RETRO

Чем дольше живём мы, тем годы короче,

Тем ярче друзей голоса…

Булат Окуджава.

«Любовь и разлука» («Дорожная песня»)

      Шёл уже третий час их оживлённой беседы, и, что удивительно, Одасаку ещё ни разу не притронулся к своему виски. Сидевшая рядом девушка безраздельно владела его вниманием — Мико выглядела очарованной им.       В ней всё было сдержанным и вместе с тем утончённым. Каштановые локоны опускались на плечи плавными волнами, вздымавшимися одна над другой, словно шелковистые гребни. Чёрное платье, закрытое наглухо спереди, расходилось острым клином на лопатках, открывая часть спины. С противоположной стороны барной стойки Дазай любовался её алебастровой кожей.       Звучала тихая музыка. На диванчике дремал пятнистый кот с белыми лапами. В дымном бронзовом свете предметы теряли очертания, лица гостей расплывались. И только круглый лёд в роксах блестел ярче луны.       Дазай уже практически лежал на барной стойке. Он чувствовал себя брошенным ребёнком, чья мать флиртовала с очередным хахалем, а его взяла с собой на свидание, чтобы не оставлять дома одного. Его лучший друг и… она. Осаму был рад, что его ставка сыграла. Сегодня вечером сошлись два хороших человека, как в море корабли. Им не хотелось мешать. Приглушённые голоса посетителей мерно текли из глубины бара. Но он не слышал никого, кроме той, что сидела к нему спиной, и того, чья улыбка пробуждала в нём лучшее. Слова не иссякали. Они говорили о восточной философии, русском авангарде, любимых сортах чая, первозданной красоте Фудзиямы-сан.       В конце концов, поддавшись скуке и какой-то странной ревности к самой атмосфере, Дазай выкрикнул из угла:       — Эй, может, хватит уже флиртовать? — он помахал им рукой, напоминая о своём присутствии. — Мне тут скучно…       Его эффектное заявление привлекло внимание гостей — он обожал играть на публику. Сакуноске бросил напряжённый взгляд поверх голов присутствующих, будто не сразу понял, откуда звук.       — Дазай… — он удивлённо моргнул, точно увидел привидение. — Я думал, ты ушёл.       — А? — Осаму ткнул себя пальцем, не веря, что стал невидимкой.       Мико развернулась на стуле, выражая насмешливое неудовольствие:       — Зачем ты нас отвлекаешь? Или ты не хочешь себе нового папу?       Дазай поморщился от такой перспективы и с наигранной обречённостью заявил:       — Этот разговор для меня — всё равно что пуля в голову, ты в курсе?       — У него странное чувство юмора, — поддержал шутку Сакуноске, оставаясь внешне совершенно бесстрастным. — Нам следует заняться его воспитанием. Почему бы не отправить его в закрытый пансион в Тибете?       — Серьёзно, ребята, мои мозги уже текут по стене…       — Будьте добры, — обратилась Мико к бармену, — две порции крабов для молодого человека в жутко скучном чёрном костюме. Пусть хоть чем-то займёт рот.       Пожилой японец в красном жилете и бабочке, протирающий хайбол полотенцем, кивнул.       — Почему ты так далеко сел? — в свою очередь спросил Одасаку.       Дазай покривился:       — Ну… вы обсуждаете такие скучные темы, что я боялся уснуть.       — Предлагай ты, — сказал Ода. — О чём нам говорить?       Бармен поставил на стойку две высокие банки консервов. Осаму задумчиво повертел одну из них в руках.       — О крабах? — он выразительно выгнул брови и расплылся в придурковатой улыбке. — Я тут по радио слышал, что на островах в Индийском океане водится уникальный подвид крабов-клептоманов. Местные называют их «пальмовый вор»!       — Милый, ты такой интересный собеседник, — Мико прищурилась. — Обязательно запомни, на чём остановился, чтобы было о чём поговорить с таксистом по дороге домой, — она повернулась обратно к собеседнику, мягко коснувшись его подбородка. — Не смотри на него. Он всё испортит.       Сакуноске покорно опустил взгляд.       — Ну вот! — Дазай вновь опрокинулся на барную стойку.       Он съел четыре порции крабов и выпил несколько шотов для бодрости. Взгляд его то и дело возвращался к прекрасной паре. Он не видел ни мужчины, ни женщины — только то, как одна душа обращалась к другой. Даже пространство вокруг них колыхалось, насыщенное их присутствием.       Она была изящной, улыбчивой и всё время жестикулировала. Хотелось смотреть дольше, чтобы понять, что именно в ней так тревожит и зовёт. Одасаку сосредоточенно изучал её природу, которая оттеняла его благородное мужество. За уверенностью Мико угадывался опыт человека, стремящегося к познанию мира. Ода был таким же: не имея системного образования, он разбирался во многих вещах и был талантливым самоучкой с глубоким, подвижным умом.       Мико не хотела отпускать его на перекур, но сама в разговоре призналась, что не выносит табачного дыма. Как только Ода скрылся, она ощутила жаркий взгляд на своей спине и настороженно повернула голову, заранее зная, на кого наткнётся.       Осаму отсалютовал ей рюмкой текилы. В нём скользила ленивая нега, сопряжённая с аристократической сдержанностью, словно он и правда был королём этого города. Не зная о причинах возросшего к ней интереса, но проникшись уколом фантомной боли в верхних шейных позвонках, Мико незамедлительно отвернулась.       Улыбка Дазая скисла, губы дрогнули, будто в них кто-то ткнул иголкой. Будучи феерическим диагностом, ему не составило труда распознать в ней страх. Он здорово напугал её тем летом. Тут впору было напиться, да только его гениальный мозг так просто не отключить, поэтому горящие шоты оставались для него лишь развлечением.       Вскоре вернулся Одасаку — и всё началось по новой. Взгляды. Речи. Улыбки. Посетители приходили и уходили. Стрелки часов продвигались всё дальше в ночь. В какой-то момент Дазай спохватился, подал знак другу, что скоро вернётся — и тихо улизнул на улицу. Через двадцать минут он опустился на прежнее место, спрятав «нечто» за барной стойкой. Мико не заметила его отсутствия. Ода удивился, однако притворился, будто ничего не видел. Ночь подходила к концу.       — Я уверен, тебе не раз говорили это, и я не открою ничего нового, если скажу, что у тебя особенное сердце.       Одасаку смотрел на неё с неизменным спокойствием, но голос прозвучал иначе, когда он сказал то, что сказал.       — Особенное? — Мико уловила в его тоне необычный оттенок чувств.       Несколько секунд он молча рассматривал тающий лёд в роксе, прежде чем снова заговорить:       — Наверное, мне следовало сказать «доброе»?       Она улыбнулась той обаятельной томной улыбкой, которая была одной из главных её прелестей.       — Как-то в детстве мама сказала мне, что я обязательно стану монахиней… или стюардессой.       — И что ты выбрала?       Она замолчала на мгновение, смотря на молодого мужчину с покоряющей гордостью.       — Доброта — это, своего рода, призвание… Свой путь я выбрала давно. Ты в одном только не прав, Сакуноске Ода, — прибавила она, опустив ресницы, а затем снова взметнув их, преисполнившись каким-то новым впечатлением. — Чтобы творить добро, не обязательно иметь особенное сердце… Хочешь помогать людям — помогай без оглядки. И бескорыстно. Не по принципу «ты мне — я тебе», а так: я тебе — ты другому, другой — третьему… Главное, чтобы цепочка не прервалась.       — Цепочка доброты, да?       — Верно, — в ней поднялось что-то прямое, честное. — Добро высекает добро так же, как зло высекает зло. Ты извини, что я говорю тебе общеизвестные вещи, но ведь так оно и есть на самом деле. Мир действительно держится на доброте.       — А доброта на чём?       — На добрых людях.       Они помолчали. Дазай не встревал, его глаза прятались в тени нависшей чёлки. Ода сделал знак бармену, чтобы тот сменил виски.       — Почему бы тогда всем не стать добрыми? — поинтересовался Сакуноске.       — Потому что это тяжело… — её миловидные черты приняли выражение печальной задумчивости. — Забота о других отнимает много времени и сил. И не всегда тебе скажут спасибо. Это равнодушным быть легко, а добрым трудно. Но нужно.       Одасаку повернулся к стойке.       — Что ж… пожалуй, ты права, — в его зрачках отражался отблеск лампы, будто пламя далёкого костра. — Наверное, поэтому я решил начать писать, — признался он, не глядя на неё. — Я хочу написать роман о человеке. Но я мало знаю жизнь и совсем не создан для высокой прозы. По крайней мере, я никогда не думал, что однажды займусь чем-то подобным.       За внешним умиротворением, главной чертой его характера, скрывалась буря личных переживаний, несомненно определявших куда больше, чем казалось на первый взгляд.       — Ты говоришь серьёзно?       — Это… это правда, — подтвердил Ода, слегка кивнув. — Я, впрочем, не уверен, что хоть сколько-нибудь талантлив. По сути, я никто. Во мне нет ничего от писателя. Образование… — он сухо усмехнулся, — в своё время я отказался от многого… дурак. Уверен, что даже сочинить письмо мне было бы трудно. Пришёл из ниоткуда и уйду в никуда. Странно только, что я до сих пор ещё не оставил эту затею.       Мико боялась дышать, понимая степень откровенности. Ей доверили роковую тайну, о которой при других обстоятельствах она, вероятно, никогда бы не узнала.       — Послушай… — тело её пробрало жаром, когда она наклонилась к нему, — не всякий становится великим писателем… это правда, — она коснулась его руки, скользнув большим пальцем под манжет рубашки, — но великий писатель может прийти из ниоткуда. Если ты чувствуешь, что не можешь не творить — не препятствуй себе. Сомневаться будешь потом, когда увидишь финал.       Он смотрел на её руку, лежащую поверх запястья, не находя ответа. В его молчании было что-то слишком огромное, чтобы вмещаться в обычные фразы.       — Думаешь, всё сбудется? — спросил он.       Как в полузабытие она медленно убрала руку.       — По крайней мере, за это стоит выпить… — и вспомнив про свой мятный лимонад с клубникой, подняла стакан.       — Определённо, — поддержал идею Сакуноске.       Острый звон стекла пронзил тишину и прокатился по пустому бару, скрепляя их робкую надежду. В тот же миг перед ними вырос Дазай, улыбаясь так, будто всё происходящее было частью его тщательно спланированного спектакля.       — Какое прекрасное начало дня! — воскликнул он, раскинув руки. — Вы двое такие милые!       Опомнившись, Мико скользнула взглядом к настенным часам.       — А ведь и правда… уже утро, — вздохнула она, осматривая бар: перевёрнутые стулья, мерцание последней лампы под потолком, дрожащие блики на полу от их бокалов.       Всё закончилось. Вокруг царило спокойствие. Беседа завершилась, оставляя на душе приятное опустошение и горькое послевкусие разочарования от стремительно улетевшего времени.       — Мне вставать через два часа… — пробормотал Ода, залпом допивая виски и торопливо расплачиваясь с барменом.       — Кстати! — подхватил Осаму, поймав взгляд Мико. — Поскольку наступил новый день, думаю, уже можно тебя поздравить. Приятно осознавать, что я буду первым…       Перегнувшись через стойку, он достал роскошный букет ярко-розовых лилий.       — С днём рождения, прекрасная леди, — степенно вымолвил он. — Извини, я подзабыл, какие цветы ты любишь…       Мико сдержанно приняла букет, глядя поверх нежных лепестков в знакомые янтарные радужки. Густой сладковатый аромат окутал её, расползаясь по коже и волосам. Голова пошла кругом то ли от усталости, то ли от Осаму.       — Надо же, ты вспомнил, — она не хвалила его, но и не порицала. Слишком много невысказанного, неразрешённого тлело у неё в груди.       — Я полон сюрпризов, дорогая, — исполненный воодушевления, Дазай свободно облокотился на стойку позади, стараясь не замечать её отчуждённости.       Одасаку в замешательстве оглядел обоих.       — Мне жаль, что я узнал так поздно, — в его голосе слышалась растерянность. — Поздравляю, — он протянул имениннице руку, и она с почтительной мягкостью вложила в неё свою ладонь.       — Благодарю, — Мико улыбнулась ему с прежней живостью. — Я давно ждала случая устроить праздник, — поделилась она.— В Йокогаме полно интересных людей: эмигранты, интеллектуалы, богема. Они придут сегодня на мою вечеринку.       Сакуноске отвёл взгляд, опасаясь, что она заметит его напряжение.       — Хотел бы я оказаться в таком месте вечером, а не там, куда меня послали… — с усталой иронией произнёс он, надевая пиджак.       — Но ведь будут и другие вечера. Мы можем встретиться позже, разве нет?       С уходом ночи всё возвращалось на свои места, но где-то глубоко в них остался невидимый след, словно память о чуде. Ода пытался поймать какую-то мысль, неясную, ускользающую, даже опасную, настойчиво призывающую к размышлению. Но он не стал разбирать её, наплевав на осторожность, а просто произнёс то, что уже в нём зрело:       — Да… мы можем.       Кот с белыми лапами забавно шевельнул усами и, бесшумно спрыгнув с диванчика, уверенно побрёл к лестнице. Все четверо покинули бар.       На улице, простившись с другом, Дазай вызвался проводить Мико до ближайшей остановки. Автобусы уже ходили. Она не захотела брать такси, изъявив желание немного пройтись и подышать прохладой пробуждающегося города. Они шли узким проходом между домами. Над их головами тянулась сизая полоса светлеющего неба. Дазай немного отстал, удерживая дистанцию. Рваные клочья седого тумана извивались вокруг них и волновались от малейшего движения. Вспомнив её прощание с Одасаку, он не удержался от комментария:       — А вы неплохо смотритесь вместе… — сказал он в воздух, удерживая руки в карманах, обрывая двухлетнюю тишину, что медленно умирала между ними вместе с остатками ночи.       — Знаю, — она мечтательно улыбнулась, вспоминая добрые глаза Оды и вдыхая терпкий аромат лилий, от которых веяло надеждой.       — Так зачем ты нас познакомил?       Мико замедлила шаг, боялась дойти до конца проулка слишком быстро, не услышав правды. Дазай молчал. Не из принципа, а от бессилия. Тогда она снова заговорила:       — Ты вдруг вспомнил о моём существовании… Почему?       Послышался отрывистый вздох.       — Ну, — протянул он, — я просто подумал, что твоя жизнь не станет хуже, если в ней появится кто-то вроде Одасаку.       Очередная попытка извернуться и спрятаться за недосказанностью вызвала у неё приступ меланхолии. Если даже теперь, спустя время, повзрослев и познав боль одиночества, он по-прежнему пренебрегал искренностью, то зачем всё это? Дазай напрасно ждал от неё хоть слова. Она не видела смысла слушать расплывчатые речи человека, у которого каждый жест мог оказаться частью маски, и, ускорив шаг, попыталась уйти от его фальши.       — Я наблюдал за тобой последние два года, — продолжил он, не меняя интонации. — Не думай, что после нашей последней встречи я безответственно бросил тебя на произвол судьбы.       И снова ничего. Лишь безучастный стук каблуков, звучавший как укор.       — Я думал, ты обрадуешься нашей встрече…       Он своего добился: Мико остановилась, обернувшись к нему вполоборота.       — Откуда такая смешная мысль? — она выглядела уязвлённой, что немного льстило.       Осаму приблизился. Впервые за вечер он посмотрел на неё по-настоящему.       — В последнее время меня посещает много смешных мыслей… — его голос слегка вибрировал и словно окутывал бархатом. — Все они были бы невозможны ещё два года назад. Интересно… что же изменилось?       Напряжение тянулось тонкой нитью, готовое оборваться от любого звука. Мико шагнула вперёд, зная, что ей позволено, и кончиками пальцев коснулась уголка его губ.       — Твоя улыбка настоящая… — она смотрела с недоверчивостью, боясь обмануться. — Возможно, это уже подвиг для такого, как ты. Но я хочу большего…       Он сильно изменился с их последней встречи. По крайней мере, глаза больше не выглядели рваными ранами — в них дымка, скрывающая глубину. Дружба с Одой открыла ему, что у него есть сердце. Однако…       — Ты всё ещё убиваешь людей, — сказала она, опуская руку.       Он просто и честно пожал плечами.       — Поэтому я и не прикасаюсь к тебе.       Мико вздрогнула. Не от признания — от того, как он это произнёс. Слишком обыденно. Слишком равнодушно.       — А хотел бы?       Наступила оглушительная тишина. Как и в детстве, в её словах прятался призыв. Вот только путь крови, по которому он шёл, нельзя было завершить полумерами. Осаму стоял в полутени, на границе между светом и тьмой. Одно малейшее усилие — и он мог бы вырваться из мира ночи. Но правда была в том, что он не понимал, почему добро истинно хорошо, а зло истинно плохо. Никто в целом мире не мог объяснить ему разницу. А без чёткого понимания сути переход на другую сторону казался бессмысленным. Мико не собиралась ему ничего разжёвывать. Он был не из тех людей, кто покорно принимал готовые ответы. Во всяком случае, не от неё.       Удовлетворившись его молчанием, она слабо улыбнулась на прощание, собираясь продолжить путь без него.       — Спасибо за цветы. Они прекрасны.       Ему ничего не оставалось, как позволить ей уйти. Фигура Мико растворялась в зыбком утреннем полумраке. За ней, словно тень, скользнул пятнистый кот — его хвост мелькнул между клочьями тумана. Лилии за её плечами тускнели, как догорающие свечи.       Дазай никак не мог избавиться от ощущения, будто сказал не всё. Нет. Не всё. Но, может, так даже лучше.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Нет, он точно не мог дать определение чувствам, побудившим его отправиться на вечеринку для избранных интеллектуалов. Чувствам? Да, именно так. Здравого смысла тут не было вовсе. Мысль о том, что она не ждёт новой встречи, доставляла ему непонятное удовольствие.       «Это нерационально», — фраза-приговор звучала в голове тем самым ледяным голосом, который сопровождал его с пятнадцати лет. Смешно, что он всё ещё прислушивался к нему. Нерационально… В самом деле. Но если очень хочется — почему нельзя?       Вечеринка проходила в загородном коттедже полувековой давности. Дазай нанял машину и даже успел вздремнуть по дороге. От сна там было мало — просто попытка выключить мысли. Сад вокруг дома кишел подвыпившими людьми разных возрастов. Из окон гремел джаз — резкий, плотный, с ревущими раскатами саксофона. Вечер вступил в ту стадию, когда все целовались со всеми, заглушая чувство стыда крепким алкоголем. Вот вам и избранная интеллигенция.       Двери стояли настежь, поэтому он без труда проник внутрь. Всюду царил претенциозный ар-деко с его строгой геометрией и вычурными деталями. Чёрные стены с золотыми зигзагами, торшеры и светильники из полированной стали. Тяжёлые глубокие кресла, обитые потёртым малахитовым плисом. Выложенные зеркальными шестигранниками панели дробили свет, разбрасывая сияющие отблески по безумной толпе декадентов, танцующих фокстрот. Отовсюду доносились вспышки смеха, звон бокалов, стук каблуков о паркет.       Дазай огляделся. Среди пёстрой смеси фасонов он без труда выхватил её неподвижный силуэт у стены. Белая рубашка в тонкую клетку свободно сидела на ней. Широкие карминовые брюки-палаццо с высокой талией были стянуты оливковым шёлковым декоративным поясом, наподобие оби. Локоны всё такие же скульптурные, кончики подвёрнуты вовнутрь. Она говорила с молодым человеком в чёрном бадлоне и с серебряными волосами, чем-то напоминавшим Энди Уорхола. Разговор, очевидно, завязался спонтанно. Незнакомец сказал что-то короткое на прощание, оставляя лёгкий поцелуй на её щеке. Как только он вышел в другую комнату, Мико бросила скучающий взгляд сквозь толпу, замечая нового гостя.       Вопреки ожиданиям, она совсем не удивилась его присутствию. Лимит её удивлений за сегодняшний вечер, очевидно, был давно исчерпан. Дазай шагнул навстречу, ступая вдоль стен, чтобы не мешать танцующим. Он видел, как ей неуютно среди окружающего балагана, однако она старалась держаться строго, как и подобает хозяйке вечера.       Они встретились у лестницы, рядом с узкой дверцей, ведущей в кладовку.       — Мои гости ведут себя так ужасно, — пожаловалась Мико, взметнув беглый взгляд к потолку. — Я думала, они будут хоть что-то есть, а не только пить и трахаться…       Она опять была окружена всем блеском своего сияния, и опять голос её был полон упоительной нежности. Правда, он звучал теперь немного глуше, чем накануне в баре.       — Скольких ты пригласила? — поинтересовался Дазай.       — Половину этих людей я даже не знаю, — призналась она с неизменной любезностью, стараясь скрыть глубокую усталость, сковывающую всё тело. — Видимо, по округе прошёл слух — и вуаля.       Не утруждая себя ни тактом, ни осторожностью, Осаму придирчиво оглядел её с ног до головы.       — Надеюсь, — продолжила Мико, — ты внесёшь немного трезвости в этот вечер? А то Чуя уже не справляется…       — С такой-то коллекцией элитного алкоголя? — он глянул на стол, уставленный сияющими фужерами и гранёными рюмками. Красноречивая усмешка вспыхнула на его губах. — Даже не проси.       Дазай понял, что она не возражала против его присутствия. Скорее всего, ей уже просто наплевать, кто сюда приходит.       — Что заставило тебя прийти? — спросила Мико чуть серьёзнее, не позволяя природному обаянию Осаму сбивать себя с толку.       Он выглядел безупречно: пять пуговиц на манжетах пиджака вместо стандартных четырёх, удлинённая миланская петля на левом лацкане, третий боковой карман «ticket pocket» — костюм от Тома Форда не надевают для спонтанной прогулки.              Дазай ждал этих слов — ждал с нетерпением и, кажется, только ради них и приехал. Но он не был бы собой, если бы не играл хоть немного нечестно. Его зрачки мгновенно расширились, в их глубине опасно щёлкали быстрые ускользающие искры. Весёлая музыка неожиданно приобрела тревожный оттенок — или так лишь казалось?       Мико невольно обхватила руками свои плечи, но оттенки того живого впечатления и ласкового внимания, которые излучала её природа, ничуть не померкли под властным взглядом. В кладовой что-то настойчиво зашуршало.       — Погоди минуту, — она шагнула назад, высвобождаясь из его липких сетей. Следуя смутной догадке, резко отворила дверцу.       На них вывалилась смеющаяся парочка — юнец с расстёгнутой рубашкой и девица, не успевшая прикрыть обнажённую грудь. Их беспечность подсветила тот скрытый накал, что установился между бывшими друзьями детства.       — Так. Давайте-ка на улицу. На улицу, живее, — Мико устало махнула ладонью. В этом небрежном жесте всё равно оставалось что-то снисходительно грациозное.       Не испытав ни толики смущения, влюблённая парочка, не размыкая объятий и заходясь судорожным смехом, умчалась вперёд. Погасив свет в кладовке, Мико тяжело привалилась к закрывшейся двери спиной, позволяя себе эту опору и собираясь с силами, чтобы удержаться в реальности.       — Слушай… — измождённо выдохнула она. — Если ты пришёл помолчать — сейчас не лучшее время.       — Я пришёл, потому что захотел быть там, где ты, — отчётливо произнёс Дазай.       Мико в изумлении уставилась на него.       — Надеюсь, так достаточно прямо? — он словно что-то прятал под своей улыбкой, смотря на неё с испытывающим вниманием.       Какая бы ни последовала реакция на его слова — он должен был увидеть все грани её эмоций. Мико могла выругаться, отвернуться, но признание прозвучало столь внезапно, что она растерялась, попав под сокрушительный моральный удар. Голова отказывалась соображать. Что это было? Дазай издевался над ней или проводил очередной эксперимент?       Она ещё сильнее сжала плечи, не понимая, как реагировать на эту лукавую откровенность. К счастью, жадный взгляд неожиданно скользнул в сторону. Зрительный контакт оборвался, и она с облегчением обернулась, увидев, как с другого конца комнаты к ней пробирался Чуя.       Накахара невольно притормозил, пытаясь понять, действительно ли видит рожу Дазая или это пары алкоголя ударили по мозгам. Он до того обозлился, что случайно врезался в какого-то парня с бокалом мартини. При столкновении часть пойла выплеснулась на ковёр. Отмахнувшись от последовавших воплей, Чуя стремительно ринулся вперёд, не выпуская ненавистный объект из виду.       — Ты! — он остановился напротив Осаму, буквально выплёвывая в него своё раздражение. — Каким ветром тебя сюда занесло, а?       Очнувшись, Мико обеспокоенно взглянула на друга. Она знала: звонкий, с хрипловатой рычащей ноткой голос Чуи способен перекрыть даже гул тромбонов. Скандал ей был ни к чему.       — Очевидно, попутным. А что? — насмешливо протянул Дазай, ни капли не воспринимая напарника всерьёз.       Появление рыжеволосого Цербера спутало ему все карты, и он откровенно мстил своей фирменной надменной улыбочкой, от которой у Накахары замыкало нервную систему. Тот уже хотел было разразиться тирадой, но, вспомнив, зачем пришёл, повернулся к Мико:       — Там из духовки гарью тянет, — он призывно кивнул в сторону кухни. — Проверь свои шедевры, пока этим не занялись пожарные.       Тяжело разомкнув руки, Мико чуть дёрнула запястьями.       — Чёрт… — пробормотала она по-русски и поспешила уйти.       Вечер шёл наперекосяк. Не хватало ещё спалить чизкейки.       — Какого хрена ты притащился? — вновь заговорил Чуя, не веря, что этому ублюдку хватило совести явиться без приглашения на чужой праздник. После всех его насмешек над человеческой привязанностью!       Дазай не собирался оправдываться. Когда такое было? Скучающим взглядом окинув гостиную, не признавая в ней ничего стоящего, кроме всё той же выпивки и, может быть, любопытного собрания ретро-пластинок, он невозмутимо произнёс:       — Я слышал, здесь проходит вечеринка для интеллектуалов и богемы. Не кажется ли тебе, что я попадаю под первый пункт? — самодовольство просто выливалось из него. — А вот ты… не очень-то похож ни на тех, ни на других. Или где-то поблизости собрались конопатые карлики, а ты просто ошибся дверью?       — Эй, я не конопатый!       Дазай выразительно вскинул брови.       — Значит, всё-таки карлик? — его издевательская улыбка превратилась в хищный оскал.       — Тебя сейчас вынесут отсюда с пробитым черепом, я клянусь, — процедил Чуя. — Никто даже не заметит, что тебя не хватает.       — Как трогательно, — Дазай театрально приложил ладонь к груди, будто всерьёз растроган. — Кто бы мог подумать: мой маленький хранитель порядка обеспокоен осуществлением моей заветной мечты.       — Я обеспокоен тем, что ты вечно всё портишь, — огрызнулся тот, — и что тебе, как обычно, плевать на людей, которые не заслужили терпеть твои заскоки.       — Волнуешься за неё, да? — в голосе Осаму появилась настораживающая мягкость, рассыпающаяся на сотню режущих осколков. — Влюбился, не та-а-ак ли?       Вспыхнув, как спичка, Накахара угрожающе шагнул вперёд, ткнув в грудь Дазая пальцем.       — Тебе в нос дать, чтобы заткнулся?       — По-твоему, я носом разговариваю?       — Так тебе в рот д…       — У тебя завтра дело. Ты помнишь? — оборвал Дазай таким тоном, который недвусмысленно намекал, чем закончится попытка произнести остаток фразы.       В голове у Чуи словно что-то щёлкнуло. Агрессия тут же пошла на спад. Что-что, а сбивать спесь с брыкающихся подчинённых Осаму умел как никто. Он никому не позволял выходить за рамки. Субординация в мафии была не формальностью, а инструментом давления, необходимым для кровавой спайки всех членов организации. Дазай смотрел на окружающий мир со спокойствием уверенного в своей силе владыки, повелителя, не сомневающегося в своей способности при случае запросто занять любой трон и склонить любую голову.       — Я помню… — судорожно выдохнул Накахара, скрещивая руки на груди. — Рейд по городским притонам.       Поморщившись, он потёр шею, стараясь вернуть себе контроль над собственным телом. Краем глаза рыжеволосый поймал движение очередной полуголой девицы и сухо усмехнулся:       — Считай, что у меня репетиция.       Дазай обошёл его, намереваясь пройти дальше, но, поравнявшись, не удержался и похлопал напарника по голове:       — Умница…       Чуя мгновенно сорвался, бросив ему в спину очередную едкую фразу. Дазая уже мало волновали его вопли. Он устремился на кухню.       Это была светлая зала с арочными окнами. Пол был устлан чёрно-белой шахматной плиткой. Народ сюда не совался, поскольку вся выпивка оставалась в зале.       — И этот подгорел… — простонала Мико, приподнимая один из чизкейков кондитерской лопаткой. — Моя дипломная работа, кто бы мог подумать…       Отбросив лопатку, она импульсивно схватилась за нож.       — Помощь нужна? — Дазай решил, что будет несправедливо оставаться в стороне. В конце концов, у неё сегодня праздник.       Мико торопливо указала на стеклянные полки позади, украшенные замысловатой металлической решёткой.       — Достань все тарелки, какие найдёшь.       — Слушаюсь, шеф, — стянув пиджак, он набросил его на спинку ближайшего стула.       Нож свободно проходил через кремовую массу, оставляя ровные чистые срезы. Аромат ванили перебивал запах гари, который уже почти выветрился. Дазай стоял рядом — слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. Он словно ненавязчиво кружил вокруг неё, время от времени наклоняясь ближе под предлогом рассмотреть «шедевры» или что-то подать. От него исходило спокойствие, но и странно ощутимое нетерпение, будто он ждал момента, когда она сама заговорит.       Их идиллию нарушил неожиданный грохот дверей. Смеясь и пошатываясь, к ним ввалилась пьяная девица. Смуглая, черноволосая, то ли испанка, то ли итальянка. Осаму ловко подхватил незнакомку под руки, не дав ей свалиться на пол. Её пальцы цепко ухватились за его плечи.       — О-о-о, приве-е-ет, — протянула она, пытаясь сфокусировать взгляд. — А ты… ты же тот самый… милый парень из гостиной…       Незнакомка, не замечая его холодности, попыталась прижаться ближе, повиснув у него на руках.       — Ты любишь мартини? — она заманчиво улыбнулась. — Мико, я заберу его? Пожалуйста… мне не с кем танцевать… Как тебя зовут? Ты местный?..       Попытка выпрямиться обернулась крахом: Дазай одним движением удержал её, чтобы она окончательно не упала ему под ноги.       — Не уверен, что это благоразумно, — произнёс он поразительно учтивым тоном. — Вы восхитительно красивы, но, увы, я вынужден отказаться. У меня уже есть дама сердца… и сомневаюсь, что она согласилась бы уступить меня даже на один танец.       Разочарованно поджав губы, незнакомка попыталась что-то возразить. Мико резко воткнула нож в стол. Звук вышел громче, чем она рассчитывала.       — Изабелла, милая, у тебя отнимут лицензию, если будешь охотиться на детёнышей, — произнесла она с обворожительной улыбкой, снимая вилкой обгоревшие корочки с чизкейков. — Ему ещё нет восемнадцати…       Гостья встряхнула волосами и неожиданно перестала шататься.       — Санта-Мария… какой грех! Мне срочно надо выпить…       — Только закусывай, хорошо? — Мико всунула в её руки блюдце с кусочком торта. — Ступай и скажи тем, кто ещё жив, что здесь подают сладкое, — придерживая подругу за талию, она ненавязчиво оттянула её от Осаму и успешно, не теряя такта, выпроводила за двери.       С полминуты ничто не нарушало вновь установившегося покоя, кроме ставших уже привычными пьяного смеха и грохота джаза. Мико спешила, понимая, что скоро сюда набьётся толпа голодных гостей.       — Ты сказал это просто так или это правда? — полюбопытствовала она, не отвлекаясь от работы.       Дазай насторожился, не заметив, как ускользнула нить разговора.       — Ты о чём? — уточнил он, выкладывая чайные ложки на полотенце.       — Про даму сердца, — Мико подняла глаза. — У тебя правда кто-то есть?       Отголосок боли вдруг пронёсся по его лицу.       — Её зовут Бэнико… — с усилием произнёс Дазай, словно наступая себе на горло. — Она гейша из Осаки.       Вязкая, тяжёлая нотка повисла в воздухе. Мико поняла, что ему не хотелось развивать эту тему. Совсем. Мир гейш был закрытым, сотканным из мимолётных впечатлений. Возможно, Осаму нравилось созерцать мгновения ускользающей красоты, видеть яркий отблеск женщины, а не обязательство перед ней. Но умел ли он любить? Сделав для себя выводы, Мико предпочла оставить своё мнение при себе.       Дазай видел, как она методично сменяет тарелку за тарелкой, но её движения — и вообще весь внешний вид — излучали теперь какую-то недосказанность. Слова, которые, видимо, она боялась произнести вслух, обратились карающим молчанием, за которым хоть раз в жизни прячется каждая женщина.       — Знаешь, — сказал он внезапно прохладным голосом, — играть в молчанку — крайне плохая тактика.       Мико удовлетворённо улыбнулась — и в тот же миг почувствовала себя нестерпимо гадко, так как не привыкла причинять боль людям, даже таким беспринципным подонкам, как Дазай.       — Тебе не понравятся мои слова, — предупредила она, загружая опустевшие формы для выпекания в посудомойку.       — Ну же, — настоял он, — меня сложно чем-то зацепить. Неужели ещё не поняла?       Опустившись на корточки, Мико нажала несколько кнопок, запуская машину, и, не поднимаясь, глянула на него снизу вверх.       — Ты не достоин любви.       Выпрямившись, она подошла ближе, опираясь рукой о край стола, опуская другую на стянутую поясом талию.       — Беги от тех женщин, которые будут принимать тебя каким бы ты ни был, иначе никогда не сдвинешься с мёртвой точки, — дала она дружеский совет. — Настоящая любовь не оправдывает грехи — она побуждает их искупить.       В нём что-то треснуло, будто кусочек тщательно собранной маски вдруг откололся и упал. Не позволив трещине расползтись, Дазай безошибочно опустил непроницаемую завесу тайны, всегда неизменно поднимавшуюся со дна внутренней бездны. Мико знала о бессмысленности своих усилий и не ждала понимания. Что он мог сказать хорошего? Ничего…       — Будем считать это моим тебе подарком ко дню рождения, — улыбнулась она, опережая его и не давая возможности выдавить очередную ложь.       За их спинами глухо шумела посудомоечная машина. Мико молча вернулась к своим обязанностям. Вечер тянулся дальше — настороженный, наполненный предчувствием чего-то неизбежного.       Как ни странно, вскоре все неловкости сгладились сами собой. Оказалось, Осаму мог быть на редкость приятным собеседником, когда не смотрел на людей как на муравьёв. Гости легко находили с ним общий язык. Он неплохо разбирался в музыке, а ещё знал несчётное количество легенд и мифов, которые так нравились девушкам: все они попадали под очарование его бархатного голоса и томного, проницательного взгляда. Чуя только фыркал.       — Да не встречал ты Мика Джаггера, брось заливать! — вспылил рыжеволосый, устроившись на широком подоконнике с бокалом просекко.       Дазай только загадочно улыбнулся.       — Встреча-а-ал, — щебетал он. — В Токио. Год назад. Нас заселили в одну гостиницу — там проходил показ весенней коллекции Ёдзи Ямамото. Мик оказался вполне себе приятным собеседником. Восемьдесят лет старику, а сколько энергии!       Мичико недоверчиво уточнила:       — Так… о чём вы говорили?       — Об экономике стран Среднего Востока, конечно же… — мгновенно нашёлся Дазай. — Мик не только талантливый музыкант, но и финансист от Бога. Мы даже на брудершафт потом выпили.       — Да ну, — Накахара не верил ни единому слову, — почему ты раньше не рассказывал эту историю?       Запустив пятерню в короткие пряди, Осаму привычно встряхнул волосами.       — Пф-ф, она скучная.       — Просто ты брехло поганое! — Чуя скривился, запивая всплеск раздражения вином. С глухим стуком опустив бокал, он сжал пальцами край подоконника и впился в Дазая едким взглядом:       — Хорошо. Предположим. А я где был в это время?       — Как это где? — Дазай невинно похлопал ресницами. — В своей секте, где же ещё…       — В секте? — Мико повернулась к другу, впервые услышав такие подробности.       Накахара вдруг смутился, будто его поймали за руку, стремительно краснея.       — Это была никакая не секта, а тренинг личности, идиот ты ядерный! — он был готов испепелить Осаму на месте за разглашение конфиденциальной информации.       Но тот даже бровью не повёл и улыбнулся ещё слаще:       — Не секта, говоришь? Позволь напомнить, что ты пришёл к боссу и предложил ему переплавить оружие мафии в обелиск мира…       Мико расхохоталась, прикрывая лицо ладонью. Чуя оскалился:       — Сколько раз можно повторять: лидером этих собраний был сильнейший эспер, который… — он осёкся на полуслове и раздражённо выпалил: — Да почему я вообще должен перед тобой оправдываться?!       Это был длинный вечер. Мико хотела верить, что Дазай действительно наслаждался праздником, но ни на мгновение не забывала о дремлющем внутри него звере. Важная истина открылась ей: то чувство, убеждающие Осаму верить в собственную неотразимость и превосходство над окружающими, происходило от того, что его боготворили. Но это не так. Это не любовь.       За последние двое суток на неё свалилось слишком много. Неожиданная встреча с Дазаем спустя два года обоюдной тишины. Знакомство с Одой. Теперь ещё эта вечеринка, внезапно вышедшая из-под контроля. Она никак не ожидала, что своё двадцатилетие проведёт среди толпы людей, которые, кажется, уже и не помнили, зачем здесь вообще собрались.       Ближе к утру, когда гости наконец разъехались и долгожданный покой воцарился во всех уголках дома, Мико вышла в сад. Чуя уже дремал на плетёном диване, низко надвинув шляпу на глаза, а рядом, на дорожке, стоял забытый бокал с просекко.       Дазай сидел в садовом кресле, закрывая лицо рукой. На виски давила настырная, пульсирующая боль — знакомая, ставшая уже чем-то родным. Раньше он умел абстрагироваться от неё. Но для этого нужны были силы, а их он сегодня оставил среди смеха, музыки и незнакомых лиц. Он не мог сконцентрироваться, взять верх над телом, которое часто его подводило, напоминая о старых шрамах, оставленных врагами, переломах, сотрясениях и разорванных связках. Ментальные расстройства, усугублённые хронической бессонницей, время от времени становились причиной адских головокружений.       До этого дня ни одна живая душа не видела его естественных для смертного человека слабостей — разве что Мори Огай, обладавший внушительной коллекцией психотропных препаратов, благодаря которым Осаму до сих пор ещё не сменил деловой костюм на смирительную рубашку. В глазах подчинённых он всегда работал как часы. Потому, увидев его теперешнюю уязвимость, Мико прониклась к нему глубоким, человеческим состраданием.       — Возьми, — она протянула руку, осторожно стряхнув на его ладонь две жёлтенькие капсулы, — это сильное обезболивающее. Должно помочь.       С трудом наклонившись вперёд, Дазай нетвёрдой рукой принял стакан воды. Плетёное кресло под ним жалобно скрипнуло. Он казался немного заторможенным, раздавленным. Мико опустилась в соседнее кресло, наблюдая, как он, с усилием сдвинув брови, положил капсулы под язык и осушил стакан почти наполовину, после чего снова откинулся на спинку, запрокинул голову и прикрыл глаза локтем.       Напоенный прохладой сад дышал своей тайной жизнью, открывавшейся каждому, кто умел слушать. Сумрак ночи постепенно расползался, но в его матовой сероватой вуали всё ещё чувствовалась власть крепкого сна. Мико оглянулась на дремавшего рядом Чую, опекающе поправила плед, и вновь посмотрела на Дазая, неподвижно сидевшего в той же скованной позе. Прошло минут десять. Она коснулась его напряжённой кисти.       — Какие у нас шансы? — вполголоса спросил он, отводя локоть и устремляя мутный взгляд в небо.       Мико сложила руки на коленях, бездумно потирая пальцы.       — Остаться друзьями? — переспросила она, разглядывая мощёную цветной мозаикой дорожку и вынося неприятный для него вердикт: — никаких…       Эхо далёкого сожаления звучало в её словах, но сами они были тверды, как гранит. Никогда тот, кто мучает и причиняет боль другим, не притронется к ней. Чуя не в счёт: его потенциал как человека был выше, чем у Дазая. Мико верила в искупление, верила, что хорошими делами, если они совершаются от чистого сердца, можно отчасти перекрыть прошлое зло. Но Дазая, похоже, мало волновали такие вещи. Это его выбор — так пусть же он остаётся с ним.       — Но я обещаю быть терпимее… — добавила она, снова взглянув на него. — Кто знает, может, со временем наше общение войдёт в привычку.       — А привычка — это хорошо? — он слегка повернул голову.       Тень улыбки тронула её губы.       — Привычка свыше нам дана.       Дазай провёл ладонью по лицу и сжал пальцами виски, словно в голове внезапно сомкнулось тугое железное кольцо. Обезболивающее ещё не подействовало или действовало слишком медленно.       — Самое страшное в том, что мне… всё равно, — после долгой паузы сказал он. — Было бы легче чувствовать хоть что-нибудь.       — Я уверена, что ты врёшь, — она наклонилась ближе. — Тебя не разум сюда привёл. Зачем равнодушным людям праздники?       — Может… — он лениво постучал пальцами по ручке кресла, — чтобы просто убить время?       Его располагающая улыбка уже давно погасла, а вновь радоваться чему бы то ни было ему не хотелось, но и оставить без внимания её речи он не мог. Мико охватила буря негодования, сквозь которую проступала большая обида, горечь, возможно, даже затаённая боль.       — Почему ты всё время пытаешься казаться хуже, чем ты есть на самом деле?       — Неправда, — спокойно парировал он. — Чаще бывает наоборот. Ты ведь знаешь.       — Тебе это действительно доставляет такое удовольствие? — не удержалась она, из последних сил стараясь сохранять спокойствие.       — Ты о моей привычке маскироваться под рабочую пчелу, чтобы меня принял улей?       — Зачем ты всё время давишь на окружающих?       — О… ясно, — Дазай сузил глаза. — Считаешь меня садистом, да?       Невозмутимость его черт почти сразу сменилась острой, цепкой рассудительностью.       — Если бы я был садистом, поверь, меня бы уже короновали за стремление возвести насилие до мировой религии. Настоящих идейных диктаторов так мало, что становится обидно за тех из нас, кому некуда реализовать желание карать недостойных под неусыпным надзором кровавого лидера. Я бы идеально подошел на эту роль. Но на самом деле… — у него словно что-то отхлынуло от сердца в этот момент, — меня не покидает чувство неудовлетворения всякий раз, когда я вынужден делать то, что делаю.       Он умолк на секунду, внимательно оценивая её реакцию.       — Ты давишь на людей, и тебе это нравится… — она не злилась, скорее предостерегала от фатального заблуждения. — Продолжишь в том же духе — вскоре сломаешь даже тех, кого ломать совсем не хочешь.       Речь шла, конечно, об Одасаку. О ком же ещё? Дазай молчал дольше, чем нужно было для ответа. Очевидно, что её откровенность нашла прямую дорогу в то место, которое он привык держать под замком.       — Думаешь, ему со мной… трудно?       — Это закономерно, к сожалению. Близким всегда достаётся больше всех, потому что они больше всех нас любят. И да… я боюсь представить, сколько он вынес из-за тебя.       Мико не щадила его — так же, как он не щадил других. Похоже, он и сам не замечал, насколько зависим от собственного деспотизма и до какой степени манипулирует всем, что попадается ему на глаза.       Она не знала, почему Сакуноске, обладая справедливым сердцем, продолжал работать на Портовую мафию. Наверняка за этим стояла весомая причина, довлеющая над волей. И всё же он был другим. Потому не имело значения, сколько времени они с Дазаем проводили вместе, пили ли виски или шли плечом к плечу по одной дороге. Они оставались далеки друг от друга.       Разговор зашёл в тупик. Да и приватным он уже не был. Чуя давно перестал спать, хотя тело его оставалось в той же неподвижно-расслабленной позе. Шляпа низко опущена, плед тёплой тяжестью лежал на груди — идеальное прикрытие, чтобы никто не понял, что он слышит каждое слово. Но он слышал. Каждое слово. Особенно те, что касались Оды Сакуноске.       Когда Дазай сказал: «Думаешь, ему со мной трудно?» — Чуя едва заметно сцепил пальцы под пледом. Не злость. Не ревность. Не обида. Это была та старая, ржавая боль, которая появлялась всегда, когда дело касалось Дазая. Он никогда не признавал этого вслух. Этот сукин сын был настолько загнан внутрь себя, что сам уже не различал правды. Накахара медленно открыл глаза. Медленно выпрямился. Плед сполз с его плеч, и он небрежно скинул его в сторону.       — Вы двое разговариваете так, будто меня здесь нет, — хрипло сказал он, голос был ниже обычного. Не сонный, а слишком напряжённый.       В лице Дазай мелькнуло сожаление. Чуя опёрся локтями в колени и недобро покосился на виновника своего нервного недуга.       — И знаешь что? — он даже не пытался скрыть претензии. — Трудно — это ещё мягко сказано.       По телу Мико пробежал холодок. Чуя редко говорил таким тоном. Только когда речь заходила о тех, кто умел ранить его глубже всех.       — Если хочешь меня добить — у тебя неплохие шансы, — Дазай усмехнулся, но усмешка вышла блёклой. — Я же лежачий. Удобная цель.       — Перестань, — выдохнул Чуя, сжимая кулаки. — Ты и сам прекрасно справляешься.       Он перевёл взгляд на Мико, как бы извиняясь за то, что сорвался при ней. Накахара не хотел портить важный для неё момент, поэтому благоразумно отступил.       — Ладно. Проехали, — он подхватил бокал, стоявший на дорожке, допивая остатки игристого.       Дазай снова вольготно растянулся в кресле.       — Чудо… какие здесь звёзды! — воскликнула Мико, обрывая нити напряжения. — В городе их совсем не видно…       Чуя машинально поднял голову. Небо действительно висело низко. Осаму лишь теперь заметил мерцающие искорки. Словно блестящая световая пыль рассыпана по всему небосклону. От тихих звёзд, казалось, нисходил на землю покой, и потому вокруг было всё так торжественно и безмолвно.       Проникнувшись этим мгновением, Мико незаметно взяла друга за руку, ощущая прохладу лайковой перчатки. Глядя на них, Дазай понял: эти двое уже не с ним — их мир лежал далеко от его собственного. Дальше всех Америк, дальше всех известных островов, где-то у самого края Земли… Их свет, как свет звёзд в небе, казался непостижимым и всё же притягательно манящим.       Боль постепенно уходила, уступая место смутной неизвестности и обволакивающему опустошению. Как раз в эту секунду, в миг, когда он, забывшись, позволил себе отвлечься мыслями на совершенно несущественные в данной ситуации вещи, вибрация телефона ворвалась в их маленькую вселенную, разбив её на осколки.       Дазай полез в карман, всё ещё смотря на звёзды — только их свет уже не трогал его. Лишь один человек мог напомнить о себе в ту минуту, когда он наконец приблизился к внутреннему равновесию. Достав мобильник Дазай даже не взглянул на номер входящего, а просто нажал «отбой».       — «Большой брат следит за тобой»? — усмехнулась Мико.       Осаму захлопнул крышку телефона. Чуя нахмурился, понимая, что их короткое затишье подошло к концу.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      — Как думаешь, ей это понравится? — Ода выставил небольшую коробку на стол и придвинул её ближе к Дазаю.       Тот проворно заглянул под крышку.       — Ого… да ты романтик, Одасаку, — в его глазах затеплился весёлый огонёк. — Это же шёлк малберри, верно?       — Да, — Сакуноске сделал глоток кофе. — Угадал.       Дазай провёл пальцами по лощёной шали цвета шампанского. По нижнему краю изящной материи была выткана парящая колибри и распустившийся гибискус. Нити вышивки, напоминающие паутинку, тоже были из натурального шёлка ручной работы.       Было раннее утро. Друзья сидели в закусочной. Стены, обшитые древесиной криптомерии и пропитанные ароматом свежемолотых зёрен, дышали теплом и новыми тайнами.       — Дорогая вещица. Даже слишком для подарка первой встречной, — Дазай закрыл коробку и пристально посмотрел на друга. — Тебе не кажется, что это немного чересчур?       Сакуноске неопределённо пожал плечами.       — Я просто неловко себя чувствую из-за вчерашнего. Почему ты не сказал мне про её день рождения?       — Чтобы лишить тебя возможности принести красивые извинения? Плохо же ты меня знаешь, — он подпёр щёку кулаком, сияя ярче солнца за окном. — К тому же… вечеринка была весьма специфической. Не уверен, что ты бы долго продержался, если бы даже приехал вчера.       — Неужели?       — Да.       — Ты ездил к ней?       — Ага.       Ода многозначительно хмыкнул. Проблеск улыбки он спрятал за краем чашки.       — Что это было? — удивился Дазай, уловив в чертах друга несвойственную его характеру подозрительность.       — Да так. Ничего обязывающего. Просто наблюдение, — невозмутимо ответил Сакуноске.       — Не поделишься?       Устремив взгляд в кофе, Ода подумал о том, что если бы он умел гадать по гуще, наверняка увидел бы там последствия их беседы. Но заглядывать в будущее при нынешних обстоятельствах — даже на пару секунд — казалось ему трусостью. Он решил остаться честным по отношению к другу.       — Не думаю, что тебе понравятся мои слова.       В памяти Осаму пронёсся обрывок минувшей ночи.       — Надо же… — он не поверил сам себе, что с ним это происходит. — Дежавю…       Ода в недоумении повернулся к нему.       — Ты о чём?       — Не бери в голову, — Дазай вмиг обуздал тревожное наваждение и выпрямил спину. — Говори уже.       Сакуноске вздохнул, позволяя течению судьбы нести их вперёд.       — Её глаза… — начал он, глядя на друга и одновременно как бы сквозь него. — Её глаза как вода. Ты ведь заметил?       — Да. Ну и что? — Осаму насильно удерживал улыбку. Его немного настораживали такие иносказательные речи.       — Вода — огромная сила, Дазай, — уже увереннее продолжил Ода. — Она может и напоить землю, и погасить огонь. Вода всегда прокладывает себе путь — даже сквозь камень.       Первой мыслью Осаму было спрятать неуместное выражение лица за привычной беззаботностью… Не смог. Он знал, про какой «путь» говорил друг. Для Дазая этот путь буквально означал «куда-нибудь». Время от времени он ловил себя на желании двигаться «куда-нибудь», а не по инерции, как привык. Каменное сердце стало ему изменять. Быть может, поэтому, отчасти, он так страстно взялся за воспитание Акутагавы, пытаясь доказать себе, что остаётся прежним и привычная жёсткость всё ещё в его власти. Но чем сильнее он цеплялся за этот образ, тем очевиднее становилось: что-то внутри него уже давно сдвинулось и незаметно пошло своим собственным путём.       — Ты в последнее время слишком много наблюдаешь, — его поникший голос звучал слишком плоско. Бездумно сложив руки на столе, Дазай уткнулся в них подбородком.       — Если бы я не наблюдал, — заметил Ода, — ты бы уже давно нарвался на какие-нибудь неприятности.       Дазай чуть-чуть растянул губы.       — Одасаку… — он редко обращался к нему в подобном тоне, выражавшем немую просьбу о помощи, граничащую с мольбой, которую никогда бы не произнёс открыто. — Что бы ты сделал на моём месте?       — Но я не на твоём месте, — Сакуноске наблюдал за ним пристальнее, чем обычно.       — Да-да, — нетерпеливо прервал Осаму. — И всё же?       За стойкой звякнули чашки, кто-то включил радио, запах свежеиспечённых булочек мэлон-пан потянулся по залу — но всё это будто не трогало их, они оставались в уединённом пространстве, где слова имели решающий вес.       — Я не знаю, что бы я сделал, — рассуждал Ода. — Зато знаю наверняка, чего бы делать не стал, — в его руках показалась упаковка сигарет. Вытащив одну, он поднёс её к губам, покручивая в пальцах и слегка приминая.       Задумчиво взглянув на фильтр, словно спрашивая себя, а хочет ли он на самом деле курить, Сакуноске произнёс то, что, как ему казалось, должно прозвучать правильно:       — Я бы никогда не оставил попыток… обрести что-то настоящее.       Он сказал только это, после чего щёлкнул зажигалкой и прикурил.       Плечи Дазая задрожали. Уткнувшись лбом в сложенные на столе руки, он приложил все усилия к тому, чтобы удержать скребущий по горлу смех. Воспоминания о прошедших сутках превращались в хаотичное месиво. Ориентиры слетали, и Осаму ощутил, как наболевший за последние недели сгусток эмоций — слепленный из разрозненных, обжигающих фрагментов — начинал распадаться. Он терялся, не в силах ухватить ни собственное «я», ни те прежние маски, к которым всегда мог вернуться, как к запасному выходу.       Сакуноске неторопливо затягивался, выпуская змеевидные струйки дыма, искоса наблюдая за тем, как Дазай сжал кулаки до побелевших костяшек, видимо стараясь запихнуть в себя обратно всё то, что из него лезло. Ода всегда знал, что у этого парня не всё в порядке с головой, и понял это ещё в тот день, когда нашёл его полуживого на крыльце своего старого дома. Дазай тогда умудрился попасть под пули и залить ступени кровью лишь для того, чтобы увидеть, как Сакуноске отреагирует, и оценить его боевой потенциал, едва держась в сознании.       Итогом этих наблюдений оказался выбор без выбора. Он не смог отвергнуть его предложение вступить в Портовую мафию — Дазай не оставил ему такой возможности, отрезав все пути к отступлению. По его вине Ода отказался от работы простого почтальона и вернулся туда, откуда, казалось, наконец-то сумел убежать. Осаму Дазай стал тем, кто переломил естественный ход его жизни. По идее, Ода должен был злиться… Не получалось. Злость просто не находила в нём места, разбиваясь о что-то более глубокое, тяжёлое, не до конца понятное самому Сакуноске.       — Пей свой кофе, — он придвинул к Дазаю блюдце с чашкой, опасаясь, как бы тот окончательно не сорвался, а сам задумчиво потёр подбородок. Чья-то чужая рука выставила пепельницу на стол.       Осаму задержал дыхание, собирая себя по кускам, и стал понемногу выкарабкиваться из того омута, который тянул его вниз с пугающей настойчивостью. Порой его одолевал страх, что однажды он не найдёт какого-то важного фрагмента, и тогда уже не сможет стать даже «неполноценной» частью человека.       Всё хорошо, пока рядом Одасаку. Всё действительно хорошо.