Youность

      Намджун не планировал сегодня общего сбора, но родители взяли дополнительные смены на работе, решив остаться на дополнительную вахту до конца августа. Он, честно говоря, по ним очень скучает. Конечно, когда они приезжают, вся тоска куда-то улетучивается. В одиночестве же Джун часто думает про них, вспоминая вкусную еду, веселье и объятия самых родных людей.       Парень, пока не пришла шумная орава, тащит к себе на колени ноут, быстро набирая пароль. Гудки тянутся, не обещая связь, ведь разница во времени велика, у родителей уже глубокая ночь, но звонок принимают.       — Сын-а, привет! — доносится с компьютера.       — Папы, — довольно произносит Намджун, помахивая ладошкой.       — Как ты? Хорошо кушаешь? Как мальчики?       С экрана на него смотрят два крепких мужчины с короткими тёмными стрижками и добрыми глазами. Как так вышло? Уж точно вопрос не к Намджуну. Его воспитали в любви, ласке и нежности, хоть и спрятанной от мира. Для окружающих у него обычная семья: папа Сончхоль и мама Юрин. Последняя действительно по документам жена Сончхоля, но по факту живёт в другом городе со своей девушкой. Да, у одного из отцов Намджуна лавандовый брак.       Юрин вынашивала его, рожала, но мамой он её не зовёт. Лишь изредка при учителях, друзьях или знакомых родителей с неловкостью говорит «мама». Юрин и Сончхоль с детства лучшие друзья, они поддерживают хорошие отношения, потому для Джуна Юрин — любимая тётя, хоть для окружающих, даже для бабушек и дедушек, она его мама. Сончхоль, встретив в юности Мёнга, понял, что не сможет быть «нормальным», а сколько попыток было встречаться с девушкой… Мёнг своим появлением всё это перечеркнул, а Юрин со своим предложением фиктивного брака прижала Сончхоля бетонной плитой.       Намджун же не гомофоб вовсе, но в присутствии друзей с его рта так и вылетает какая-то хуйня. Когда он узнал про Чимина и Юнги, он не злился вовсе, но, подбиваемый Джином и тем, что нужно создать хотя бы видимость типичной пацанской реакции, делал вид, что ему тяжело принять ориентацию друзей. Семья самого Джуна — секрет от всего мира. Он любит пацанов, но не может доверить настолько серьёзную вещь. Одно дело — подростки-геи; другое — взрослые люди, которым этот факт может разрушить всю жизнь.       Иногда ему плохо и тошно. Вовсе не от того, что его семья нетипичная, а от тайны. Ему со всем проклятым миром хочется поделиться тем, какие его отцы хорошие люди, но нельзя. Абсолютно никак и никогда нельзя. Намджун должен молчать, чтобы остаться в семье, а не попасть в детский дом или куда ещё похуже. Его отцы должны остаться в безопасности, даже если ценой грусти ребёнка. Намджун так хочет познакомить их с друзьями, особенно с Чимином и Юнги, чтобы те знали, что всё возможно, что они тоже могут вырасти и даже завести ребёнка.       — Джуни, извини, что нас не было на твоём выпускном, — виновато улыбается Мёнг.       — Мы уверены, ты был самым лучшим там! — кивает в камеру Сончхоль, приобнимая мужчину за плечи.       — Люблю вас, всё нормально! Вы скоро? — грустной улыбкой кивает.       — Да не ври, что ты нас ждёшь. Наверняка всю квартиру уже оккупировали мальчики, да? Вы всё также вшестером дружите? — Сончхоль отмахивается, искренне смеясь.       — Да мы аккуратно, пап! Не-а, нас теперь семеро, Хосок своего одноклассника привёл. Его зовут Чонгук, — делится Джун.       — Хороший мальчик? — интересуется Мёнг.       — Нормальный, — кивает.       Выросший в доверии и любви, Намджун часто делится с отцами всем происходящим. Не то чтобы они давят и расспрашивают, как и любые родители просто интересуются жизнью сына, а тот хоть и ворчит иногда, но поболтать любит. Не так, как Джин, конечно.       За разговорами с семьёй время пролетает быстро. У Джуна в сердце горит тёплая искорка, колышущаяся ветром тоски. Ему хочется обнять Сончхоля и Мёнга, скорее отведать их вкусной еды и посмотреть какой-нибудь фильм вместе.       Иногда чувства рвутся вперёд, и Ким не сдерживается, рассказывает друзьям о том, что у него есть классный дядя Чхве Мёнг — дальний родственник, научивший его драться и готовящий самое классное мясо в мире. Порой забалтывается так, что глаза горят и пацаны уже просят его заткнуться, а не излагать целые тома про «дядю» Мёнга. В такие моменты маленький мальчик в сердце Намджуна воет, извивается и рыдает. Ну почему в их мире всё так?       Он ведь защищает Юнги и Чимина, пап тоже сможет! Обязательно сможет, пусть хоть кто-то посмеет сказать слово против, он лицо тому раскрошит и устроит кровавое месиво, даже если это будет его друг, а уж если чужой…       — Джун, это Тэ, открой! — в комнату нетерпеливо ломится Ким.       — Бля… — выдыхает Ким, разглядывая фото пап и себя маленького в телефоне.       Они там счастливые, отдыхают на природе, пока на заднем фоне Юрин и Каыль — девушка мамы Джуна — нарезают овощи. Мальчик улыбается, повиснув на отцах, а те целуют его в щёки. Он тогда был таким маленьким и счастливым…       — Случилось что-то? — доносится из-за двери.       — Да не…       Намджун, обрадовавшись звонку папам, и забыл о том, что живущий у него уже несколько дней Тэхён был в душе. Он поднимается с постели и швыряет телефон на кровать, гася экран.       Тэ в душу Джуна решает не лезть, потому молчит, смотря куда-то в сторону.       — Чё такое? — открывает дверь, разглядывая Тэ.       Тот стоит на пороге в одних спортивках, сидящих низко на тазовых костях и открывающих вид на рельефный торс, заслуженный драками и работой грузчиком. Волосы Тэхёна от влаги кажутся совсем чёрными, глубокими.       — Там малой опять бухать хочет. Если так, я съебусь, ладн? Или ты помоги мне его вразумить. Я уже заебался от того, что Хо каждый раз пытается влить в себя всю таблицу Менделеева. Мы можем спокойно посидеть? — Ким опирается об косяк локтем и скрещивает ноги, недовольно морщась.       — Ты чё такой нервный в последнее время?       «По Чонгуку скучаю», — не решается произнести вслух.       — Заебался, сорян, — выдыхает сквозь зубы.       — Да ладно, понимаю, — Джун хлопает друга по плечу. — Я тоже чёт нагруженный. Я тебе помогу малого переубедить, но если чё, ты иди, ключи есть — вернёшься.       — Спс, — хмыкает старший.       Они расходятся по комнатам. Намджун — в свою спальню; Тэ — в гостевую. Каждый из них скучает по близким людям так, что выть хочется и на стены лезть от ужасной боли. И оба не могут рассказать никому, что вертится внутри. Хотелось бы это мучение скурить как сигарету и вышвырнуть фильтр подальше, растоптав его к чертям.       Страдает каждый. Все они — мученики одной боли, рабы любви. Каждый думает, что не найдётся никто в мире, кто понял бы. А пробовали ли они делиться?       «Ни за что», — твердят себе.       Так и остаются проблемы при их обладателях. Одинокие, воющие в темноте густого тумана.       Тэхён, натягивая майку, снова задумывается о Чонгуке. Тот заперт дома, один там грустит, его бедный мальчик.       Он и не подозревает, что мальчик, свернувшись на постели в обнимку с подушкой, хочет выцарапать себе сердце ножом, лишь бы унять глухое ноющее чувство, но не для того, чтобы стало легче, а потому что его раздражает эта хрень.       Чонгук скучает по Тэхёну. Да ну! Бред! Он не хочет ни по кому скучать, ему вон с аниме, музыкой и вкусняшками хорошо. Никаких бесячих оффников ему не нужно, особенно тех, у кого своя Бэха, и которые лезут целоваться по ночам. Чону вообще никто не нужен. Ему самому по себе хорошо. Нахуй всех.       Нахуй всех, кроме Тэ, потому что Чонгук всё же откровенно скучает.       Пусть лис разорвёт своими острыми как шприцы клыками горячую плоть лани, упьётся густой теплотой крови, но завладеет глупым зверьком, цокающим копытцами и беззаботно дразнящим хищника.       Оба прислоняются к стенке и почему-то чувствуют тепло спин друг друга. Оба ненавидят скучать. Один — потому что хочет увидеть любимого, второй — потому что не хочет тосковать вовсе.

𓄧

      Хосок, развалившись на диване, недовольно морщится, теребя в руках упаковку с трубочкой и хрустя чипсами.       — Почему сок? Я не хочу пить сок!       — Потому что харэ бухать, тебе лет сколько? — с усмешкой произносит Джун.       — Ты не сильно старше, если чё, — фыркает Хосок, набивая рот чипсами.       — Да давайте посидим спокойно. Угомонись, мелкий, — хмыкает Мин.       Юнги прижимает Чимина к себе поближе и усаживает его на колени, покрывая поцелуями в висок. Старший лениво перебирает пальцами его волосы, почти не вникает в диалог, увлекаясь розовыми прядками и почти мурлыкающим от удовольствия Паком. Им обоим уж точно не хочется участвовать в спорах, слишком увлечены друг другом даже не наедине.       — А поч я мелкий сразу-то? Вы сами меня бухать научили, а теперь ноете! — обиженно вскрикивает Хо.       — Заткнись, — цедит сквозь зубы Тэхён.       — Не затыкай меня!       — Э, спокойнее, ребзи, — вклинивается в разговор Джин. — Не надо по хуйне ругаться.       — Реально, давайте просто посидим без алкашки, — выдыхает Намджун.       Он хлопает по плечу Тэхёна, сжимающего кулаки, и пытается его успокоить, мягко разминая кожу пальцами. Массаж не действует, руки Кима сжимаются всё сильнее, что пальцы и костяшки белеют, становясь почти снежными.       — Буду затыкать. Я лично не хочу бухать нон-стопом. Ты мелкий, вот и колм даун, понял? — Тэ говорит спокойно, но с ужасающей сталью агрессии.       — Сам ты даун! Пошёл ты! Сколько хочу, столько и бухаю!       — Тон выровняй, щенок, — уже почти рычит на младшего. — Со старшими общаться научись.       — Я щенок?!       Хосок пытается вскочить с места, но его хватает Джин, перекрывая путь. Юнги закидывает ногу на его икры, не давая встать. Младший лишь дёргается, но на месте сидит, сдерживаемый сильными руками Джина, весь красный и кипящий от злобы.       — Ты. Лай поменьше — и станешь человеком.       — Успокойтесь, вы чё? — недовольно произносит Намджун.       — Ты ахуел, пидрила?! Я тебе въебу щас, — Хосок всё же вырывается и встаёт.       Тэхён вскакивает следом. Он подходит к Хо вплотную, упираясь в младшего. Они суженными глазами сжирают друг друга, будто ястребы. Воздух вокруг становится раскалённым, почти огненным.       — Ну давай, — с вызовом шепчет.       — А чё ты так завёлся? — скалится Хосок.       Пацаны напряжённо жмутся к дивану. Знают, что вмешиваться нельзя. Вскочат, как только произойдёт что-то непоправимое. Сейчас — запрет.       — Потому что у тебя язык, как помело, его бы подрезать, — фыркает в лицо Хосока.       — Когда Чонгук тебе дерзит, ты его не затыкаешь, гений, — улыбается Хо.       Он не думает, что говорит, и в этом вся проблема.       — Не трогай его. Ебало заткни, понял? Навсегда желательно. — Тэ хватает младшего за кофту и отшвыривает от себя. — Всем добрейшего вечера нахуй. Бб.       Он взмахивает ладонью в воздухе и в два счёта оказывается в прихожей, натягивая кроссовки и даже не завязывая их.       Хлопок двери подобен выстрелу.       — И чё это было? — выдыхает Джин.       — Не трогайте его, пусть подышит воздухом, — с грустью выдыхает Чимин.       Юнги находит его руку за спиной и мягко сжимает её, гладит большим пальцем косточки и успокаивающе массирует, посылая знак. Они оба знают, почему Тэ вскипел на словах о Чонгуке. Сами вскипели бы также, не в силах сдержать огромнейшее цунами своей боли.       — Так, давайте все выдохнем, успокоимся и пока каждый займётся своим делом, — устало выносит вердикт Джун, утыкаясь в телефон. — Обсуждать это не будем.       Все следуют его примеру, пытаясь выкинуть произошедшее из памяти. Хосок виновато устраивается на полу, опираясь спиной на диван.       Нужно спокойствие. Абсолютно всем нужно привести себя в порядок, угомонить гормоны и эмоции. Ругаться может каждый. Главное, что в итоге они всегда мирятся, потому что дружба важнее любой злобы.

𓄧

      Тэхён не выдерживает, семенит по дворам. Ему сейчас необходимо к Чонгуку. Плевать, что на дворе ночь, что тот на домашнем аресте без ключей, запертый на все замки. Способ Ким найдёт. Он уже давно заприметил старую пожарную лестницу на доме, проходящую прямо у окна мальчика.       Хосок выбесил конкретно, но всё это стирается одной лишь мыслью о том, что он увидит своего любимого пацанёнка, что поболтает с мелочью хотя бы пару секунд. Вот уже улыбка натягивается на лицо.       Он пинает камушки с тротуара в траву, шаркает по асфальту и присаживается на корточки, быстрым узлом формируя на кроссовках бант. Поднимается и почти срывается на бег, рассекая улицу, подобно комете на звёздном небе.       Тэхён бежит по ночному небосводу, перебирая ногами звёзды. К малому тянет жутко, адреналин впрыскивается в вены, отключая усталость, отдышку и физику.       У Тэ к мелочи не физика, а душа.       Он сам не замечает, как запрыгивает на лестницу, хватаясь руками за ржавый выступ железной арматуры — недавно их подпилили, чтобы подростки не забирались на крыши, но Киму хватает сил допрыгнуть до перекладины. Карабкаясь вверх, он едва шатается и хрипит, унимая отдышку курильщика после бега.       Занося руку над стеклом, Тэ колеблется. А вдруг Чонгук не откроет? А вдруг спит? А вдруг мама в комнате? А вдруг…       Слишком много «а вдруг», все из которых побеждает любовь. Настолько огромна она в юноше, что побеждает каждый страх и любое предостережение.       Люди всегда глупы, когда любят. Совершают маленькие и огромные безумства, слепо бегут за объектом чувств, с ума сходят, творят всякие ужасы и придурошными рабами носятся по миру, счастливые и слепые. А если любовь взаимна, то эти сумасшедшие запираются в своём тесном мирке и дурят уже вдвоём, становясь симбиозом безумства и романтики.       Когда костяшки вновь почти ударяются об окно второй раз, надежда почти угасает. Ким сплёвывает и крепче впивается в ржавчину арматуры руками, боясь, что та рассыпется прямо в его пальцах.       Но окно открывается, и из него показывается взлохмаченная макушка, а потом испуганное лицо. Чонгук распахнутыми глазами с изогнутыми бровями смотрит на Кима, глупо улыбающегося. Взгляд его от напуганного и рассеянного переходит к бешеному. Он машет руками и цокает.       — Ты чё делаешь? Я обосрался от страха! — шепчет он со злобой.       — Помочь сменить штанишки? — хихикает Ким.       Чонгук показывает ему средний палец и упирается локтями в подоконник, выглядывая на улицу. Внутри всё так приятно щекочется и лопается от одного лишь взгляда на парня, что мальчик улыбается.       — Придурок, уходи! Мама нас спалит! — шипит Чонгук, окончательно свесившись с окна.       Тэхён болтается, упираясь ногами в пожарную лестницу и зацепившись одной рукой за ржавые перила. Он поправляет на голове кепку с линзами и двигается ближе к Чонгуку.       — Э! Я не придурок, я как Питер Паркер к тебе пришёл. Круто, да? — скалится Ким.       — Ты — пидор Паркер.       Чонгук бессильно пихает его в плечо, но отчего-то улыбается, подставляя лицо ночному воздуху. Тэхён дёргается и перехватывается рукой покрепче.       — Я же щас наебнусь и сдохну нахуй.       — Ну и слава богу.       Чонгук отворачивается и надувается. Тэхёна впустить пиздецки хочется, но внутри всё ещё гложет тупая обида на старшего. Тот времени не теряет, хватает его за подбородок и накрывает губы младшего своими. Целует нерасторопно, нежно и мягко, покачиваясь от потоков ветра, пока руки Чона вцепляются в его анарак.       — Ну ладно, залезай, паучок, — лепечет в сухие губы Тэхёна.       — Сюда нахуй, — победно взмахивает рукой и перепрыгивает через подоконник.       Тэхён скидывает кроссовки и оставляет на подоконнике, чтобы не пачкать пол комнаты. Он обвивает талию младшего, нагло забираясь под его футболку.       — Больше не дуешься? Извиняй, накосячил.       Чонгук фыркает, прижимаясь щекой к груди старшего, и прикрывает глаза, позволяя себе минутную слабость — дышать сигаретами и осенью.       — Слышь, у тебя вай-фай есть, мелочь? Мне зачикиниться надо. Глянем что-нибудь вместе.       Тэхён ворчит в каштановые пряди, достаёт из кармана телефон, размахивая им в воздухе и таская за собой по комнате Чонгука, который висит на нём, как детёныш.       — Есть-есть, не шуми только, идиот.       — А ты заткни меня, — лисом улыбается.       — Фу! Целовать тебя я точно больше не буду. Мерзкий.       Но он не отстраняется, когда Тэхён нагло толкается языком в его губы.       Чонгук мычит недовольно, пытаясь противостоять, строить из себя недотрогу. Безуспешно. Тэ подхватывает его под бёдра и жмёт ближе, с наслаждением вылизывая.       Они смешиваются в непонятном едином существе, шурша вещами и лязгая зубами. Губы уже пухнут от напора, столь жадного и наглого. Языки своей юркостью намертво соединяются стальными звеньями цепи.       — Пиздануться, я по тебе как Хатико скучал, — ворчит Ким в губы младшего.       Тот лишь мычит, покрепче обвивая талию Тэ ногами. Пальцами впивается в загривок, едва покрытый волосами, и царапает кожу, вызывая довольное мычание. Они тяжело дышат, лижутся с жадностью, мнут губы друг друга, цепляются зубами без обыденной неловкости, а с жадностью, клацая голодными волками.       — Бля, мелочь моя, — выдыхает шёпотом в губы напротив.       Чонгук краснеет, когда Тэ опускает его на постель, и прикрывает лицо руками, натягивает до носа ворот футболки, пытаясь унять этот фонтан чувств. Чёрт, когда старший целует его так, все страхи, ненависть и злоба испаряются. Мальчик абсолютно бессилен перед этими губами и руками.       — Не твой я! И вообще…       — Всё, что было ночью, остаётся там, — заканчивает за него Тэ.       Он упирается руками по обе стороны от чужой головы, улыбаясь умилительной реакции Чонгука. Одной ладонью бежит ниже и едва касается, щекочет худой бок, вызывая сдавленное хихиканье.       — Не ругайся, я реально соскучился, — шепчет, плюхаясь рядом с Чоном.       — Иди скучай дальше, дибильный, — без излишнего недовольства выдаёт.       — Да скажи, что ты тоже, — пинает коленом в бедро.       — Ни за что.       Чонгук улыбается, смотря в потолок, и смеётся. Он безудержно, неконтролируемо корчится от глупого детского счастья. И всё смеётся, смеётся, смеётся… Так на душе легко и хорошо. Никто к нему не пришёл, кроме Тэ, кроме того, кого он действительно ждал всем сердцем.       Тэхён удобнее укладывается рядом и поворачивается к младшему. С его губ вырывается сдавленное фырканье, но сдерживаться он не может, тоже тихо посмеивается, разглядывая, как на лице Чонгука играют мышцы от каждого движения.       «Какой же он красивый», — думается Тэхёну.       Он стягивает с головы кепку и накидывает на младшего. Тот успокаивается и вопросительно смотрит на Кима.       — Я с тобой кофтами делился, вот теперь в кепарике гонять будешь. Хайпово, — улыбается довольно.       Мелочи его вещи идут безумно. Он так сразу Тэхёновым становится. Старший хоть весь гардероб готов подарить Чонгуку, лишь бы тонул в его кофтах и носил эти кепки и шапки.       — Давай смотреть уже что-нибудь, — Чонгук переворачивается на бок и упирается рукой о ладонь.       — Выбирай, — Ким протягивает свой телефон младшему.       Тот охотно забирает его, быстро делая несколько фоток. Тэ лишь наблюдает с улыбкой, заранее решая сохранить эти селфи где-то в особенном уголке своего сердца. Чонгук копошится в телефоне, листает что-то, печатает, пока Ким задумчиво перебирает его прядки, торчащие из-под кепки.       — Какой ты… красавчик, — шепчет ему, отодвигая волосы с глаз.       Тёмные, огромные, глубокие. Они так красиво и настойчиво заманивают Кима, что он уже плещется на дне этой впадины. Чонгук глотает широкую и солнечную улыбку. Из-за Тэ у него голова кружится, набирая обороты так, что вот-вот оторвётся и улетит в космос.       — Ты сегодня прям щедр на комплименты, — цокает Чонгук и отдаёт ему телефон с мультиком, поставленным на паузу.       — Май литтл пони? Издеваешься?       Тэхён смеётся и выгибает бровь вопросительно, стреляя взглядом в младшего. Он поудобнее устраивается на подушке, подложив руку под голову, но Чонгук мечется рядом, не понимая, как бы ему поудобнее устроиться, чтобы было видно.       — А я его в детстве любил смотреть, — ворчит под нос, копошась рядом.       — А щас у тебя не детство, хочешь сказать? Второй том Толстого читать начал и уже к третьему подходишь? — фыркает Ким. — У тебя черви в жопе? Ложись уже.       — Да неудобно мне, я за твоим плечом не вижу нихера, — недовольно мычит.       Чонгук хватает ближайшую к себе руку Тэ и поднимает, ныряя ему подмышку. Головой укладывается на грудь и пристраивается удобнее, позволяя тому обнимать себя за плечи.       Ущипните Кима. Ему всё это кажется абсолютно сумасшедшим сном. Чонгук подлёг к нему. Забрался в объятия сам.       — Чё втыкаешь? Врубай уже, — недовольно доносится снизу, а за голосом следуют требовательные тычки в бок.       — Может, всё же фильм какой-нибудь? — последняя попытка.       — А может, ты домой попидоришь? Треш, ворвался ко мне и раскомандовался.       А нет, Тэ не спит. Такой Чонгук только наяву бывает. Хоть и ворчит для показухи, Ким это давно понял, но мультик сейчас действительно посмотреть хочет больше всего. Если бы мальчику реально Тэхён не нравился, то какие поцелуи, какие объятия, какие откровения? Ким уверен, что младший его либо шугался бы, либо попытался не попадаться на глаза. А тут Тэ для Чонгука как огромный тигр, только плюшевый. Вроде хищник, а вроде даже пасть не открывается и лапы без когтей.       — Кепку сними, командир, — хрипло смеётся старший, стягивая с чужой макушки головной убор, козырьком таранящий его шею.       Чонгук цокает и врубает мультик. Выбором Ким всё ещё удивлён, но не сказать, что не доволен. Он в детстве смотрел всяких черепашек ниндзя и крутые мультики, а тут вот другую сторону познаёт. Да и не ради шедевров кинематографа завалился, а чтобы мелочь повидать. Мелочь, кажется, совсем не против.       Честно пытаясь вникнуть в сюжет, Тэ пялится в экран телефона, который сжимает в руке, но во второй у него лежит нечто пизже. У этого нечто взлохмоченные волосы, щекочущие ноздри, и этот флёр зелёных яблок, риса, хлопка, мыла, чистоты. Чонгук пахнет абсолютнейшей чистотой.       Тэхён так и метается от разноцветных пони на экране к коричневым прядкам в реальности, слушая вполуха. Чонгук всем телом прижимается к его боку, лениво перекинув одну руку через сильный торс. Тело мальчика расслабленной тяжестью располагается на Киме, вздымаясь от спокойного дыхания.       Старший уже думает, что мальчик уснул, потому смелее жмёт его поближе, уютнее устраиваясь щекой. Он по-прежнему слушает происходящее на экране вполуха, беззаботно роясь кончиком носа в ароматно-яблочной макушке, но вдруг хрупкие плечи дрожат, а снизу разносится сдавленное мычание и хлюпанье носом.       — Э, ты чего хнычешь? — Тэхён оживает, выходя из своего ароматного транса, и аккуратно отрывает от себя мальчика.       Чонгук отворачивается, буравя глазами шкаф. По щекам текут горячие потоки соли, раздражая и без того нежную кожу. Мальчика мелко трясёт.       — Что случилось?       — Ничего. Отвали, — сквозь зубы цедит Чон.       — Мы можем хоть иногда пропускать стадию твоих капризов и переходить к делу. Это, знаешь ли, всё упростит, — без претензий произносит, поворачивая лицо младшего на себя.       Чонгук молчит, поджав губы. Мультик на экране телефона всё ещё продолжается, мелькая красками, но настроение уже абсолютно испорчено. Дрожа мокрыми ресницами, Чон поднимает свои красно-карие глаза.       — Ты, конечно же, мне не скажешь, что случилось, да? Ещё и обзываться будешь, угадал? — с лёгкой улыбкой шепчет Тэ, стирая слёзы с чувствительных щёк большими пальцами.       Вообще-то, Чонгук так и планировал. Действовать по привычному плану — кайф. Стабильность — признак успеха. Но…       — Р-расскажу, — начинает, хлюпая носом.       — Р-рассказывай, не хнычь только, — с ласковой улыбкой передразнивает.       Заманивает в свои терракотовые бездны, щёлкая младшего по кончику красного и мокрого носа. От такой искренности вся злоба на Кима растворяется. Чонгук с ума сходит, не понимая, кружится голова от волнений и слёз или от этого подлого лиса.       Может, Чонгук и вёл себя незаслуженно ужасно целый месяц по отношению к Тэ, но ведь ещё есть шансы исправить? Маленькой лани непременно пора вставать на окрепшие копытца и добровольно носиться по бескрайнему полю вместе с прирученным лисом. Рядом с Тэхёном Чонгуку хочется взрослеть.       — Ты слышал, что там сейчас говорили? — тихо произносит, тыкая в экран телефона, валяющегося между ними.       — Да… — врёт с виноватой улыбкой.       — Пиздишь как дышишь, там… короче, это очень стыдно… я быстро скажу, а ты не перебивай, хорошо? — просит Чонгук, протягивая ладонь.       Ким кивает, пожимая чужую руку, и пару раз покачивает, разрывая касание. Внутри гложет желание быстрее узнать, что стряслось с бедным мальчиком, но не из интереса, а чтобы найти подход и помочь ссутуленному существу.       Только что Ким осознал, что не выносит плачущего Чонгука.       — Я… я должен б-был поступать в одну параллель с Чимином и Намджуном, но… короче, в детстве у меня была очень плохая речь и… в два-три года дети уже говорят, а я… — Чонгук срывается на тихие рыдания, — заговорил только в четыре и… в шесть я всё ещё плохо разговаривал, меня не допустили в первый класс! Я тупой, да! Но я правда ничем не б-болею, я просто… так вышло! Я правда здоров, — с ужасом лепечет мальчик, смотря в глаза напротив.       Тэхён притягивает его ближе, утешающе хлопает по спине, гладит взмокшую одежду и тяжело вздыхает, пряча влажное лицо мальчика в своей шее.       — И в-вот в мультике сейчас Флаттершай дразнили… говорили ей: «Флаттершай, Флаттершай! Не умеешь — не летай»… Это так глупо, но я вспомнил… В детском садике меня дразнили: «Чонгук, не умеешь говорить — не разговаривай». Но я правда пытался! Я тоже хотел! Просто случилась задержка речи, и я… Я не знаю, Тэ! Я отсталый!       Чонгук выносит себе приговор, безвольно падая на старшего всем весом. Он надрывно плачет, дрожа и хлюпая носом. Солёные дорожки расходятся по смуглой шее Тэ, убегая ниже, к самому его сердцу.       — Тш, Чонгук-а, пожалуйста… Я и не думал, что ты больной. Дети злы, ты не виноват, что малолетки тебя обижали, — тихо лепечет.       У Тэхёна сердце сейчас взорвётся. Этот мальчик плачет из-за мультика. Бедный ребёнок, затравленный за то, что случается у многих, всё не может отпустить прошлое, прокручивая обидные моменты.       Много ли люди помнят из своего раннего детства? Абсолютно нет. Кто-то не вспоминает ничего класса до четвёртого, а ему настолько въелась эта боль, что прожила в его сердце больше десяти лет и не унялась. Смешная для взрослых, но такая важная и животрепещущая для Чонгука проблема теперь становится их общей.       Тэхён поднимает его лицо на себя, сцеловывает каждую солёную дорожку, пытаясь принять на себя хоть немного от этого кулака жестокости.       — Теперь тебя никто не посмеет обидеть.       Он шепчет Чонгуку, соприкасаясь с ним носами. Держит ватную голову за щёки, заглядывая в зрачки, спрятанные за влажными шипами ресниц.       — Я тебе обещаю, слышишь?       — Ты не можешь… — разбито лепечет.       — Могу. Ты ведь сразу скажешь мне, если что-то будет не так, правда? — с теплотой шепчет.       — Хорошо… спасибо.       — За это не нужно никаких «спасибо». Просто меня держись, понял? Потому что я тебя уже держусь, — улыбается ему.       И в этих словах «люблю» больше, чем в чём-либо существующем.       — Знаешь, — вдруг начинает Ким, — когда всё дома было совсем хуёво, я на крышу сбегал. Сидишь, птицы летают, смотришь на мир сверху, все люди и их проблемы кажутся такими маленькими, такими… хуйня, короче, это всё, мелочь, — он с нежностью смотрит, массируя тонкие плечи.       Чонгук поднимает на него взгляд, полный непонимания, — влажный, рассеянный, уставший. Его зрачки огромные, светятся чернотой, но уже не боли, а испуганной надежды. Может, мальчик действительно не так уж и плох?       — Хочешь на крышу?       — Как мы залезем? А если я наебнусь или мама спалит? Я боюсь, — нервно начинает Чон.       — Да не ссы, ты же со мной, всё хорошо будет, — улыбается ему, ероша волосы.       Неуверенно кивая, Чонгук соглашается.       Согласился бы он на это ещё пару недель назад? Конечно же нет. Он бы ужаснулся, покрутил бы пальцем у виска и послал бы куда подальше того, кто предложил такую идею. Только Тэхёну отказать невозможно. Ким единственный нашёл способ прийти, посмотрел с ним мультики, успокоил, нашёл слова, обещал защищать и целовал…       О последнем Чонгук предпочитает пока не думать. Он обязательно начнёт корить и ненавидеть себя за это, когда останется один, но не сейчас. Когда Тэхён рядом, вся его внутренняя ненависть к себе за этот странный трепет к пацану пропадает. Он не думает, просто действует так, как подсказывает его глупое сердце.       А сердце его уже отдано в капкан любви.       Удивительно, как присутствие Тэ вытягивает из его головы все предостережения, плохие мысли и прочий бред. Рядом с ним мальчик просто чувствует, живёт и не волнуется вообще ни о чём. По отдельности им нельзя, иначе Чонгук сожрёт себя ненавистью за чувства к Тэ. Он того не знает или пока не хочет признавать, но к старшему у него чувства. Романтические.       В Тэхёна не влюбиться невозможно.       Тэхён думает также в отношении Чонгука, очарованный его чертами. Даже этот его вечный бубнёж уже становится самым любимым саундтреком. Каждой внешней чертой и внутренней ноткой он создан, чтобы его любил Ким Тэхён. Чтобы будущий одиннадцатиклассник на Бэхе без будущего влюбился безвозвратно.       Крыша едва видным рассветом встречает их. Свежий воздух гуляет вокруг, перебирает пальцы, пряди волос, одежду. Чистота ветра приятно кружит вокруг, прогоняет темноту ночи, открывая пространство солнцу и давая начало новому дню. Ещё немного, и лимонно-золотистые лучи зальют всё небо, давая начало новому июньскому дню.       Но Тэхён возненавидел светлое время суток. В последнее время он, как хищник, хочет зарыться в своей норе и выходить только по ночам, потому что днём его мальчик боится. Боится людей, кишащих вокруг, своих огромных ужасных мыслей, своих чувств и себя. От последнего Тэ его уберечь не может. Если бы мог, давно бы украл мелочь к себе и не выпускал никуда.       Чонгук ступает по чёрному покрытию в кроссовках Тэ, будто в галошах. Они великоваты, смешно болтаются, но рисковать и бежать в коридор за своими мальчик не мог, потому принял то, что ему вручил Ким. Сам он полез на крышу в носках, всё равно они чёрные и не испачкаются.       Они расстилают плед, стащенный с постели Чонгука, усаживаются на его край, а другой накидывают себе на плечи. Всё же в это время достаточно свежо, даже пробирает немного, особенно мальчика в футболке.       Спокойствие.       Оно наступает постепенно, заливая сердца после ночных слёз и поцелуев. Всё вновь устаканивается, встаёт на свои места. Уже через пару часов тихий городок оживёт, голоса людей перебьют разговоры звонких птиц, а голос ветра вовсе потеряется.       Обоим по душе голос природы, а не злые голоса. Люди злые. Чонгук и Тэхён знают это не по наслышке. Волками в овечьих шкурах могут оказаться и дети, и взрослые. Это зависит не от возраста, а от души. Если она чёрная, то с самого рождения в ней будет взращиваться тягучее тёмное пятно, зарождающее ужас. Только родителям под силу вымыть сердце и взрастить чудесный цветок, а не колючий сорняк, вредящий всем вокруг. Не постаравшись, они обрекают своё чадо на несчастливую жизнь завистливых существ, не давая и шанса на существование человеку доброму и искреннему.       — Все мы когда-нибудь закончимся, Флаттершай, — задумчиво произносит Тэ.       Он разглядывает звёзды, бледнеющие в рассветном небе, и немного ёрзает по рыхлому покрытию крыши, поудобнее натягивая края пледа на них с Чонгуком.       — Как ты меня назвал? — морщась, спрашивает мальчик.       — Как слышал.       Тэхён пожимает плечами как ни в чём не бывало. Он зевает и подпирает щёки ладонями, упираясь локтями в колени. Ким на ссору сейчас не настроен, ему хочется спокойствия и младшего рядом, который жмётся к нему от холода.       — Фу, уйди, педик, — беззлобно ворчит Чонгук и шуточно бьёт его кулаками по плечу.       — Разве тебе не нравится? — перехватывает ладони мальчика, согревая в них свои прохладные руки.       — Как ты вообще можешь кому-то нравиться?       Чон высовывает язык и выползает из-под пледа, двигаясь в сторону и сворачиваясь комком, демонстративно обижается. Впервые почему-то ему нравится так игриво, лениво вести себя, не злясь по-настоящему, а просто привлекая внимание Тэхёна.       — Могу.       — Мечтай, — оборачивается, сверкая своими большими глазами.       — Мечтаю, чтобы ты вернулся поближе, а то заразу подхватишь летом и пиздюлей схватишь. Думаю, мама твоя точно догадается, что простуда от домашнего ареста не наступает, — негромко произносит, улыбаясь мальчику.       — Так уж быть, но это только, чтобы мама не ругалась.       — Послушный ребёнок какой.       Чонгук двигается на место и прижимается боком к старшему. С ним рядом тепло, спокойно, умиротворённо и расслабленно. Вот так себя должен чувствовать любой, когда рядом его человек. Невзначай Чон касается мизинцем чужого колена, поглаживает и укладывается головой на крепкое плечо, поудобнее подставленное к нему.       Ким перекидывает руку через его плечи, придерживая угол пледа, чтобы тот точно согрелся, ему-то самому в анараке тепло. Даже если бы продрог, всё равно бы кутал мальчика, ведь с Чонгуком он греется. Не физически, а душевно нагревается, порой нежным теплом, порой огненным жаром. Никакие одежды не нужны, пусть только Чонгук своими огромными глазищами смотрит.       — Знаешь, чё я понял?       — М? — сонно спрашивает мальчик.       — Если помру, буду сначала тебя с неба оберегать, а потом, как состаришься и ко мне попадёшь, найду в запределье и заберу в свою вечность, Флаттершай.       Сердце Чонгука пропускает удар. Это звучит красивее всего, что он прежде слышал в своей жизни. Это звучит тревожно пугающе.       — Тэ, если ты помирать собрался, то хоть скажи почему, может, я помочь могу?       Уже помогает. Чонгук уже спасает своим присутствием.       — Не собрался, я в любом случае рано или поздно уйду. Будущего у меня нет.       — Ты что, идиот? — искренне недоумевает.       Чонгук поднимает голову с тёплого, удобного места, хватает за плечи старшего и встряхивает. В глаза смотрит пронзительно, с явным непониманием и даже страхом, но в терракотовых напротив — спокойствие.       — Сам посуди, так и есть. Меня родаки бросили, дома нет, учусь я сносно, но с учителями хуёвые отношения. Денег на поступление у меня нет, а на бюджет хуй проскочишь. Я не расстраиваюсь, просто пытаюсь вертеться, — объясняет младшему, укладывая ладони поверх чужих и убирая со своих плечей, греет их.       — Да ты же пиздец сообразительный, обязательно где-нибудь пригодишься, Тэ, — искренне убеждает.       Но в ответ Чонгук получает лишь сдержанный смешок. Тэхён снова смотрит на звёзды, будто те подскажут ему верное решение и путь, способный привести его не к успеху, а хотя бы к нормальности, но ледяные светила на небосклоне молчат.       Тэ ненавидит, когда к нему лезут в душу. Он сам туда редко заглядывает, страшась. Если потянуть за ниточку и начать весь этот клубок распутывать, то боль с ужасающим скрежетом будет вылезать наружу, цепляясь острыми зубцами, подобно акульему клыку. Ким предпочитает быть весёлым, смешным, разговорчивым, реже оставаясь наедине с собой, но на Чонгука не злится — сам ведь эту тему начал.       — Где-нибудь да пригожусь, — согласно кивает.       — Знаешь, если что ещё раз что-то такое подумаешь, ты обязательно мне звякни, а то крипово от тебя слушать про смерть. — «Я переживаю».       — Договор.       Чонгук улыбается и возвращается на насиженное плечо, обвивая талию Тэхёна покрепче, будто пытаясь спасти от всех невзгод. Комично, ведь выглядит это наоборот, будто Чон детёныш, повесившийся на старшего.       Над ними стелется золотисто-голубое небо, наполовину усеянное бриллиантами, на другую залитое лучами рассвета, подающими надежду. Тьма и свет необязательно должны воевать, они прекрасно существуют в едином альянсе очарования.       Неразрывно, ведь за тьмой всегда следует свет. Замкнутый круг бесконечности.