Навязчивость боли

Когда ты единственный ребенок в семье, всегда легче. Легче получать внимание, легче быть важной частью семьи и не отдаляться от остальных. Скарамучча считал, что так и должно быть. Он, счастливый ребенок своей матери, и его мать, не менее счастливая с таким сыном. Только счастливым мальчик не был, как ни пытался. В детстве вообще не было понятия, как должно ощущаться счастье. Какое счастье правильное. Он испытывал что-то воодушевляющее, когда думал над убийством матери. Когда засыпал и видел, как стоит у подножия ее кровати с кухонным ножом. Глупые детские бредни, но в первые осознанные годы только эти самые бредни и скрашивали серые дни. Над убийством отца он думал, наверное, даже больше. Навязчивые мысли, со временем переросшие в наказания самого себя. Даже повзрослев, паренек не видел в этом чего-то сильно странного, а совсем детсткий мозг считал это нормой, ведь так у всех, да? Случайно отбитые коленки или лоб, поцарапанные нежные пальцы во время прогулки, слова себе во вред – все это было так же привычно, как и пожелание доброй ночи родителям перед сном. А потом – да, снова мысли о разных способах забрать чью-то хрупкую жизнь. Или просто ранить. Да, вполне сносный вариант, еще и вызывающий приятное клокотание где-то внизу живота. Восемь лет. Скарамучча впервые примерил смерть на себя. "Может, мама с папой бы сильно плакали и грустили. Или мама была бы рада. Она ведь на меня вообще не смотрит, даже не выходит из своей комнаты. Она меня не любит, правда? Да, а вот папа может быть хотя бы пришел на мою могилу." Примерно в то же время он начал придумывать самые различные и нераспространенные способы сильных ранений. Некоторые мелькали в его мыслях лишь раз, некоторые запомнились подробно и ярко и по сей день. Боль от таких мыслей была слишком реальна, слишком приятна, а затем эти мысли становились мечтами. Одиннадцать лет. Родители Скарамуччи развелись, и он остался с матерью. Грустно, наверное. Папа ведь его больше любил. Зато больше никаких скандалов между ними, это радовало. Но ненадолго – мать начала срываться на него, как на единственную живую душу рядом. Особо людимым мальчик до сих пор не стал. Знакомые и родственники лишь умилялись – это ведь у него характер скромный, а то что моментами вздорил – ну, он же маленький еще. Он еще долго переучивался жить с матерью, как с главным родителем теперь. Семнадцать лет. Скарамучча окончательно отдалился от матери, уже и не первый год. Ни слова о себе. Зато мысли об убийствах смягчились, снизойдя теперь просто до желания причинять себе и окружающим вред, до физического возбуждения от боли. На самом деле, он уже не намеревался действительно сделать посторонним хоть что-то: здравый смысл стал главнее, и парень научился жить, лишь фантазируя время от времени. Все те же семнадцать лет, только уже с половиной. Одним вечером его мать пришла какая-то почти радостная, что не было привычно в их квартире. Ее слова отпечатались в мозгу Скарамуччи сильнее любой колкой фразы: – Я больше не одна. Я сказала ему да, Скар. Он идеальный, правда... Тогда юноша надеялся, что появление третьего члена семьи спустя столько времени не отразится на их жизни слишком сильно. Но появился еще и четвертый. – ...и еще у него сын есть. На год тебя старше, такой спокойный и миляга совсем. Первое их знакомство прошло ужасно. Скарамучча, пожалуй, и не старался сделать его хотя бы чуточку лучше. Этот идиот еще и улыбнулся – только выбесил Скара. Насмехался, что ли? Каэдэхара – не менее тупая фамилия, чем ее обладатель. Это ну никак не звучало. Благо, мать осталась при своей фамилии, и сам он так же остался с прежней. Кадзуха обосновался с обширной переделанной каморке на противоположном к комнате Скарамуччи конце квартиры, вместе с его появлением сам Скар окончательно встал на второй план для матери. Хотя, это уже не ощущалось трагедией – его наконец не трогали вовсе. Не следили за временем прогулок, не спрашивали про учебу, и он быстро привык. Чего он не ожидал вовсе – внимания от чужого сына. Пока сам Скар с презрением игнорировал парня, последний при случае мягко улыбался, даже пару раз попытавшись завести диалог и тут же будучи грубо отвергнут. Прошло совсем недолго, и Скарамучча снова поймал себя на мысли о прекрасной, как он думал, боли. Только в этот раз в сторону младшего азиата. Наверное, самым прекрасным парень выделил для себя вид, как алая кровь стекает по осветленным белоснежным волосам, смешиваясь с оттенком красной прядки. Кадзуху вот так представлять даже было приятнее – так ново, так захватывающе и вожделяюще. То, что надо. Пожалуй, концом начала стала случайно услышанная фраза от Каэдэхары. Скар тогда проходил мимо по коридору, не вслушиваясь, а первый говорил с кем-то в звонке: – ...не думаю. Он настроен враждебно, а если еще и узнает, что я гей, у него вообще крышу сорвет, – он натянул прядь волос меж пальцев, слушая голос по ту сторону трубки, а Скарамучча на мгновение замер, все же пересилив желание распахнуть дверь, в итоге прошел к себе и не подал виду. А внутри уже разрывался от смешанных эмоций.