Враг моего врага

      Дни слились в один бесконечный, изнурительный марафон. Солнце вставало над Ислингтоном и клонилось к закату, а две женщины, запертые в старом доме Блэков, этого почти не замечали. Время измерялось теперь не часами, а страницами: исписанными пергаментами, расшифрованными рунами, исчерканными пометками на полях древних фолиантов.       Гермиона прежде думала, что знает, что такое интенсивная учёба. Она проходила сессии в Хогвартсе, готовилась к экзаменам ночи напролёт, но то, что происходило сейчас, не шло ни в какое сравнение. Это была не подготовка к тесту — это была гонка со смертью. Каждая расшифрованная руна, каждый найденный ингредиент, каждое отточенное движение палочкой могли стать решающими в битве с новым магом.       Библиотека Блэков оказалась настоящей сокровищницей — мрачной, но бесценной. Книги, которые поколениями собирали предки Беллатрикс, пахли пылью, старым пергаментом и чем-то ещё — горьковатым и острым, словно сама тёмная магия оставила на них свой отпечаток. Гермиона, забыв о предрассудках, погрузилась в них с головой, и вскоре её конспекты пополнились такими знаниями, которых не найти было ни в одной школьной библиотеке. — Смотри, — говорила она, раскладывая на столе очередную схему, — если мы соединим руну Альгиз с отражающим контуром, барьер сможет не просто удерживать атаку, но и возвращать её часть обратно атакующему. Это как «Протего», но усиленная в несколько раз. — А если добавить сюда элемент Хаоса? — предлагала Беллатрикс, склоняясь над схемой. Её чёрные кудри падали на пергамент, и Гермиона ловила себя на том, что отвлекается на это движение. — Ты имеешь в виду — сделать барьер непредсказуемым? — хмурилась она. — Именно. Пусть враг не может просчитать, в каком месте он ослаблен, а где — усилен. — Это… блестяще, — признавала Гермиона. — Но тогда нужен стабилизатор, иначе барьер сам разорвёт себя изнутри.       И они вновь склонялись над книгами, ища решение, как бы окончательно разобраться с остаточным фактором нового мага.       Параллельно с теорией шла практика, которая требовала не только усилий, но и вылазок в места, которые порой казались Гермионе декорациями к кошмарному сну. Запретный лес на рассвете, где они собирали лунную росу с паутины акромантулов — Беллатрикс заговорила пауков прежде, чем те проснулись, а Гермиона, затаив дыхание, собирала драгоценные капли в хрустальный флакон. Старое кладбище в Глостершире, где нужный мох рос только на могильных плитах XIV века, и Беллатрикс деловито поясняла: «Мертвецы не обидятся. Им уже всё равно, а нам нужен ингредиент».       Сначала тренировки совместной магии не ладились. Отчаянно не ладились. — «Lux et umbra» — начинала Гермиона, вытягивая палочку, и Беллатрикс вторила ей: «Unum fiat», но их чары, вместо того чтобы слиться, сталкивались и глохли. В воздухе повисало разочарование, густое, как дым после неудавшегося заклинания. — Ты слишком напряжена, — рычала Беллатрикс. — Светлая магия не терпит страха, ты сама говорила. А от тебя разит страхом за милю. — А ты пытаешься продавить меня своей силой, — парировала Гермиона, вытирая пот со лба. — Это не дуэль, Беллатрикс. Мы должны не победить друг друга, а слиться в один поток!       Они расходились по разным углам, кипя от злости, и дом Блэков наполнялся тишиной — напряжённой, звенящей. Старые портреты на стенах неодобрительно поджимали губы.       К вечеру третьего дня, измотанные до предела, они попробовали снова — на этот раз без крика, без давления. Гермиона закрыла глаза и представила не щит, не барьер, а тёплый, золотистый свет — мягкий и обволакивающий. Беллатрикс, глядя на неё, вдруг тоже опустила плечи и выдохнула — длинно, через нос. — «Lux et umbra, unum fiat», — произнесли они одновременно, почти шёпотом.       И магия отозвалась. Светлая нить, золотая и переливающаяся, потянулась от палочки Гермионы. Тёмная — глубокая, фиолетово-чёрная — от палочки Беллатрикс. Нити встретились в воздухе, переплелись, словно пальцы двух рук, и в центре гостиной зажглось небольшое, но устойчивое свечение — общее заклинание, которое не взорвалось, не угасло, а жило. — Получилось, — выдохнула Гермиона, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить хрупкое чудо. — Получилось, — эхом повторила Беллатрикс, и в её голосе звучало нечто совершенно новое — похожее на удивление ребёнка, впервые увидевшего магию.       С этого дня что-то неуловимо изменилось. Они всё ещё спорили — порой до хрипоты, — но теперь эти споры заканчивались не молчаливым бешенством, а обсуждением. Они всё ещё были разными, но именно эта разница, как выяснилось, делала их сильнее.       Гермиона ловила себя на том, что понимает настроение Беллатрикс раньше, чем та произносила хоть слово. По тому, как двигались её плечи, как чуть заметно поджимались губы, как темнели глаза — она уже знала, что сейчас последует: резкая колкость, усталое замечание или редкая, почти тёплая шутка.       Беллатрикс, в свою очередь, тоже начала читать Гермиону. Однажды вечером, когда Гермиона битый час пыталась расшифровать особенно сложную руну, Беллатрикс молча поставила перед ней чашку горячего чая — именно так, как та любила: с мятой, без сахара. — Откуда ты знаешь, что я хочу чай? — удивилась Гермиона. — Плечи опущены, в глазах туман, дышишь через раз, — пожала плечами Беллатрикс. — Это либо чай, либо истерика. — Спасибо, — Гермиона обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло расползается по телу. — Не за что, — буркнула Беллатрикс и отошла к окну.       Той ночью они снова сидели у камина — это стало почти ритуалом. После двенадцатичасовой работы и тренировок ноги гудели, голова раскалывалась, но сон не шёл, и они тянулись к огню, словно мотыльки.       Беллатрикс сидела в своём кресле, закутавшись в старую шерстяную шаль, и задумчиво смотрела на пламя. Гермиона устроилась на ковре у её ног, по-турецки скрестив ноги и положив подбородок на колени. Тишина между ними была уютной, почти домашней — той самой, что не требует слов. — Знаешь, Грейнджер, — начала Беллатрикс, и голос её прозвучал задумчиво, без привычного сарказма, — я ведь до последнего не верила, что смогу работать с тобой.       Гермиона подняла голову, но промолчала — понимала, что Беллатрикс нужно выговориться. — Когда я только узнала, что единственный способ остановить нового мага — работать в паре с «грязнокровкой», — она произнесла это слово почти по инерции, и тут же поморщилась, — я решила, что судьба надо мной издевается. Я, наследница Блэков, Пожирательница смерти, правая рука Тёмного Лорда, должна объединить магию с девчонкой, которая олицетворяет всё, что я презирала? Это казалось… унижением. — А теперь? — тихо спросила Гермиона. — А теперь, — Беллатрикс впервые за вечер повернулась к ней и посмотрела прямо, — я вижу в тебе равную. Не маглорождённую, не героиню войны, не «всезнайку Грейнджер». Просто — мага. Сильного, умного и… достойного.       Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. — Знаешь, я тоже пересмотрела многое, — сказала она. — Я годами видела в тебе монстра. Кричала по ночам, просыпаясь от кошмаров, где ты пытаешь меня в особняке Малфоев. Я ненавидела тебя — как можно ненавидеть только абсолютное зло. Но теперь…       Она запнулась, подбирая слова. — Теперь я вижу перед собой не монстра. Я вижу женщину, которая прожила тяжёлую жизнь, делала страшные вещи, но нашла в себе силы измениться. И я… я уважаю это.       Беллатрикс долго молчала, и Гермиона уже подумала, что сказала что-то не то. Но когда та заговорила, голос её дрожал — впервые, быть может, за много лет: — Спасибо, Гермиона. За то, что дала мне шанс.       Гермиона поднялась с ковра, подошла к креслу и — сама не зная, что делает, — положила ладонь на руку Беллатрикс: — Это взаимно.       И они остались так у камина, глядя на пламя, каждая думая о своём, но чувствуя — между ними пролегла новая нить, крепче любых магических уз.       Утро началось, как и все предыдущие: с чая, пергаментов и разминки. Но что-то в воздухе изменилось. Возможно, виной тому был ночной разговор, а возможно — накопившаяся за дни магическая синергия, но обе чувствовали: сегодня произойдёт нечто важное. — Попробуем ещё раз, — сказала Гермиона, отставляя чашку. — Но по-другому. Без схем, без расчётов. Просто… доверимся друг другу. — Довериться? — Беллатрикс скептически изогнула бровь. — Это и есть твой план? — Именно, — Гермиона встала в центре гостиной, куда они перенесли тренировки, и вытянула палочку. — Вчера у нас получилось, потому что мы не давили. Просто делай то, что чувствуешь. А я подстроюсь.       Беллатрикс медлила. Это было против её природы — не контролировать, не рассчитывать, не доминировать. Но, взглянув в глаза Гермионы и увидев в них не страх, а решимость, она кивнула и встала напротив. — Хорошо. На счёт три. — Нет. Без счёта. Когда будем готовы.       Они закрыли глаза. Гермиона сосредоточилась на дыхании, ощущая, как магия — светлая, тёплая, похожая на солнечный свет — течёт по венам к кончикам пальцев. Беллатрикс мысленно потянулась к своему источнику — тёмному, глубокому, как океанская бездна, но уже не холодному.       Их палочки поднялись одновременно. — «Lux et umbra…» — начала Гермиона. — «…unum fiat», — закончила Беллатрикс.       Магия рванула из палочек — не как раньше, слабыми нитями, а мощным, полноводным потоком. В центре гостиной вспыхнуло сияние такой силы, что обе на мгновение зажмурились. Это был не просто свет и не просто тьма — это было нечто третье, новое, сотканное из их общей воли. Защитное поле, переливающееся золотом и тёмным пурпуром, развернулось вокруг них куполом.       Гермиона открыла глаза и ахнула. Купол был совершенен — ровный, плотный, пульсирующий энергией. Он был больше и мощнее, чем любой «Протего», который она когда-либо творила. Больше, чем «Щит Пяти Звёзд». Это была магия, превосходящая всё, что они могли создать поодиночке. — Мы сделали это, — прошептала она. — Да, — Беллатрикс смотрела на купол с выражением, близким к благоговению. — Мы, чёрт возьми, сделали это!       И тут, впервые за все дни, проведённые вместе, они рассмеялись. Не сдержанно, не саркастично, а открыто, искренне, на грани истерики. Смех вырывался из груди, освобождая от напряжения, страха, усталости — от всего, что копилось неделями. — Ты бы видела своё лицо! — восклицала Беллатрикс. — А ты — своё! — парировала Гермиона, вытирая слёзы.       Купол мягко рассеялся, оставив после себя запах озона и лёгкую, звенящую тишину. Они стояли друг напротив друга, всё ещё улыбаясь — раскрасневшиеся, взъерошенные, счастливые. — Нужно будет это запротоколировать, — сказала Гермиона, всё ещё тяжело дыша. — Такая магия… никто не поверит. — Плевать, кто поверит, — Беллатрикс опустила палочку и шагнула ближе. — Главное — мы знаем, что это работает.        Их пальцы, разгорячённые магией, соприкоснулись — случайно, мимолётно — когда обе потянулись к столу за пергаментом. Но вместо того, чтобы отдёрнуть руку, как сделали бы ещё вчера, обе замерли.       Касание длилось дольше, чем нужно. Две секунды, три — целая вечность. Гермиона почувствовала, как электрический разряд пробегает от кончиков пальцев до самого сердца. Ладонь Беллатрикс была горячей, и Гермиона вдруг остро осознала, насколько та живая, настоящая, уязвимая.       Беллатрикс медленно, с заминкой, убрала руку первой. — Извини, — сказала она хрипловато. — Ничего, — Гермиона поспешно отвела взгляд и уткнулась в пергамент, чувствуя, как пылают щёки.       Они ничего не сказали. Сделали вид, что ничего не заметили. Но внутри у обеих что-то сдвинулось — незримо, необъяснимо, неотвратимо.       И когда в тот вечер они разошлись по своим комнатам, Гермиона ещё долго лежала без сна, глядя в потолок, и вспоминала это прикосновение. А Беллатрикс стояла у окна в своей спальне, кутаясь в шаль, и запрещала себе думать о том, о чём думать не следовало.       Но запреты больше не работали.       День наступил — быстрее, чем они ожидали. Небо над Лондоном затянуло неестественно быстро. Ещё утром солнце золотило крыши, а к полудню на город опустилась тьма — не ночная, а какая-то больная, зеленовато-чёрная, словно синяк на ткани реальности.       Из окна дома Блэков было видно, как над Темзой клубятся тучи, пронизанные багровыми молниями. Ветер, ещё час назад лёгкий, стал рваным и ледяным, принося запах озона и гари. Где-то далеко, над центром Лондона, разгоралось зарево — не пожар, а нечто иное, колдовское. Магическая буря, рождённая ритуалом нового мага, набирала силу. — Началось, — Беллатрикс смотрела в окно, и её лицо было бледным, но решительным. — Пора.       Они облачились в боевые мантии и проверили снаряжение. Кристалл-резонатор на поясе Беллатрикс тихо пульсировал в такт далёким грозовым раскатам. Гермиона закрепила на предплечье последний флакон с экстренным зельем и проверила, легко ли выходит палочка из рукава. Пальцы дрожали, но она запретила себе бояться. — План помнишь? — спросила Беллатрикс. — Помню. Аппарируем к периметру бури, пробиваемся к эпицентру, активируем контр-руны. Действуем синхронно, как тренировались. — И не геройствуем, — добавила Беллатрикс с лёгкой усмешкой. — Ты говоришь это мне? — Гермиона не удержалась от ответной улыбки.       Аппарация выбросила их на набережную Темзы. То, что предстало перед ними, заставило на мгновение замереть даже Беллатрикс. Над Вестминстерским мостом разверзлась воронка из чёрных облаков — колоссальная, пульсирующая, словно сердце какого-то чудовищного зверя. Молнии били из неё во все стороны, круша фонари и вздымая асфальт. В центре воронки, на древнем круге, начертанном прямо на мостовой, стоял новый маг — фигура в плаще, окружённая сиянием такой силы, что воздух вокруг неё плавился. — Вот же ж, — выдохнула Беллатрикс. — Он использует сам Лондон как алтарь. — Тогда у нас нет права на ошибку, — Гермиона сжала палочку. — Начали!       Они двинулись сквозь бурю. Последователи нового мага — фигуры в масках — возникали из теней, словно порождения кошмара. Гермиона отбивала проклятия щитами, выученными до автоматизма: «Протего Максима», «Щит Пяти Звёзд», «Отражение Хаоса». Каждое заклинание, созданное ими вместе, работало безупречно. Беллатрикс шла в атаку — её тёмные чары расчищали путь, разбрасывая врагов, связывая их рунами подавления, оглушая.       Они двигались, прикрывая друг друга, меняясь ролями без слов. Там, где заканчивалась атака одной, начиналась защита другой. Это был танец — смертельный, выверенный, почти прекрасный. — Слева! — кричала Гермиона, и Беллатрикс, не оборачиваясь, выставляла блок. — Сзади, двое! — бросала Беллатрикс, и Гермиона мгновенно разворачивалась, отражая атаку.       Битва длилась, казалось, бесконечно. Время потеряло смысл. Минуты растянулись в часы, часы спрессовались в мгновения. Мантии пропитались пылью и кровью — своей и чужой. В ушах стоял непрерывный звон от разрывов заклинаний. Но они пробивались — метр за метром, шаг за шагом, к сердцу бури.       И вот, наконец, они встали у края круга. Новый маг, заметив их, рассмеялся — низко, раскатисто: — Вы опоздали! Ритуал почти завершён. Ещё минута — и магия этого мира обратится в хаос! — Не сегодня, — сквозь зубы процедила Беллатрикс. — Гермиона, сейчас! — крикнула она, и они одновременно шагнули в круг.       Энергия, бурлившая в воздухе, ударила в них с такой силой, что обе пошатнулись. Но они устояли. Гермиона развернула купол — самый мощный «Щит Пяти Звёзд», какой когда-либо творила, укреплённый тёмной руной Альгиз, которую Беллатрикс активировала одновременно с ней. Беллатрикс вычерчивала руны подавления прямо в воздухе, заставляя энергию круга замедляться, багроветь, терять разрушительную мощь.       Новый маг выкрикнул проклятие — чёрный луч рванулся к ним, но купол выдержал, хоть и пошёл трещинами. — Держу! — крикнула Гермиона. — Но долго не смогу! — И не надо! — Беллатрикс встала рядом с ней вплотную. — Финальная фаза. Давай!       Они повернулись друг к другу лицом. Глаза в глаза. Палочки поднялись и соприкоснулись кончиками — виноградная лоза к чёрному дереву. — «Lux et umbra…» — голос Гермионы звенел напряжением. — «…unum fiat!» — голос Беллатрикс рокотал мощью.       Их свободные руки встретились — пальцы переплелись в крепком, отчаянном пожатии. Это был не рассчитанный жест, не часть ритуала. Просто в этот момент они обе поняли: им нужно держаться друг за друга. Буквально. Физически.       Магия рванула из палочек — золотой и пурпурный потоки слились в ослепительный луч, который ударил в центр круга. Мир вокруг исчез. Не было больше ни Лондона, ни бури, ни криков. Только они вдвоём в самом сердце чистой, первозданной силы.       Заклинание нового мага, верее, того, что от него осталось из предыдущего сражения, столкнулось с их объединённой магией — и рассыпалось. Воронка в небе с оглушительным треском схлопнулась. Энергия, которая должна была уничтожить магический мир, хлынула в обратную сторону, рассеиваясь безвредным серебряным дождём.       Новый маг закричал — пронзительно, страшно — и исчез в ослепительной вспышке.       А потом наступила тишина. Абсолютная, звенящая, оглушительная.       Гермиона пришла в себя первой. Она лежала на холодном асфальте, придавленная чем-то тяжёлым. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять: это Беллатрикс — она рухнула сверху, потеряв сознание в последний момент. — Белла! — голос сорвался на хрип. — Белла, очнись!       Ответа не было. Лицо Беллатрикс было мертвенно-бледным, губы посинели, а из носа тонкой струйкой текла кровь. Правая рука всё ещё сжимала палочку, левая — безвольно лежала поверх руки Гермионы.       Вокруг царил хаос: разрушенная мостовая, покорёженные фонари, дымящиеся воронки от заклинаний. Где-то выли сирены — магловские, не магические. Где-то кричали люди. Но Гермиона не слышала ничего, кроме слабого, прерывистого дыхания женщины, которую она ещё недавно считала врагом. — Не смей, — шептала она, трясущимися пальцами нащупывая пульс на шее Беллатрикс. — Не смей умирать. Мы слишком много прошли. Ты не имеешь права…       Пульс был. Слабый, нитевидный, но был. — Помогите! — закричала Гермиона, и голос её разнёсся над разрушенной набережной. — Кто-нибудь, помогите!       Сознание уплывало. Последнее, что она помнила — как чьи-то руки подхватили её и Беллатрикс, как мелькали лица авроров в алых мантиях, как кто-то сказал: «Держитесь, мисс Грейнджер, вы справились…»       А потом — темнота.       Больница Святого Мунго встретила её запахом зелий и тихим, деловитым гулом. Гермиона очнулась на койке в отдельной палате. Рядом сидел Гарри — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но живой. Он сжал её руку и сказал, что всё кончено. Что буря рассеялась. Что новый маг исчез, и его последователи разбежались. — А Беллатрикс? — это было первое, что спросила Гермиона.       Гарри отвёл глаза: — Она в реанимации. Магический откат. Врачи говорят — будет жить, но… её магия. Они не знают, восстановится ли она полностью.       Гермиона попыталась встать, но Гарри удержал её: — Тебе нельзя. Ты сама истощена до предела. — Плевать, — она отстранила его руку. — Отведи меня к ней.       В реанимационном отделении было тихо. Гермиона, опираясь на плечо Гарри, доковыляла до прозрачной перегородки, за которой лежала Беллатрикс. Та была без сознания, опутанная сетью диагностических чар и трубок. Мониторы тихо попискивали, отслеживая пульс и магический фон. — Она спасла меня, Гарри, — тихо сказала Гермиона, прижимая ладонь к холодному стеклу. — Не один раз. Десятки раз. — Мне рассказали, — Гарри стоял рядом, глядя на Беллатрикс с тем сложным выражением, в котором смешивались старая ненависть и новое, ещё не осознанное уважение. — Я не понимаю этого. Но я верю тебе. — Она не монстр, — Гермиона упрямо качнула головой. — Больше нет. Если бы ты видел то, что видела я… — Я знаю, Гермиона. Министерство уже начало расследование. И, учитывая обстоятельства… — Я дам показания, — перебила она. — Всё, что нужно. Мы действовали вместе. Без неё погиб бы весь магический мир.       Она осталась в больнице. Несколько дней дежурила у постели Беллатрикс, меняясь с целителями. Ей приносили еду, которую она забывала есть, и свитера, которые она набрасывала поверх больничной пижамы. Гарри и Рон пытались увести её домой, но Гермиона была непреклонна. — Она очнулась однажды ночью, когда Гермиона, задремавшая в кресле, вздрогнула от хриплого шёпота: — Грейнджер… — Белла! — Гермиона вскочила, склоняясь над кроватью. — Ты очнулась! — Ты выглядишь ужасно, — слабо усмехнулась Беллатрикс, и эта усмешка была самым прекрасным, что Гермиона видела в жизни. — Самой бы кто сказал, — Гермиона улыбнулась дрожащей улыбкой и сжала её ладонь — ту самую, которую держала в решающий момент битвы. И на этот раз она не отдёрнула руку.       Прошло несколько недель. Весна окончательно вступила в свои права, и даже мрачный Ислингтон украсился первой зеленью и робкими цветами на подоконниках. Беллатрикс медленно восстанавливалась. Магический резерв, по словам целителей, сократился примерно на треть. Некоторые сложные заклинания теперь давались ей с трудом или не давались вовсе. Но она была жива. И она была свободна.       Суд над ней состоялся в середине апреля. Это был самый громкий процесс со времён падения Волан-де-Морта. Зал Визенгамота был набит до отказа: журналисты, бывшие жертвы Пожирателей, семьи погибших, просто зеваки. Гермиона давала показания больше двух часов. Она рассказала всё — от первой случайной встречи в битве до финального контрритуала. Как Беллатрикс закрыла её от проклятия. Как они вместе проникли в Хогвартс. Как создали общую магию. Как держались за руки в решающий момент, и именно это спасло мир. — Без неё, — сказала Гермиона, глядя прямо в глаза верховному чародею, — нас бы здесь не было. Никого из нас. Весь магический мир обязан ей спасением.       Показания подтвердили Гарри Поттер, авроры, видевшие их в бою, и даже Министр магии. Визенгамот совещался три дня. И наконец вынес вердикт.       Беллатрикс Лестрейндж, урождённая Блэк, признаётся виновной в преступлениях прошлого, но получает смягчённый приговор с учётом исключительных обстоятельств и неоценимого вклада в предотвращение глобальной угрозы. Пожизненный домашний арест в родовом поместье Блэков в Ислингтоне. Возможность реабилитации через общественные работы. Право на пересмотр приговора через десять лет.       Когда председатель зачитал вердикт, по залу пронёсся вздох. Кто-то кричал «Позор!», кто-то молчал, потрясённый. Беллатрикс стояла в магических кандалах, прямая и бледная, как мраморная статуя, и только желваки на скулах выдавали её напряжение.       Гермиона поймала её взгляд и едва заметно кивнула. Беллатрикс, секунду помедлив, ответила таким же кивком.       Прошла ещё неделя. Дом Блэков в Ислингтоне, теперь уже официально ставший местом заточения своей хозяйки, изменился. Мрачные портьеры раздвинули, впуская солнечный свет. Из подвалов вынесли самые опасные артефакты — под надзором Министерства. Но библиотека осталась нетронутой. И камин в гостиной горел так же тепло, как прежде.       Гермиона пришла, как обещала. Беллатрикс сидела в своём кресле — уже не в арестантской робе, а в простой тёмной мантии, и читала книгу о современной защитной магии. Выглядела она лучше, чем в больнице — на щеках появился слабый румянец, движения стали увереннее. — Читаешь про «Протего»? — спросила Гермиона, проходя в гостиную. — Не думала, что доживу до такого. — Приходится, — Беллатрикс отложила книгу. — Если уж я больше не могу швыряться Непростительными с прежней лёгкостью, нужно учиться альтернативам. — Я могу помочь, — Гермиона села в кресло напротив. — Если захочешь.       Беллатрикс долго смотрела на неё. В её глазах больше не было тьмы — была усталость, была осторожность, но была и искра, которую Гермиона уже научилась распознавать. Искра надежды. — Я хочу попробовать, — сказала она наконец. — Жить по-другому. Не как наследница Блэков, не как Пожирательница смерти, не как чья-то тень. Просто… как Белла. Если это вообще возможно. — Возможно, — Гермиона улыбнулась. — Ты уже начала — там, в больнице. И я… я хочу быть рядом. — Зачем? — тихо спросила Беллатрикс. — Зачем тебе это, Гермиона? Ты ничем мне не обязана.       Гермиона поднялась, подошла к камину и некоторое время смотрела на пламя. Потом повернулась: — Потому что мы прошли через такое, через что мало кто проходил. Потому что когда мы создали общую магию, это было… правильным. Понимаешь? — Понимаю, — Беллатрикс встала и подошла к ней. Их глаза встретились. — Я тоже это почувствовала.       Они стояли у камина — две женщины, ещё недавно бывшие врагами, а теперь связанные чем-то, чему не было названия. Впереди лежал долгий путь искупления, реабилитации, восстановления. Впереди были недоверие общества, косые взгляды, шёпот за спиной. Но сейчас, в этот миг, в тишине старого дома, это не имело значения. — С чего начнём? — спросила Беллатрикс. — С самого простого, — Гермиона протянула ей руку — открытой ладонью вверх. — С чая. А потом… посмотрим.       Беллатрикс, секунду поколебавшись, вложила свою ладонь в её. Тёплую. Живую. Настоящую. — С чая — это хорошо, — сказала она, и на её губах мелькнула улыбка. — Только на этот раз я заварю. У меня есть отличный сбор. Семейный рецепт.       Они прошли на кухню вместе, плечом к плечу, и старый дом Блэков, казалось, впервые за многие десятилетия вздохнул — не от сквозняка, а от облегчения. Будто и он признавал: эта история закончилась не разрушением, а началом.       Началом чего — они пока не знали. Но впервые в жизни обе были готовы узнать. Вместе.