ней саднящий болью надрыв и, осторожно расправив плечи, плавно переместил подбородок с её плеча на макушку.       — Оглядываясь назад, я вижу только блеклую немощь жизни в теле того, кого привык называть «неполноценным человеком», — признался он, глядя на мокрое стекло, отражавшее размытые огни фонарей. — В пятнадцать лет я сожалел лишь о том, что смерть оставалась недоступной. Никто и ничто не имело для меня значения. Эмоций не существовало. Было только редкое мерцание кратковременного интереса к отдельным событиям вокруг, словно кто-то время от времени чиркал спичкой в темноте, не позволяя ей стать абсолютной. И безумие, конечно же. Оно-то уж точно было абсолютным, —Дазай на мгновение замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Но я хорошо помню, — продолжил он уже мягче, — в ту ночь, когда я представил тебя Одасаку, на небосклоне моей ничтожной жизни зажглась новая звезда... Тогда я отчаянно захотел обладать ею. Захотел тебя.       Это признание задушило в ней последние вспышки сопротивления. Мико не шевелилась, бережно собирая обрывки воспоминаний, которые постепенно раскрывались перед ней с иной, горькой правдой — не той, что она так старательно приписывала им раньше. В другой раз её бы покоробило от его эгоистичного «захотел», если бы только она не слышала — в интонации, в сбившемся дыхании, — как ему сейчас тяжело.       — Ты сказала правду... Всё возвращается к таким, как я, — слабая тень улыбки, едва появившись, тут же исчезла с его губ. — Порой мне кажется, что в конце концов меня убьёт всё то, во что я так упорно не верил.       Закрыв глаза, он не позволил щемящей боли, с которой, казалось, сроднился ещё во чреве матери, выйти наружу.       — Я вижу в этом торжество справедливости... — тело в его руках едва дрогнуло. Мико развернулась к нему. В её взгляде сияла надежда. Она ослабила его боль, пропитав влагой жизни до самых глубин. — Важнее другое... — нежные руки уверенно легли ему на грудь. — Когда настанет день проститься навсегда, я буду знать, что ты ушёл не напрасно... Ищущий свет заслуживает свет.       У неё защипало в глазах, но она не заплакала — нет, лишь пленительно улыбнулась, обвивая его талию руками.       — Я, впрочем, чувствую, что впереди нас ждёт много хорошего... Не одна только смерть. Знаю, это похоже на сказку, но... я верю в неё. Ну а ты? Если ты больше ни во что не веришь — поверь в это. Поверь в нас.       Глядя на него сейчас, Мико стремилась разделить с ним тяжесть его бремени как равная. У него на мгновение помутился рассудок.       — Верю, — он нетерпеливо заключил её лицо в ладони, — я верю...       Последняя крупица терпения бесследно растворилась в бездонном омуте вожделения, когда она увидела перед собой голодный взгляд.       — Поцелуй меня... — прошептала Мико.       Смешок — и между нами осталось несколько миллиметров.       — Уверена? — захватив пальцами выбившиеся пряди у виска, Дазай замер в предвкушении.       Наконец-то он возьмёт то, что считал по праву своим — не женщину, нет. Её сердце. Её неистощимую в своей самоотдаче заботу, которая удерживала его над бездной. Ту самую любовь, за которую он разорвал бы зубами любого, кто попытался бы отнять это у него. Её чистую, прямую душу, которую не коснулась ни серая мораль, ни грязь чужих грехов.       Вместо ответа она накрыла его губы своими. Сначала лишь просто одаряя вниманием, затем внезапно твёрдая рука привлекла его вплотную, не позволяя отстраниться. Она протолкнула свой скользкий язык в его горячий рот, вытягивая из горла шумный вздох.       Осаму остолбенел, но лишь на мгновение, пока по жилам не прокатилась сотрясшая тело судорога, повергнувшая в пучину болезненного возбуждения. Химия случилась. Впившись пальцами в гибкий стан, он нащупал свод выступающих рёбер, надавливая на них в бессознательной попытке прорваться к чему-то большему, что неистово бурлило под тонкой кожей, просясь наружу. Он изучал её изгибы, будто нарочно заточенные под него, блуждая ладонями в хаотичном порядке: то устремляясь вверх по спине, то резко обрушиваясь вниз, сжимая податливые бёдра. Вот и всё. Это рубикон их отношений. И он был пройден.       Дазай стремительно перехватил инициативу и ворвался в её разомкнутые уста с напором, заставляя повернуть голову набок, чтобы было удобнее протолкнуть язык к нёбу. Единственная мысль, бьющаяся в затуманенном разуме, велела ему сдерживать дурные наклонности, чтобы не прикусить её губы до крови, не оттянуть болезненно волосы или не прихватить кожу до синяков. Она не очередная его любовница и не привыкла к подчинению — он бы не посмел так с ней обращаться.       Чем больше влаги набегало в рот, тем труднее становилось глотать. Обоим. Поцелуй вышел жадным, взыскивающим, но с деликатной чувственностью. Как первый взмах кисти художника, который только преступил к созданию своего шедевра, этот поцелуй должен был по зову вдохновения воплотиться в их лучшую ночь.       Ноги слабели, наливаясь тяжестью, отчего Мико была вынуждена повиснуть на его шее. Дрожь колючей волной прокатилась от корней волос до немеющих коленей, оставляя за собой след пульсирующего огня. Дазай улыбался сквозь поцелуй, с упоением отмечая, как её обмякшее, невероятно пластичное тело горело, словно в острой лихорадке. Он потянул её за собой — куда, Мико не знала. Она уже плохо соображала, практически ничего не замечала на своём пути, только успевала открывать рот навстречу пронырливому языку.       По дороге туда, где мерещился рай, она успела сорвать с него рубашку. Ткань повисла на его предплечьях жалкой тряпкой, обнажив бледный торс и крепкую спину. Попытка стянуть её окончательно не увенчалась успехом, поскольку он ни на мгновение не прерывал тактильного контакта. Тогда Мико уверенным движением толкнула его спиной вперёд — в ней было гораздо больше силы, чем он привык думать.       Осаму едва успел удивиться тому, насколько легко она справилась с ним, как в глубине уже вспыхнуло что-то тёмное, глубоко мужское, реагирующее на её внезапную смелость. Соприкоснувшись лопатками с прохладой дверного косяка, он ощутил опьяняющий контраст. Холод дерева и пылкие прикосновения женских рук столкнулись в нём, выбивая воздух из лёгких. Контраст был настолько ярким, что всколыхнул его до самого дна, подстегнув действовать решительнее, чем раньше.       Ему ничего не стоило повалить её на пол и взять здесь же, незамедлительно, ибо он слишком долго терпел... и всё же Осаму предпочёл остаться джентльменом. Они ворвались в спальню — туда, где на обоях розовели изящные виньетки, где на лакированном бюро с множеством ящичков мерцала пёстрая лампа, разливая сонный свет на двуспальную кровать. Мико цеплялась за него, как утопающая, позволяя вести себя сквозь сумрак комнаты.       Платяной шкаф вздрогнул, когда в него врезались двое. Стук дождя за окном смешался со стуком бьющей по вискам крови. Из-под полуприкрытых век она различала проблески коротких улыбок, напоенных умопомрачительным самодовольством.       Он повалил её на постель. Шорох подушек, скольжение тел по гладким, прохладным простыням слились в пленительную симфонию. Инстинктивно сдавив ногами его бока, она приподняла колени, прижимаясь ещё теснее. Ладони скатились вниз по его плечам, а затем неспеша, будто желая распробовать, насытиться долгожданной близостью, прощупать каждый шрам, каждую натянутую жилку, поднялись обратно тем же путем к лопаткам. Как же приятно чувствовать его самого, а не привычную шероховатость бинтов.       Мико смотрела на него с благоговением — жадно, покоряюще, словно видела в нём нечто такое, что он сам в себе никогда бы не признал. И вдруг произнесла, едва не подавившись вздохом:       — Ты чудо... Ты знаешь об этом?       Осаму видел, как сильно, как непостижимо и мучительно она тянется к нему, как изнемогает её душа в слепом порыве соединиться с ним. Душа обнаружилась и у него — израненная, маленькая, но настоящая, способная ещё на сострадание и милосердие. Это не рефлексы, не физиологический процесс, а подлинная суть человека.       — Нет, Мари, — сказал он с отчётливым презрением к самому себе. — Люди обычно не о таком чуде мечтают... По правде говоря, я не стою ничьей мечты.       Её имя в его устах, как эхо далёкого прошлого, замкнуло цепь тех неслучайных событий, что привели их друг к другу.       — Но я мечтала, — она нахмурилась, укоряя, кладя ладонь на его щёку. — Да, может быть, ты не лучший из людей и далеко не герой... Но ты поразительный человек, Осаму Дазай. Мой любимый человек.       В ней всё кричало о любви. Всё. Губы властно прижались к его шее, впиваясь так нежно и уверенно, что у него перехватило дыхание. Тёплая ладонь, мягкая и одновременно повелевающая, аффективным нажимом заставила его склонить голову. Осаму уткнулся лбом в подушку возле её лица, пряча дрожащую полуулыбку. Мари, вечно спокойная Мари, целовала так, словно хотела расплавить его кожу. В самом деле, она мечтала о бесконечной ночи — о том, чтобы целовать его до тех пор, пока он не разомлеет, не покорится и не лишится горделивой спеси, давая молчаливое согласие на дальнейшие действия.       Он слышал только её дыхание — поверхностное, рваное, почти оглушительное. Как оно прерывалось каждый раз, когда влажные губы находили новую точку на линии его плеча. От этих требовательных поцелуев, с лёгким нажимом зубов, у него вдоль позвоночника прокатывалась тянущая дрожь. Не позволяя себе угадывать в ней скрытые мотивы, он упорно отстранял мозг от процесса слияния двух тел. Но улыбка обрела привычный оттенок безумия при мысли, что эта женщина теряла трезвость рядом с ним и, возможно, свою последнюю надежду идти по жизни без него.       — Вода всегда так спешит... — тихо усмехнулся Дазай, не в силах скрыть, как осип голос.       Мико не ответила, цепляя пальцами его подбородок, чуть приподнимая его лицо, пытаясь рассмотреть то, что он так старательно прятал: восхищение, податливость, ту часть личности, которую никому не показывал без крайней необходимости. Осаму чувствовал её взгляд кожей, чувствовал так же остро, как прикосновения.       — Ты даже не представляешь, — призналась она, — насколько ты сейчас красив.       Её слова обожгли его не меньше поцелуев. В нём шевельнулся внутренний зверь, разбуженный настойчивой лаской. Он приподнялся на локтях и наконец освободился от рубашки с показной небрежностью. Тут же она обвила его плечи руками, прильнув к нему с неусыпным желанием, однако он пресёк это своевольное движение — сжал пальцами её красивые скулы, побуждая прижаться к кровати.       — Не двигайся... и не отводи взгляд, — приказал Дазай.       Мико ощутила, как его дыхание смешивается с её собственным, как прежняя деспотическая черта пробивается из недр личности искушённого сластолюбца.       Она вспомнила одинокого мальчика — вечно угрюмого, которого когда-то защищала от людей, не замечавших его. Мальчика, который, несмотря ни на что, умел смеяться рядом с ней. Вспомнила угловатого подростка с глазами, похожими на рваные раны, чей изломанный, уродливый внутренний мир строился на бессмысленной жестокости. Вспомнила юношу, галантного, задумчивого, сидящего в баре с истинно аристократической осанкой.       Все эти образы — прошлые воплощения, сгустки пережитых страданий — ушли. Растаяли, как предрассветный туман, не выдержав света нового дня, оставив после себя только лучшее. Перед ней был тот, кто, вопреки всему, смог начать сначала. Пусть в нём ещё дрожали тени, но стены больше не было. Сквозь него сочился воздух — звенящий, очищающий, как дыхание весны. Этот воздух говорил ей больше, чем слова: он оживал. Он наконец-то оживал.       Дазай не знал, о чём она думала. Сердце каждой женщины — океан, полный тайн. Но его вполне устраивало то, какой она предстала перед ним: уверенной, вдохновлённой, добровольно покорной. Он медленно наклонился к ней, едва касаясь губами уголка её рта — не целуя, а лишь дразня, кончиком языка чуть тронув подбородок, услышав в ответ сдавленный вздох. Его свободная рука блуждала по её бедру, лаская и поднимаясь выше. Долго. Слишком долго. Тонкий батист сорочки стремительно нагревался.       Они были настолько близко, что их ресницы почти соприкасались. Ухмылка Осаму вспыхнула возле её щеки, смутной тенью намекая на что-то опасное. Вторжение — резкое, глубокое — вдруг настигло её, и она, всхлипнув от острого укола, дёрнулась на кровати, отворачивая лицо и крепко жмурясь. Бессильный вскрик, вырвавшийся из глубины лёгких, был мгновенно заглушён властной ладонью.       — Тише... — жарко прошептал он, вконец теряя самообладание. — Извини... не хочу быть нежным... не сегодня.       Дазай знал, что не выдержит. Дьявол. Как у мальчишки, в паху налилось всё так, что больно было пошевелиться. Дыхание свернулось тугим комом посередине трахеи. Левое запястье Мико оказалось под его рукой — той самой, что закрывала ей рот. Прижав второе запястье к матрасу, не давая вырваться — не грубо, а уверенно, он установил единственный порядок, в котором существовал рядом с ней. Большим пальцем провёл по внутренней стороне её правой ладони — короткое, контролирующее, проверяющее касание.         Мико мучилась от пульсирующего спазма внизу живота, постепенно привыкая к нему, улавливая бледный отголосок удовольствия где-то глубоко внутри. Искорка сомнения вспыхнула и погасла, не дав шанса ухватиться за неё, задуматься, остановиться.       Дазай наклонился, не проронив ни слова, и его лоб на мгновение коснулся её виска — жест, который у него заменял заботу. Не прошло и десяти секунд, как в его сознание закралось смутное подозрение. Тело под ним словно скрутило предсмертной судорогой, а ведь он ещё не начал двигаться. Осознание причины пришло не сразу: он просто не мог поверить, что она скрыла от него нечто настолько важное.       — Почему ты не сказала мне? — спросил он, убирая ладонь от её лица. Она едва не всхлипнула, но в этом звуке не было ни жалости к себе, ни стыда.       Повернув к нему голову, она сдула прядь волос с липких губ.       — Боялась фальши... — Мико наслаждалась растерянностью в его помутневшем взгляде. — Я не заслуживаю, чтобы ты сдерживался рядом со мной.       Осаму впервые увидел её такой запальчивой, такой непримиримой, и затруднялся определить, радует его это или беспокоит.       — Для девственницы ты слишком уж смелая, — удовлетворённо хмыкнул он, вытягивая из памяти прелестное личико Бэнико. Та была невинна, когда он выкупил её из общины, сделав своей любовницей. В их первую ночь в глазах юной красавицы стоял отягощающий страх. Мико же смотрела на него с тем азартным огоньком, который тлел и в нём самом. На фоне воспоминаний о маленькой гейше из Осаки этот огонёк разгорелся ещё ярче.       — Просто делай, что должен, и прибереги слова... — Мико приподняла голову, оставляя мокрый поцелуй в ложбинке между его ключиц.       Поймав её губы своими, он низким тёплым голосом, сдерживая язвительную улыбку, прошептал:       — Трахаться до кровавых простыней... Странная у тебя мечта, однако.       У неё челюсть свело от резко проснувшейся жажды поцелуя. У него — от предвкушения долгожданных движений потемнело в глазах. От безнравственного поступка его отделяло... да ничего не отделяло. Дазай вновь толкнулся в неё с хриплым, сдавленным стоном, чувствуя, как волна острого, пробирающего до костей наслаждения захлестнула его с головой и вышибла за пределы обозримого мира.  Как сквозь туман до него донёсся пронзительный полувсхлип — он снова накрыл её рот ладонью, осознав, что так им будет легче.       Она ни о чём не жалела. Он и не думал останавливаться. В ней горячо, мокро и головокружительно тесно. Усилив давление на бёдра, Осаму заставил её принять его темп. Обласканное самолюбие, помноженное на самую глубокую сердечную привязанность, о которой он никогда не говорил вслух, боясь краха надежды, слились в один ослепительный каскад эмоций.       Дазай уже и забыл, каково это — находиться рядом с женщиной по взаимной симпатии. Не исключено, что он переживал подобное впервые. Смешение боли и сладких, тягучих импульсов обрушилось на Мико потоком нисходящего удовольствия. Растрёпанная, в полупрозрачной, измятой сорочке, она то невнятно стонала, то сдавленно вскрикивала сквозь его пальцы.       Он двигался так, будто знал её тело лучше, чем своё прошлое. Точные, уверенные движения не оставляли ей ни пространства, ни сомнений. С трудом разлепив веки, она увидела бесподобную картину: в мягком свете настольной лампы его жемчужная кожа влажно мерцала, а шелковистые пряди беспомощно прилипали к лбу и вискам. Он был властным, требовательным, но в каждом его жесте читалась забота. Мико понимала: контроль — это способ удержать её в безопасности, а не подавить. Он принимал как награду невнятный лепет языка, судорожный трепет сердца...       В какой-то момент, не выдержав напряжения, Осаму выпустил её онемевшие запястья и рухнул на неё, накрывая своим взмокшим телом, которое буквально плавилось от жара. Тогда она вновь схватилась за его плечи, вжимая в них подушечки пальцев. Удивительно, но даже находясь на грани эмоционального хаоса, она не смела причинять ему вред. Пальцы скользили по спине, не оставляя красных полос, потому что он и без того знал слишком много боли.       Повернув голову, Мико мазнула открытым ртом по линии его челюсти. Толчки замедлились, заставляя изнемогать в сладкой муке. Бархатный голос Дазая сбивался, перекатываясь от приглушенных стонов к полусумасшедшим смешкам, рождающимся где-то на грани полубреда тёмной стороны. Когда его начинало вот так уводить, она лишь нежнее ластилась к нему, уверенно поглаживая по голове — удерживая, успокаивая, не позволяя разуму сорваться в полный хаос.       После всего, что им довелось пережить этой ночью, обоих пленила удушающая усталость. Осаму сидел на полу у батареи, закутанный в одеяло, будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей, и наблюдал за тем, как возлюбленная неторопливо меняла постельное бельё. В её движениях не осталось прежней упругости: напротив, она двигалась с каким-то усилием, с той медлительной слабостью, какая свойственна всем утомлённым женщинам.       За окном яростный ветер хлестал в стекло, а струи дождя стекали по нему широкими, кривыми дорожками, стирая очертания унылого осеннего пейзажа.  Город казался подчинённым тёмной, беспокойной стихии. В Йокогаму пришла буря. В ней было что-то одновременно пугающее и странно манящие.       Взгляд Осаму задержался на скомканных простынях, брошенных возле кровати, а затем плавно перенёсся к подолу её истерзанной сорочки. Он высунул нос из одеяла и посмотрел прямо на спину девушки, чувствуя себя вправе спросить:       — Неужели тебе не повезло встретить мужчину, способного пробудить в твоём сердце хоть каплю симпатии?       Уверенно взбив подушку, Мико подавила сгусток встрепенувшихся в душе противоречий.       — Да как-то большой любви не случилось... — уклончиво ответила она, отгоняя навязчивую сонливость.       — Вот оно что... — задумался Дазай, указательным пальцем смахнув упавшую на глаза чёлку. — Так, получается, ты не признаёшь полутонов — либо всё, либо ничего?       Мико обернулась к нему с той неуловимой и непонятной прелестью, которая заключалась, может быть, в улыбке, а может быть, в глубокой женственности всех черт, обнажающихся исключительно от близости с ним.       — Не выношу неопределённости... Да и зачем размениваться на меньшее?       Придирчиво разгладив складки на свежей простыне, она в три быстрых шага приблизилась к нему, мягко опускаясь на паркет, с естественным изяществом устраиваясь рядом.       — Поэтому я с тобой, — Мико наклонилась к его лицу. — Теперь всё изменится...       — Что именно? — он опустил подбородок на край одеяла, что топорщилось с двух сторон, закрывая его в конверт.       — Всё... — прошептала она, соприкасаясь с ним кончиком носа. — Ты сам захотел сделать шаг вперёд, помнишь?       — Ах да... — он привалился плечом к батарее, позволив улыбке деликатно поддёрнуть уголки губ. — Кажется, это был я.       Он выглядел очаровательно, когда так отрывисто смеялся — в совершенной свежести и чистоте первых лет молодости.       — Хочу, чтобы между нами было меньше тайн... — проговорила она, как будто отряхивая хмель с головы. — Время от времени я буду задавать тебе вопросы. А ты будешь честно отвечать... Честно — это говорить правду, Осаму.       — Не самая удачная идея, — заметил Осаму, стараясь всмотреться сквозь её сияние.       — Поверь, милый, я не стану спрашивать то, на что ты не сможешь ответить, — Мико бережно тронула его подбородок, с нажимом провела большим пальцем по его скуле, словно стирая невидимое пятнышко. — Просто... мы так редко видимся, и я так мало тебя знаю... Хотя люди всё равно никогда не узнают друг друга по-настоящему — уж так устроена природа. Но ты то проговариваешься, то опять уходишь в тайну. Я хочу любить человека, а не тень на стене.       Она уловила его неровное дыхание на своей руке.       — И о чём же ты хочешь узнать сегодня? — Дазай оставил поцелуй на пальцах возлюбленной, принимая её волю как свою.       Это была не игра. В самом деле, он больше не мог оставаться для неё тенью. Иначе погоня за счастьем бессмысленна.       — Нет... — её благодарный взгляд выражал восхищение одним лишь его образом. — Сегодня ты ответил на всё.       Когда-то она смотрела так на Одасаку... Дазай не верил, что способен стать тем, кому доверяют так же безоговорочно. Приоткрыв одеяло, он осторожно прижал возлюбленную к себе, укрывая. Тела их соприкоснулись: её тепло растеклось по его спине, как невидимый щит, защищающий от мрака. Одинокая лампа под пёстрым абажуром освещала их лица, и квартира, полная старинных вещей, становилась их тихой обителью.       — Спасибо тебе... — Мико вновь подняла глаза.       — За что?       — За то, что ты есть... — она даже не говорила, а словно нашёптывала молитву, — за то, что остаёшься...       — Остаюсь с тобой?       — Остаёшься... живым, — ни страх, но мученическая тревога ныла в ней, как старая рана.       Слово «живым» ударило его неожиданно сильно, будто кто-то надавил на рёбра. Осаму видел, что в ней струилось, трепетало и просилось наружу какое-то большое, новое, лихорадочное чувство. В нём в эту минуту умолкла собственная воля.       — Ты... правда считаешь меня чудом? — спросил он, не умаляя пронизывающего взгляда.       — Ну разумеется.       Дазай испытывал ту же непонятную ему горячую, притягивающую силу, что читал в затуманенном взгляде возлюбленной. Он, конечно же, никак этого не выдал: просто спокойно принял её вердикт, прищурившись и протянув в привычной, слегка насмешливой манере:       — Милая... моя гордыня и так едва помещается в пределах этой страны, а с твоими комплиментами ей грозит преодолеть земное притяжение и вырваться к звёздам, — его ладонь прошлась вверх по её плечу, задевая бретель сорочки. — Хвалить меня без причины... чрезвычайно опасное занятие. Не находишь?       Мико сладко рассмеялась, когда он прошёлся губами по шее: её кожа ещё не остыла, и солоноватый привкус на языке разжигал новое пламя.       — Не беспокойся, чудо, — протянула она, пока сердце глухими ударами билось о грудную клетку. — Если понадобится, я быстро спущу тебя с небес на землю... А если сама не справлюсь — попрошу помощи у Куникиды.       Приподняв запястья, она продемонстрировала тёмные, налившиеся синяки.       — Да и... в следующий раз будь, пожалуйста, поаккуратнее. Я всё-таки пекарь, не забывай. Мои руки — это инструмент.       — Инструмент? — Дазай вскинул бровь. — Милая, для меня твои руки — чистое искусство.       Он наклонился и поочерёдно поцеловал её кисти — с нарочитой медленностью, будто ставя печати восхищения, извиняясь за причинённые страдания.       — Льстец... — снисходительно улыбнулась Мико, освобождая руки и скидывая одеяло. — Кошачье племя...       Драматично опустив плечи, Осаму разочарованно привалился обратно к батарее. Поднявшись на ноги, она потянулась к окну, приоткрывая его. С рамы сорвались крупные брызги дождя и дробно упали на паркет. Долгожданная прохлада, нет, даже холод приятной истомой прокатились по телу, разогнав тысячи мурашек по коже. Дазай натянул одеяло повыше, наслаждаясь облегчением, настигшим его в эту минуту.       — Не сиди на сквозняке, хорошо? — она поймала его отрешённый взгляд.       Он бездумно кивнул, проваливаясь всё глубже в самого себя, поражённый тем, столько всего способен испытывать, как в первый раз.       Подхватив полотенце, Мико направилась к двери. На пороге она обернулась, положила ладонь на косяк и, встретившись с ним глазами, упоительно прошептала:       — Je t’aime.       Этой ночью, среди тусклого света и шума дождя, Дазай вновь почувствовал, что здесь, рядом с Мари, с её возвышенной радостью и жизнью, можно быть самим собой, можно отдохнуть, можно просто существовать. Ничто больше не тревожило душу.