Приключение Шан Цинхуа в скрытом царстве.

Как только Вейшенг покинул покои, Цинхуа тяжело вздохнул и перевёл взгляд на Ганга. — Я выполнил свою часть сделки. Ты хотел стать главным наложником и иметь право голоса в клане — ты это получил. Надеюсь, ты исполнишь свою часть. Цинхуа лёг на подушку и прикрыл глаза, пальцами сжал переносицу, будто пытаясь унять нарастающую тяжесть в груди. Когда он снова открыл глаза, кровать едва заметно качнулась: Ганг забрался на неё, и теперь его лицо оказалось в каких‑нибудь цунях от лица Лифен. — Ты невероятен! — прошептал Ганг и потянулся, чтобы поцеловать её в губы, но Цинхуа резко остановил его жестом. — Ганг, не надо. Лифен не питает восторга от того, что я позволил тебе такую вольность. Ганг замер, вглядываясь в спокойное, почти отрешённое лицо Цинхуа. В его глазах мелькнуло недоумение, смешанное с тревогой. — Лифен? Как?.. — Да, долгая история. Она тоже тут. Просто её сознание застряло в море разума, и пока она не может взять контроль над телом. Но она всё слышит, видит… и чувствует. И, видят боги, я уже сполна поплатился за то, что пошёл на эту сделку. Но она понимает, что у меня не было иных вариантов, — и простила. Цинхуа на мгновение прикрыл веки, словно отгоняя непрошеную усталость, а потом снова устремил взгляд на Ганга — в нём читалась упрямая решимость. — Нам нужна пилюля концентрации духа. Думаю, она поможет Лифен вернуть контроль над телом. А я не горю желанием разгребать всё это с главой клана в одиночку. Он снова сжал пальцами переносицу — будто если надавить чуть сильнее, то можно выдавить из головы эту бесконечную череду ошибок, что тянулись за ним, как змеиный след по пыли. В груди теснилось что‑то колючее, горячее, похожее на угли, которые никак не хотят гаснуть. Он знал: каждое его решение теперь отзывалось болью не только в нём самом, но и в тех, кто ему дорог. Он не смотрел на Ганга, боясь увидеть в его взгляде упрёк — или, что ещё хуже, слепое доверие, которое Цинхуа сейчас чувствовал себя недостойным. Пусть Ганг и получил желаемое — титул, власть, право голоса, — но цена оказалась куда тяжелее, чем кто‑либо мог предположить. И Цинхуа слишком хорошо знал, каково это — добиваться своего, а потом ночами лежать без сна, перебирая в уме все «если бы». — Ты не представляешь, сколько раз я прокручивал в голове тот миг, когда дал согласие, — тихо произнёс он, наконец поднимая глаза. В них не было ни надменности, ни привычной ледяной отстранённости — только усталость, глубокая, как зимняя река подо льдом. — Каждый раз приходил к одному и тому же выводу: других вариантов не было. Но от этого не легче. Ганг замер, будто прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, что пряталось между ними. Его пальцы слегка дрогнули, словно он хотел коснуться плеча Цинхуа, но в последний момент сдержался, уважая эту хрупкую границу. Цинхуа слабо усмехнулся, и эта улыбка вышла горькой, как пепел на языке. — Не смотри на меня так. Я не герой, Ганг. Я просто пытаюсь удержать всё это от падения в бездну. Лифен… она слышит нас. Чувствует. И если я хоть на мгновение позволю себе сломаться, она это поймёт. А ей сейчас и так слишком тяжело держаться за тонкую нить, что связывает её сознание с этим миром. — Найди пилюлю, — сказал он твёрже, чем чувствовал себя на самом деле. — Любой ценой. Если есть хоть малейший шанс вернуть ей контроль над телом — мы должны его использовать. Я не позволю ей остаться запертой в собственном море разума как пленнице. Не позволю, просто не смогу… В этих словах прозвучала не просьба, а клятва, тяжёлая, как меч, который он сам возложил себе на плечи. И в этот миг Цинхуа вдруг ощутил, как внутри, сквозь усталость, вспыхивает упрямое, жаркое пламя: он выдержит. Он должен. Ради себя и неё. Ради их любимых. Ганг застыл, будто слова Цинхуа ударили его не хуже хлыста. Он медленно отвёл руку, которая ещё мгновение назад тянулась к Лифен, и пальцы бессильно разжались, словно из них вынули всю силу. В груди всё сжалось — не от страха, а от того, как резко рухнуло его собственное представление о происходящем. Он думал, что получил желаемое, что теперь всё под контролем, а оказалось, что стоит на краю обрыва и только сейчас заметил пропасть под ногами. — Пилюля концентрации духа… — тихо повторил Ганг, пробуя фразу на вкус, будто она была горькой, как полынь. — Это редкость в нашем царстве, но я знаю, что в тайном хранилище клана, за тройными печатями, должна быть. Говорят, там держат редкие снадобья для экстренных случаев — для тех, кто балансирует на грани потери разума. Но туда не пускают просто так. Даже с моим новым титулом… Он запнулся, и в этом мгновении молчания прозвучало больше, чем в десятке оправданий: он вдруг остро почувствовал, как мало значит его новая власть перед лицом настоящей беды. Цинхуа чуть приподнял бровь, но в его взгляде не было ни насмешки, ни упрёка — только напряжённое ожидание, как у воина, который уже занёс меч и ждёт, когда враг сделает шаг. — Ты знаешь путь туда? — спросил он ровно, но в голосе звенела тонкая струна нетерпения. — Если да — мы идём туда сейчас. Пока глава клана занят делами совета, коридоры будут относительно свободны. Ганг кивнул, и этот кивок был не столько согласием, сколько попыткой собрать себя по частям. — Да. Я знаю. Но там стражи, и печати не простые — они реагируют на колебания воздуха, температуры и духовной энергии. Если кто‑то попытается пройти без дозволения, сработает сигнал тревоги. И тогда… — Тогда придётся действовать быстро, — оборвал его Цинхуа, садясь на кровати и опуская ноги на пол. Его движения были резкими, собранными, как у человека, который наконец‑то ухватился за единственный шанс и боится его упустить. — Мы не можем ждать. Лифен там, в этом «море разума», и чем дольше она держится на этой тонкой грани, тем сложнее будет вернуть её обратно. Если её сознание начнёт растворяться… Он не договорил, но Ганг понял. Понял по тому, как дрогнули уголки губ Цинхуа, прежде чем он снова надел привычную маску холодной собранности. И в этой едва заметной дрожи Ганг увидел то, что раньше пряталось за высокомерием и жёсткими решениями: Цинхуа боялся. По‑настоящему, до ледяного холода в груди, до того, что хотелось стиснуть зубы и не выпускать ни слова, чтобы не выдать эту слабость. Однако стоило Цинхуа подняться на ноги, как мир накренился, и он упал обратно на кровать. Сил ходить самому, как оказалось, у него ещё не было. — Идём, — твёрдо сказал Ганг, выпрямляясь и подхватывая Цинхуа на руки. Ганг нёс Цинхуа, а тело Лифен казалось пугающе лёгким — словно из него вынули всю тяжесть мира, оставив лишь тонкую оболочку, едва удерживающую дыхание. Каждый его шаг по сырым, узким туннелям отдавался глухим эхом, будто сама тьма шептала предостережения. Он прижимал её крепче, будто мог теплом своих рук отогреть её тело. Тени скользили по стенам, сплетаясь в причудливые узоры, и Ганг всё чаще ловил себя на том, что всматривается в них, будто они могли подсказать, где ждёт засада. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом сырой земли и старой магии — такой густой, что её можно было почти попробовать на вкус: горькой, как пепел. И когда впереди, в узком проёме, мелькнули силуэты двух охранников в тёмно‑синих одеяниях, Ганг замер, прижимая Лифен к груди так, будто хотел спрятать её от всего мира. — Стой, — тихо прошипел Цинхуа, выставляя руку вперёд. Его голос звучал твёрдо, но Ганг заметил, как напряглись жилы на его шее, как в глазах мелькнуло то самое холодное пламя, которое появлялось только тогда, когда ставки становились смертельно высокими. — Дай минутку собраться с силами… Но охранники уже заметили их. Один из них шагнул вперёд, положив ладонь на рукоять меча. — Кто идёт? Назовите себя и цель! Цинхуа не ответил. Вместо этого он сделал едва уловимое движение — и в тот же миг воздух вокруг него будто сгустился, потяжелел, как перед грозой. Ганг почувствовал, как по коже пробежал мороз, а затем — странное, пугающее тепло, словно кто‑то поднёс к спине раскалённое лезвие. Цинхуа зачерпнул силу из истока силы Лифен — тот самый поток, что сковывал её душу в море сознания, а теперь вспыхнул на мгновение ослепительно ярко, как молния в тёмной воде. Энергия хлынула в него, обжигая изнутри его собственную израненную душу, и в следующий миг он метнулся вперёд — так стремительно, что его фигура на долю секунды расплылась, превратившись в размытую тень. Одно движение. Резкий взмах рукой, похожий на удар змеи. Оба охранника рухнули на пол, не успев даже обнажить мечи; их глаза застыли в немом вопросе, так и не успевшем сорваться с губ. А затем Цинхуа пошатнулся. Его лицо, только что бывшее маской холодной решимости, вдруг стало бледным, как лунный свет на снегу. Он сделал ещё один шаг, будто пытаясь удержаться на ногах, но колени подломились, и он начал падать. Ганг рванулся вперёд, успев подхватить его до того, как тот ударился о каменный пол. — Цинхуа! — голос Ганга прозвучал слишком громко в этой внезапной тишине, и эхо подхватило его, раскатив по туннелю, как раскат грома. Цинхуа лежал с закрытыми глазами; его дыхание было ровным, но пугающе тихим. На губах застыла едва заметная складка, будто даже во тьме беспамятства он продолжал сжимать зубы, чтобы не закричать от внутренней боли. Ганг сидел рядом, уложив голову Лифен себе на колени, и ждал чуда: ведь он сам ничего не понимал в печатях. Проделать такой путь, расправиться с охраной — и уйти ни с чем?! Хранилище было совсем близко — Ганг чувствовал это по тому, как воздух становился плотнее, гуще, словно перед ним уже висела невидимая завеса, сотканная из магии и запретов. Тройные печати мерцали впереди тусклым голубоватым светом, похожим на отблески льда в лунном свете.