Приключение Шан Цинхуа в скрытом царстве.

Шан Цинхуа, после ритуального вина и обмена клятвами с Мо Баем, чувствовал, как остатки жизненной силы покидают его тело — словно тёплая река, медленно уходящая сквозь песок. Каждая клеточка ныла от истощения, а дыхание становилось всё более прерывистым. Он так хотел остаться рядом с Мо Баем хоть ещё на мгновение, всмотреться в его лицо, запомнить каждую черту… Но это тело было слишком измождено — оно выполнило своё предназначение и теперь угасало. Он отдал все силы, чтобы спасти Мо Бая от смерти при переходе между мирами. «Я сделал правильный выбор», — мысленно повторил Цинхуа, глядя на Мо Бая, который стоял перед ним, бледный, но живой. Он не сожалел, что пошёл на этот безумный шаг — когда согласился отдать своё совершенствование и часть души Мо Баю. Ведь он безумно любил его. На протяжении многих лет Цинхуа готовился к смерти этого тела. Он предусмотрел всё: оставил инструкции, подготовил амулет для переноса души, рассчитал фазы луны для ритуала возрождения. Он знал, что однажды придёт этот час — момент, когда нужно будет отпустить. — Мо Бай… — голос Цинхуа звучал тихо, почти неслышно, но демон мгновенно склонился ближе, ловя каждое слово. Мо Бай сжал его руку — пальцы Цинхуа уже почти не ощущали прикосновения, но тепло от Мо Бая всё ещё пробивалось сквозь холод угасания. Даже подумать смешно, ледяной демон сможет согреть его! — Цинхуа… — в голосе Мо Бая дрожали слёзы. — Я не могу… Не оставляйте меня! Цинхуа попытался улыбнуться — и на мгновение ему показалось, что силы вернулись. — Я не оставляю тебя, — прошептал он. — Часть меня останется с тобой. А остальное… вернётся если нам повезет. Он закрыл глаза. Ощущение тела постепенно исчезало, но сознание оставалось ясным. Где‑то на краю восприятия он уловил знакомый поток энергии — печать переноса души активировалась, мягко подхватывая остаток его сущности. «Прощай, муж мой, — мысленно обратился Цинхуа к Мо Баю. — До встречи в новом начале». Шан Цинхуа после ритуала раскола души особенно сильно, надеялся на ритуальную печать переноса души, которую он нанёс на себя ещё десять лет назад. В глубине души он цеплялся за эту мысль как за последнюю нить спасения — сложный узор из символов, вплетённый в энергетические каналы его тела, должен был сработать в момент гибели. Он также полагался на Мо Бая — своего любимого новоиспеченного мужа. Цинхуа в спальне Мо Бая оставил подробные инструкции: свитки с древними формулами, схемы алхимических составов и детальное описание ритуала. В них говорилось, как вырастить новое тело, используя частицу его крови и волос, сохранённых в нефритовом сосуде. Шан Цинхуа видел, как сильно переживает за него Мо Бай, но он так же чувствовал, что времени не осталась, собрав последние силы смог лишь прошептать на выдохе : - муж должен, поцеловать этого супруга. Мо Бай припал к губам Цинхуа, поцелуй был нежным и страстным, но с каждой секундой становился медленней. Мо Бай отстранился, Цинхуа посмотрел в его глаза: - я обязательно вернусь к тебе.. Перед глазами потемнело, и Цинхуа провалился в темноту. Энергия уносила его прочь, а в сознании вспыхнули последние образы: улыбка Мо Бая в солнечный день, шум водопада у пещеры, запах благовоний в их тайном убежище… Затем всё растворилось в сияющем потоке, и Шан Цинхуа окончательно покинул это тело, доверив свою судьбу мужу и древнему ритуалу. Он парил в абсолютной пустоте, где не было ни верха, ни низа, а мысли текли медленно, словно вязкий мёд. Цинхуа не знал, сколько прошло времени — минуты, часы или целые века. Он просто надеялся, что однажды один из способов, приготовленных им за тридцать лет, сможет вернуть его душу к жизни. Ведь расколотой душе не суждено попасть на круг перерождения — так сказал Юань перед тем, как Цинхуа согласился на раскол души. Эти слова эхом отдавались в его сознании, смешиваясь с обрывками воспоминаний и несбывшихся надежд. Вокруг царила безмолвная тьма, но где‑то на самой границе восприятия Цинхуа начал улавливать едва заметные пульсации — словно далёкие удары сердца мироздания. Он сосредоточился на них, пытаясь нащупать связь с заготовленными ритуалами. В памяти всплывали схемы печатей, последовательности заклинаний, образы жертвенных предметов — всё то, что он кропотливо собирал и совершенствовал годами. «Главное — не потерять себя в этой пустоте, — мысленно твердил Цинхуа. — Раскол не должен стереть мою суть. Я — это я, даже если душа раздроблена на части». Он попытался представить себе своё тело — то, что осталось от него в мире живых. Вспомнил тяжесть меча у пояса, запах благовоний в своем скрытом убежуще, шершавую поверхность древних свитков… Эти образы становились маяками в беспросветной тьме, помогая сохранить рассудок и волю к возвращению. Где‑то глубоко внутри теплилась слабая искра — последний остаток связи с физическим миром. Цинхуа устремился к ней всем своим существом, собирая воедино разрозненные фрагменты души. Он знал: если сумеет пробудить эту искру, у него появится шанс. Шанс преодолеть проклятие раскола и вновь обрести целостность — чтобы вернуться, к Мо Баю. Цинхуа почувствовал, как его душу куда‑то стало затягивать — словно невидимая сила влекла сквозь вязкую тьму. В следующий миг он ощутил тяжесть тела: кости, мышцы, кожа — всё вернулось разом, давя на сознание грузом физической реальности. — Ну наконец‑то, — выдохнул Цинхуа и попытался открыть глаза. Это оказалось неожиданно трудно: тело не слушалось, будто было чужим, не принадлежавшим ему долгие годы. Пальцы едва дрогнули, а попытка пошевелить рукой вызвала лишь слабое подрагивание. Цинхуа испугался — так быть не должно! В древних трактатах, которые он изучал, чётко говорилось: тело должно подчиниться сразу после подселения души. Ни задержек, ни сопротивления — мгновенная связь духа и плоти. Холодная мысль скользнула в сознание: «Что‑то пошло не так…» Он заставил себя успокоиться и прислушался. Сперва — лишь тишина, глубокая и абсолютная, будто он оказался в сердце безмолвной горы. Но спустя несколько минут Цинхуа уловил прерывистый звук дыхания. Сначала он решил, что кто‑то находится рядом, но, сосредоточившись, понял: дышит он сам. Его собственное дыхание — неровное, поверхностное, словно после долгого погружения в ледяную воду. В этот момент Цинхуа услышал, как открылась дверь. Донеслись лёгкие шаги — мягкие, осторожные, будто кто‑то ступал босыми ногами по циновке. Шаги приблизились и остановились прямо возле него. Цинхуа замер, пытаясь уловить другие звуки: шорох одежды, биение сердца, даже дыхание незнакомца. Но вокруг царила тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Он собрал остатки сил и попытался напрячь мышцы лица, чтобы хотя бы слегка приподнять веки, но опять не смог. Он услышал женский голос: — Госпожа, сегодня вы выглядите уже намного лучше, — мягко произнесла служанка. — Синяки на лице уже стали выцветать, на шее следы от когтей заживают хорошо. Я поменяю вам компрессы и намажу мазью, а перед этим оботру вас. Цинхуа почувствовал, как к лицу прикоснулась мокрая ткань. Движения были лёгкими и аккуратными, не причиняли дискомфорта — кто‑то бережно обтирал его кожу. Пока он пытался осознать происходящее, сквозь веки внезапно ударил яркий свет. Цинхуа быстро сообразил, что глаза не открывались из‑за компрессов на них. Он почувствовал, как движение мокрой ткани остановилось — словно служанка замерла на полужесте. На мгновение Цинхуа перестал дышать, всем существом ощущая, что что‑то пошло не так. — Госпожа? — раздался тихий шёпот девушки. Цинхуа возобновил дыхание и попытался успокоиться, лихорадочно соображая. Что происходит? Чьё это тело? Почему служанка говорит о возвращении души? — Госпожа, вы наконец‑то пришли в себя, я так рада, — в голосе девушки зазвучала неподдельная радость. — Я уже больше недели ухаживаю за вами, и впервые ваши глаза под веками двигаются, и вы задержали дыхание. Не переживайте, госпожа, я никому не скажу, что ваша душа уже вернулась в тело. Я понимаю: чем дольше все думают, что душа отсутствует, тем больше сил вы сможете восстановить. Госпожа, если вы меня слышите, просто задержите снова дыхание — вряд ли тело уже слушается вас. Цинхуа решил рискнуть. Он задержал дыхание, ведь действительно не мог заставить тело шевелиться. — Госпожа, слава святым предкам! — выдохнула служанка, и Цинхуа почувствовал, как её рука осторожно коснулась его ладони. — Я так за вас переживала… Ваша соперница в этот раз оказалась такой сильной! Я думала, она не остановится и вырвет вам горло. Если бы не господин, не знаю, чем всё закончилось бы. Он остановил бой, когда генерал Ронг рассекла вам шею… Слова служанки обрушились на Цинхуа лавиной новых вопросов. «Генерал Ронг? Бой? Кто эта госпожа, в чьём теле я оказался? И кто тот „господин“, что спас её?» Мысли метались в голове, но он заставил себя сосредоточиться на главном: нужно сохранять спокойствие, собирать информацию и не выдать себя. — Сейчас я сниму компрессы, — продолжила служанка, — и вы наконец сможете открыть глаза. А потом я дам вам целебный отвар — он поможет ускорить восстановление. Цинхуа внутренне напрягся. Скоро он увидит мир глазами этого тела — и, возможно, поймёт, в какую ловушку его занесло. Он глубоко вдохнул и приготовился к тому, что произойдёт дальше. Служанка, видимо, удовлетворившись увиденным, возобновила свои действия. Ткань снова заскользила по коже, прохладная и влажная. Цинхуа же тем временем начал методично анализировать ситуацию: - он в женском теле; - тело серьёзно ранено (синяки, следы когтей); - за ним ухаживают как за важной персоной («госпожа»); - его пробуждение чуть не заметили. «Нужно действовать осторожно, — твёрдо решил Цинхуа. — Сначала выяснить, кто я теперь, где я, и только потом думать, как вернуть всё на свои места». Девушка продолжала свой рассказ: — Лекарь после осмотра сказал, что вас отравили ядом гу и опоили травой забвения — поэтому ваша сила была ослаблена. И когда вы были повержены, а сердце остановилось, душа покинула тело. Лекарь заверил господина, что вывел яд гу и провёл ритуал призыва души назад в тело. Тело обездвижено лекарствами — чтобы вы не чувствовали боли и не могли перекинуться в боевой облик, когда очнётесь. Генерал Ронг была слишком жестока с вами… Она сломала вам обе ноги, рёбра, изуродовала ваше прекрасное лицо… Цинхуа пребывал в шоке от того, куда он попал. Точнее, он не знал, где находится — но, судя по тому, что ему только что рассказала девушка, тут адски сложно будет выжить. А ему ещё нужно вернуться к Мо Баю или хотя бы дать знать, что печать сработала и он жив. В голове роились вопросы: «Кто эта госпожа? Почему её пытались убить? Кто этот „господин“, что заботится о ней? И как мне выбраться из этого тела, не навредив хозяйке?» Цинхуа невольно задержал дыхание — мышцы на мгновение напряглись, несмотря на действие лекарств. Девушка тут же кинулась его успокаивать: — Госпожа, ваше лицо хоть и пострадало сильно, но лекарь вправил нос и сказал, что всё заживёт и шрамов не останется. У вас хорошая регенерация — уже через четверть луны вы будете так же прекрасны и здоровы, как прежде. А пока я буду заботиться о вас. Никто не узнает, что вы пришли в себя раньше времени. — Вы так храбрая, — прошептала служанка. — Даже генерал Ронг не смогла вас сломить. Господин сказал, что вы — единственная, кто может противостоять ей в клане. Он верит в вас… И я тоже верю. Цинхуа замер, впитывая каждое слово. «Противостоять генералу Ронг? Значит, эта женщина — ключевая фигура в какой‑то борьбе за власть. А господин поддерживает её… Возможно, в этом кроется мой шанс. Если я смогу сыграть роль этой госпожи хотя бы какое‑то время, я смогу узнать больше, найти путь к Мо Баю, а может, и способ вернуться в своё тело». Он сделал медленный, глубокий вдох — настолько, насколько позволяли сломанные рёбра. Боль пронзила грудь, но Цинхуа не издал ни звука. Теперь он знал главное: его задача — не просто выжить, а использовать эту ситуацию в своих интересах. — Спасибо, — с трудом прошептал он чужим голосом, имитируя слабость хозяйки тела. — Спасибо за заботу… Служанка всхлипнула от радости: — Я так рада, что вы слышите меня, госпожа! Сейчас я сниму компрессы — пусть ваши глаза отдохнут от темноты. Открылась дверь, и раздались ещё шаги — тяжёлые, властные, — а следом прозвучал раздражённый голос девушки: — Что ты тут копаешься так долго? — резко бросила она. — Я вижу, ты плохо заботишься о своей госпоже: до сих пор не сменила на ней одежду и повязки. Цинхуа лежал неподвижно, стараясь дышать ровно и не шевелить веками. Он почти сразу почувствовал, как в комнате изменилось движение ци: воздух словно сгустился, наполнившись тяжёлым, острым намерением убить. — Госпожа Минчжу, что вы тут делаете? — осторожно спросила служанка. — Господин запретил вам приближаться к госпоже Лифен! Раздался звонкий шлепок. — Знай своё место, отродье! — прошипела Минчжу. — Как ты смеешь указывать мне, что делать! — Госпожа Минчжу, я не смею вам указывать, — голос девушки стал тихим и испуганным, — я лишь спросила, почему вы здесь? — Ты можешь идти, потом закончишь, — отрезала Минчжу. — Госпожа, как я могу оставить госпожу Лифен, не закончив процедуры? — возразила служанка едва слышно. Снова раздались резкие хлопки — удары пощёчин. — Как ты смеешь, жалкая прислуга, полукровка безродная, перечить мне! — голос Минчжу звенел от ярости. — Я сказала — оставь нас! — Нет! — неожиданно твёрдо ответила служанка, и в её голосе прозвучала несгибаемая решимость. — Ах ты дрянь, жить надоело? — зашипела Минчжу, делая шаг вперёд. — Минчжу! — раздался властный мужской голос. В нём звучала холодная угроза. — Я думал, что доходчиво объяснил и запретил приближаться к моей дочери! Или тебе жить надоело? Цинхуа пытался не выдать себя, но паника внутри него росла с каждым новым голосом. Он ощущал, как напряжение в комнате достигло предела — ещё мгновение, и могло произойти нечто непоправимое. — Ксиу, ты можешь пока идти, — обратился мужчина к служанке. — Вернёшься, как только я уйду. Девушка поклонилась, бросив тревожный взгляд на неподвижную фигуру на ложе, и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В комнате повисла тяжёлая тишина. Цинхуа чувствовал на себе пристальный взгляд — Минчжу явно изучала его, пытаясь понять, в сознании ли «госпожа Лифен». Он заставил себя дышать ровно, сохраняя видимость глубокого беспамятства. — Думаешь, я не вижу, что она приходит в себя? — тихо произнесла Минчжу, и её шаги приблизились к кровати. — Рано или поздно она станет моей… Мужчина тяжело вздохнул: — Уходи, Минчжу. Сейчас же. И запомни: если ещё раз ослушаешься моего приказа, ты покинешь этот мир! — Если ты думаешь, что, если ты носишь моего ребёнка, можешь безнаказанно травить мою наследницу? — голос Вейшенга звучал холодно и твёрдо, словно сталь. — Или ты думаешь, я не смог узнать, кто за этим стоит? Ты знала, что ей предстоит бой с Ронг, чтобы подтвердить своё право как наследницы, — и ты не побоялась отравить её таким гнусным ядом, да ещё траву забвения подмешала в её чай. Откуда такая смелость? Если ты думаешь, что, добив Лифен, пока она беспомощно тут лежит, ты сможешь дожить до родов… — Ты не убьёшь меня, во мне твой сын! — голос Минчжу дрожал, но в нём звучала отчаянная решимость. — Не смеши меня, — Вейшенг усмехнулся, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Родить мне может любая, а вот получить от меня титул наследницы может только Лифен. Неужели ты думаешь, я провозглашу наследником полукровку, что ты родишь? Если, конечно, сможешь дожить до этого. До него претендентов больше тридцати. — Какой ты жестокий, Вейшенг! — в голосе Минчжу зазвучали истерические нотки. — Даже если эта дрянь выживет, продолжать род чистокровных белых змей она не сможет! Ведь ты последний белый змей! — Именно поэтому она наследница! — отрезал Вейшенг. — В её жилах течёт моя кровь и кровь Бай Суджэнь, чистейшая кровь белой змеи! — Вейшенг! Сколько ты ещё будешь любить ту, что бросила тебя, оставив тебе всего лишь своё яйцо! — выкрикнула Минчжу с горечью и злобой. Раздался сильный хлопок — что‑то упало, возможно, ваза или подсвечник. Цинхуа случайно задержал дыхание — и этого хватило, чтобы его заметили. Вейшенг мгновенно обернулся к ложу, где лежала «госпожа Лифен». Его глаза, холодные и пронзительные, впились в неподвижную фигуру. — Лифен, милая, — голос Вейшенга вдруг смягчился, стал почти нежным. — Я так рад, что ты уже вернулась! Минчжу, хватит валяться на полу, иди позови быстрее Ганга, чтобы осмотрел Лифен. Минчжу медленно поднялась, её лицо исказилось от ярости и унижения. Она бросила на Вейшенга полный ненависти взгляд, затем метнула короткий, но многозначительный взор в сторону Лифен — словно пыталась запомнить ее черты, несмотря на компрессы. — Как прикажете, господин, — прошипела она сквозь зубы и, резко развернувшись вышла, хлопнув дверью. Цинхуа остался наедине с мужчиной, чьё присутствие ощущалось как мощная, подавляющая сила. Он понимал: теперь начинается самое опасное. Цинхуа лежал неподвижно, стараясь не выдать себя. Внутри него бушевала буря эмоций: страх, замешательство, любопытство. Он слышал, как Вейшенг приближается к ложу. — Лифен, — тихо произнёс Вейшенг, и его рука осторожно коснулась её лба. — Ты слышишь меня? Цинхуа заставил себя дышать ровно, сохраняя видимость глубокого беспамятства. В голове крутились обрывки информации: - яд гу и трава забвения; - бой с Ронг за право наследования; - Минчжу — беременная соперница; - Вейшенг — отец Лифен и последний белый змей; - Бай Суджэнь — мать Лифен, бросившая Вейшенга. «Нужно играть свою роль, — мысленно твердил Цинхуа. — Пока я не пойму, как вернуться в своё тело, я должен притворяться Лифен. И узнать всё, что можно, о клане белых змей». Цинхуа попытался снова открыть глаза. В глаза ударил резкий свет — ему пришлось щуриться, прикрываясь рукой. Постепенно зрение прояснилось, и он смог разглядеть сидящего возле него мужчину: высокого, статного, с широкими плечами, белоснежными волосами и пронзительными зелёными глазами. Мужчина мгновенно придвинулся ближе, заметив, что Цинхуа открыл глаза. — Лифен, слава святым предкам, ты открыла глаза! Как ты себя чувствуешь? — в голосе Вейшенга звучала неподдельная радость и облегчение. Цинхуа моргнул, сглотнул сухой ком в горле и зашёлся в приступе кашля. Вейшенг тут же схватил со столика стакан, налил воды и аккуратно просунул руку под плечи Цинхуа, приподняв его в полусидячее положение. — Вот, милая, попей воды, — мягко произнёс он. — Ты неделю пролежала без сознания. — Вейшенг не хотел говорить Лифен, насколько сильно он за неё переживал, когда узнал, что душа покинула тело. Цинхуа сделал несколько маленьких глотков. Вода приносила одновременно облегчение и боль: по горлу она скатывалась, словно острые лезвия, но в желудке превращалась в лёгкое наслаждение — будто ничего вкуснее он в жизни не пил. — Спасибо, — прошептал Цинхуа. Мужчина улыбнулся, осторожно поправив прядь волос на её лбу: — Лифен, мне очень жаль, что твоё испытание наследницы было испорчено. Ронг готова провести новый испытательный бой, когда ты восстановишься. Я знаю, как усердно ты к нему готовилась. Цинхуа слушал внимательно, жадно впитывая каждую деталь. Ему была нужна информация — как можно больше о том, что здесь происходит и что может ждать его в ближайшем будущем. Он уже понял главное: девушка, в теле которой он оказался, — последняя чистокровная Белая змея и потому неоспоримая наследница рода. «Забавно, — пронеслось в мыслях Цинхуа. — Я много раз думал о том, что, как бы сильно Мо Бай меня ни любил, взойдя на престол, ему нужен будет наследник, которого я ему родить не смогу. Теперь же, если получится вернуться к Мо Баю, я смогу без проблем дать ему столько наследников, сколько он пожелает!» Эта мысль согрела его изнутри. «Да, какие бы трудности мне ни предстояло пройти, я обязательно справлюсь и вернусь к своему мужу», — твёрдо решил Цинхуа. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошёл красивый высокий мужчина с длинными рыжими волосами и медовыми глазами. Он был одет в изысканное ханьфу, расшитое оранжевыми узорами. — Добрый день, господин Вейшенг, дева Лифен, — произнёс он с поклоном. — Вижу, мои труды прошли не зря, и вы так быстро смогли прийти в себя, несмотря на сложность вашего состояния. — Ганг, не стоит пугать Лифен, — мягко осадил его Вейшенг. — Она не так сильно пострадала, как может показаться со слов. — Вы правы, господин, я не подумал перед тем, как сказать, — склонил голову лекарь. — Дева Лифен, позволите мне осмотреть вас? Цинхуа облизнул губы и заметил, как жадно проследили за этим движением глаза Ганга. «Интересно, это тело и правда такое красивое?» — мелькнула мысль, прежде чем он слегка кивнул в знак согласия. Ганг расплылся в улыбке: — Господин Вейшенг, мне предстоит полный осмотр девы Лифен. Вам следует выйти, чтобы не стеснять её своим присутствием, — почти промурлыкал он, бросая на Лифен откровенно похотливый взгляд. — Конечно, — Вейшенг поднялся с кровати и уже собирался выйти, когда услышал шёпот Лифен: — Отец, останься. Цинхуа не хотел оставаться наедине с этим лекарем, чьи глаза буквально пожирали его. Вейшенг заглянул ей в глаза и увидел там неприкрытую панику. — Дорогая, ты помнишь Ганга? Он с детства тебя лечит, он не причинит тебе вреда. — Я никого не помню! — голос Цинхуа задрожал. — Я даже не знаю, где я и кто я! Моё тело не хочет мне подчиняться. Я слышала, как ты разговаривал с какой‑то Минчжу, которая отравила меня, а взамен получила лишь запрет приближаться ко мне?! Ты посмотри на этого лекаря, который пожирает меня глазами, а ты говоришь — не волнуйся! Вейшенг затаил дыхание и прикрыл глаза. — Её память восстановится? «Или от травы забвения нет противоядия?» —спросил он у Ганга. — Господин Вейшенг, обычно эта трава действует мягче: человек сохраняет память, пропадают лишь эмоции и переживания, — начал объяснять лекарь. — Но деву Лифен отравили ещё и ядом гу, который ослабил организм. Возможно, воздействие травы стало более фатальным. А может, воспоминания вернутся со временем — ведь дева Лифен отсутствовала некоторое время, это тоже могло повлиять на память. Вейшенг вздохнул и открыл глаза. Он положил руку на лицо Лифен и, глядя ей в глаза, стал успокаивать: — Лифен, мне очень жаль, что ты потеряла память. Я обещаю, что покажу тебе мои воспоминания о тебе, чтобы помочь вернуть твои. Не переживай. Если ты хочешь, я не оставлю тебя одну до полного выздоровления. — Спасибо, папа, — Цинхуа прикрыл глаза и глубоко вздохнул. «Одной проблемой меньше, — подумал он. — Никто не будет докапываться до того, что я ничего не знаю про это место и людей». После осмотра, который прошёл довольно быстро и без раздевания — как изначально планировал Ганг, — из‑за присутствия Вейшенга, лекарь отчитался: здоровью Лифен ничего не угрожает. Кости на ногах уже срослись, и он предложил снять действие трав, парализующих тело девушки и не позволяющих ей двигаться, обращаться в боевой облик или принимать полноценную форму змеи. Вейшенг выслушал отчёт о состоянии Лифен и предложение Ганга. Подумав немного, он отослал лекаря за пилюлями, а сам присел на кровати, взял руку Лифен и стал её поглаживать. — Лифен, ты правда ничего не помнишь? — с тревогой спросил он. — Я бы не хотел причинять тебе лишнюю боль, ведь передача воспоминаний — это достаточно болезненный процесс. — Ты можешь просто спросить меня и я отвечу на твои вопросы. Может, этого пока будет достаточно, и ты сама всё вспомнишь. Цинхуа показалось странным, что отец девушки сперва пообещал показать воспоминания, а теперь идёт на попятную, предлагая задавать просто вопросы. Выбирать, конечно, не приходится — придётся поспрашивать. — Отец, поступим, как ты хочешь, — осторожно произнёс Цинхуа. — Можешь рассказать о том, кто я? Вейшенг улыбнулся, и глаза его заблестели: — Конечно, моё сокровище, я расскажу. Тебе двадцать лет, и ты — единственная женская особь чистокровной белой змеи в нашем скрытом царстве за последние двадцать лет. Я — единственный представитель мужской особи, мне в этом году исполнилось сто пятнадцать лет. У тебя много братьев и сестёр, но они все полукровки, так как их матери принадлежат к другим кланам. Он сделал паузу, с нежностью глядя на «дочь»: — Ты — моё самое драгоценное дитя. С самого рождения о тебе заботились как о наследнице. Через месяц тебе исполнится двадцать один год, поэтому я хотел официально присвоить тебе титул наследницы. Но за этот титул готовы бороться почти все твои сёстры. Ронг — твоя старшая сестра, в ней больше всех крови белой змеи, так как её мать тоже полукровка нашего клана. Ваш бой в этот раз был нечестным: тебя отравили, и ты ослабла, вот и проиграла почти сразу, как бой начался. Цинхуа слушал внимательно, потом, подумав немного, спросил: — Почему так важно, чтобы я стала наследницей? Я не хочу ни с кем драться. Зачем это всё? Если я единственная белая змея, всё равно сохранить родословную не выйдет — где я найду себе мужа? Задавая этот вопрос, Цинхуа в мыслях усмехнулся: «Да зачем мне какой‑то змей? У меня целый потомок ледяного дракона есть!» Вейшенг нахмурился. Он смотрел в спокойное лицо Лифен и не видел там признаков лжи или уверток. — Милая, зачем кого‑то искать? — Он переместил руку на лицо и погладил её по щеке. — Я понимаю, что, возможно, из‑за потери памяти ты не совсем понимаешь культуру нашего вида. Но, получив титул наследницы, при наступлении благоприятного времени я возьму тебя, и ты подаришь нашему клану новое поколение белых змей. Твоя бабушка, к сожалению, в своё время смогла отложить всего восемь яиц, и все оказались мальчиками. Мне повезло встретить твою мать, которая случайно попала в наше скрытое царство. Она подарила мне всего одно яйцо, но благодаря этому у нас есть ты — наша надежда на будущее возрождение нашего чистокровного рода. Цинхуа замер и уставился на Вейшенга, который только что заявил, что в связи с острой нехваткой чистокровных белых змей собирается превратить тело своей дочери в инкубатор по производству потомства, а донором семени будет выступать он сам! «Вот это я попал! — пронеслось в голове Цинхуа. — Надо срочно делать отсюда ноги, иначе меня оприходует этот прекрасный, но на голову тронутый белый змей!» — Что случилось с моей матерью? Почему она не подарила тебе ещё детей? — спросил Цинхуа, стараясь говорить спокойно. Вейшенг прикрыл глаза, услышав новый вопрос: — Милая, я готов ответить на любой другой вопрос, но тема о твоей матери не подлежит обсуждению. Могу только сказать: она покинула меня, как только отложила яйцо. — Она умерла? — Нет, но её больше нет в нашем царстве. Цинхуа не дурак — он сразу понял, что та сбежала при первом же удобном случае. «Кто захочет быть инкубатором по производству детей?» — мысленно усмехнулся он. Когда вернулся Ганг, Вейшенг улыбнулся Лифен: — Не переживай, у тебя ещё есть целый месяц. Я уверен, ты за это время поправишься и наберёшься сил. Мы проведём несколько боёв за титул наследницы: на протяжении этого времени девочки будут сражаться между собой, тебе придётся драться всего два раза. Первый — с Ронг, второй — с той, что победит остальных. — А если я проиграю, что тогда? — настороженно спросил Цинхуа. Вейшенг перестал улыбаться: — Тогда, милая, ты войдёшь в гарем белых змей. Ты возляжешь со всеми своими братьями, в ком кровь белой змеи преобладает, отложишь яйца, и процесс повторится снова и снова, пока у нас не будет достаточно женских особей, в ком преобладает кровь белой змеи. Цинхуа перестал дышать, распахнув глаза от шока. «При таком раскладе действительно лучше быть наследницей, чтобы тебя затрахивал только один змей, чем целая толпа, если результат по факту один! Надо делать ноги как можно скорее из этого гиблого места!» — пронеслось в его голове. Вейшенг спокойно смотрел на Лифен, наблюдая, как у той расширяются глаза от осознания, в каком она положении. Он перевёл взгляд на Ганга: — Ты принёс пилюли? — Да, но, господин, вы уверены, что это сейчас необходимо? — осторожно спросил лекарь. Вейшенг посмотрел на него укоризненно: — Ганг, с каких пор в тебе проснулась совесть? Ганг опустил голову в поклоне: — Господин, вы неправильно меня поняли. Я просто думаю, что разжигать пламя желания прямо сегодня не стоит: ведь в ней и так сегодня‑завтра проснётся природное желание. Не вижу смысла стимулировать искусственно. — Хорошо, тогда подержи её обездвиженной ещё пару дней, чтобы не натворила глупостей с перепуга. Вейшенг повернулся к Лифен: — Милая, думаю, ты понимаешь, почему я так поступаю с тобой. Я и так позволил тебе наслаждаться беззаботной жизнью двадцать лет, хотя девушки нашего вида способны к кладке яиц уже в шестнадцать. Ты же не будешь делать глупости, если я сниму оковы с твоего тела? Цинхуа лихорадочно соображал, как лучше ответить, чтобы не остаться прикованным к постели на весь месяц: — Я подчиняюсь воле отца и не наделаю глупостей, ведь на мне лежит большая ответственность за наш род, — выпалил он на одном дыхании и увидел, как Вейшенг улыбнулся. — Я рад, что ты понимаешь важность, — кивнул Вейшенг. — Я прослежу, чтобы больше никто не смог нанести вред твоему здоровью. На этих словах он наклонился и поцеловал Лифен в лоб. Цинхуа внутренне содрогнулся, но внешне остался спокоен. «Месяц… — подумал он. — У меня есть месяц, чтобы найти способ сбежать из этого кошмара. И я его найду. Ради Мо Бая. Ради себя. Ради того, чтобы никогда не стать инкубатором для этого клана».