Найти тебя

Утро наступало медленно: небо светлело от чёрного к глубокой синеве, а затем к бледной серости рассвета. И Чэнь наконец поднялся из моря — тело затекло от долгих часов совершенствования, но энергия его была, пока что спокойна. Под контролем. Откат всё ещё был там: нарастал, ждал. Но он выиграл себе время. Он посмотрел в сторону берега, в сторону покоев, где всё ещё спал Цзи Боцзай. Ещё не проснулся, насколько он мог ощутить. Хорошо. У него было время подготовиться. Время занять свой разум. И Чэнь ступил на берег и обнажил меч. Меч Облачного света сиял в бледном утреннем свете, его клинок пел знакомой энергией. И Чэнь перешёл в первую форму — базовый удар, затем ещё один, затем — текучую последовательность движений, вбитых в него с самого детства. Он упражнялся на мелководье, его ступни упирались в отступающий прилив, меч рассёк воздух и воду одинаково. Техники клана Бинъи всегда дарили ему покой — точность, сосредоточенность, то, как его тело точно знало, что делать, без необходимости уму направлять его.

Одну форму, — думал он. — Потом ещё одну. Потом ещё. Пока он не проснётся.

И так он упражнялся — клинок вспыхивал, вода взметалась брызгами, разум его наконец умолк. В ожидании пробуждения Цзи Боцзая. В ожидании встречи с сыном.

***

По другую сторону покоев… Глаза Цзи Боцзая дрогнули, открываясь. Мгновение он просто лежал, дезориентированный. Потолок над ним был знаком — их с Мин И покои, но что-то ощущалось… иначе. Не плохо. Просто иначе. Он чувствовал себя иначе. Боцзай лежал неподвижно, прислушиваясь к себе. Тело ощущалось сильным — сильнее, чем должно быть, ведь ещё вчера он стоял на пороге смерти. Духовная энергия текла по меридианам плавно и ровно, спокойная и устойчивая. Но под этим привычным потоком шевелилось что-то ещё. Дремлющая сила. Та, которую он никогда не мог толком ни распознать, ни определить, — та, что месяцами преследовала его во снах и тянула за краешек сознания. Теперь он чувствовал её ясно. Отчётливо. Она была как второе сердцебиение внутри него — тёплое, древнее, могущественное. И каким-то образом, невозможным образом, она ощущалась связанной с тем, кто его спас. С драконом. Воспоминания всплыли на поверхность — обрывочные, туманные, но настоящие. Луч света, разбивающий заклинание извлечения Сюаньмина. Серебряный дракон, спускающийся с неба. Человек с волосами, пронизанными белыми прядями, и светящимися синими глазами — прижимающий ладони к его груди и вливающий в него энергию. Та энергия. Та знакомая энергия. Она стабилизировала его, спасла, вытянула с края смерти. И теперь, полностью восстановившись, Боцзай всё ещё чувствовал её отголоски внутри себя, смешивающиеся с его собственной силой, со спящей энергией, которой он никогда не понимал.

Кто был тот человек?

Вопрос пылал в его сознании. Но больше, чем любопытство, больше, чем благодарность, он чувствовал что-то ещё. Зов. Связь. Словно этому божественному существу было предназначено быть в его жизни. Словно некая невидимая нить соединяла их. Он хотел ответов. Боцзай пошевелился, повернул голову — и замер. Там, свернувшись на полу у подножия кровати, были Мин И и Бу Сюй. Его жена лежала, положив голову на руку, лицо её было мирным во сне, несмотря на засохшие дорожки слёз на щеках. Его духовный спутник свернулся рядом, его драконья форма — меньше обычного, обернувшаяся вокруг себя, точно защитный щит. Они были в безопасности. Они оба были в безопасности. Облегчение захлестнуло Боцзая так сильно, что глаза защипало. Должно быть, лёгкое движение его позы потревожило Мин И, потому что она шевельнулась. Её глаза открылись — затуманенные сначала, затем расширились, когда она сосредоточилась на нём. — Боцзай? Она была на ногах и рядом с ним в одно мгновение, её руки обвили его в яростном объятии. Боцзай обнял её в ответ так же крепко, чувствуя, как она дрожит рядом. — Ты проснулся, — прошептала она, и голос её был густым от слёз. — Ты жив. Я так боялась… Я думала, мы не выживем. Я думала… Она не смогла закончить, но ей и не нужно было. Боцзай держал её, гладил по волосам, позволяя ей плакать. — Но судьба смилостивилась над нами, — наконец сказала Мин И, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Слёзы текли по её лицу, но она улыбалась. — Она послала нам божество-хранителя. Он спас нас. Боцзай моргнул. — Божество? Бу Сюй уже проснулся, его драконья форма вновь обратилась к более человеческому облику, когда он приблизился к постели. Его золотые глаза сияли облегчением. — Да, хозяин. Драконий Бог — вот кто спас нас вчера. Брови Боцзая взлетели. — Драконий Бог? И тогда они рассказали ему всё. Мин И и Бу Сюй по очереди пересказывали события ночи — прибытие серебряного дракона, заморозку прислужников Сюаньмина, битву между обратившимся в человека драконом и древним демоном. Они описали, как он вливал собственную энергию в Боцзая часами, стабилизировал его, спасая его, когда никто другой не мог. А затем они рассказали ему правду. О смеси энергий, которую Сюаньмин пытался украсть. О том, как эти энергии пришли от двух Великих демонов — одного по имени Чжао Юаньчжоу, который прожил более тридцати тысяч лет и пожертвовал собой ради спасения мира, и второго по имени Чжо И Чэнь, потомка клана Бинъи, который сам стал Великим демоном. О том, как эти энергии, соединённые и вскормленные в человеческой утробе, каким-то образом создали его. Боцзай слушал в оглушённом молчании. Сны. Зов. Спящая сила, которую он никогда не мог толком понять. То, как он всегда чувствовал себя иначе — словно не вполне вписывался в рамки обычных людей. Теперь всё обрело смысл. — У меня… два отца? — наконец произнёс он, и голос его был тихим. — Великих демона? Один из которых — Драконий Бог? Мин И кивнула, сжимая его руку. — Тот, кто спас тебя, — Чжо И Чэнь — он твой… он один из них. Твоя энергия откликнулась на него. Узнала его. Разум Боцзая закружился. Но под шоком, под невозможностью всего этого — тепло расцвело в его груди. Теперь он понимал. Понимал, почему всегда чувствовал этот зов, это ощущение чего-то недостающего. Понимал сны о свете и тоске, что преследовали его месяцами. Понимал, почему энергия незнакомца ощущалась такой знакомой — как возвращение домой, в место, которого он никогда не знал. Ясность. Облегчение. Груз, который он даже не осознавал, что несёт, — наконец поднят. — Я хочу встретиться с ним, — сказал Боцзай, и голос его был твёрд, несмотря на эмоции, сгущавшие его. — С тем, кто спас меня. С Чжо И Чэнем. Я хочу встретиться с ним. Мин И улыбнулась. — Он всё ещё здесь. Он остался — не хотел уходить, пока не убедится, что ты полностью восстановился. Бу Сюй может отвести тебя к нему. БуСюй склонил голову. — Он у моря, хозяин. Он там с рассвета — ждал, когда ты проснёшься. Боцзай спустил ноги с кровати, игнорируя лёгкое головокружение. Он ждал всю свою жизнь, чтобы понять, кто он на самом деле. Он не собирался ждать ни мгновением дольше.

***

Цзи Боцзай, Мин И и Бу Сюй направились к морю, следуя за ощущением дракона-хранителя — туда, где совершенствовался Чжо И Чэнь. Когда они поднялись на последнюю дюну, то, что они увидели, украло дыхание Боцзая. Там, у кромки воды, фигура двигалась с невозможной грацией. Облачённый в простые синие одежды, что мягко развевались на утреннем бризе, Чжо И Чэнь сжимал меч, который казался живым от света. Его глаза светились глубокой, завораживающей синевой — глаза драконьего бога, даже в человеческой форме. Белые пряди пронизывали его тёмные волосы, как реки звёздного света.

Неудивительно, что он бог, — подумал Боцзай, заворожённый. — Даже в человеческом облике он выглядит таким божественным. Таким величественным.

Его взгляд упал на меч и он немедленно узнал в нём нечто необычайное. Клинок, способный убить любой вид существ, понял он. Даже бессмертные пали бы перед этим оружием. Но по-настоящему захватила его техника. И Чэнь двигался через формы, которых Боцзай никогда раньше не видел — никогда даже не представлял. Меч струился, как вода, — нежно и грациозно, каждое движение, казалось, сливалось с ритмом самого моря. И всё же под этой грацией лежала сила, столь необъятная, что Боцзай чувствовал её с того места, где стоял. Сила, подобная рёву дракона, вибрировала в самом воздухе.

Что это за техника такая?

Словно почувствовав их присутствие, И Чэнь остановился. Его светящиеся глаза поднялись, нашли глаза Боцзая и потеплели. Улыбка — облегчённая, радостная — скользнула по его чертам. Он вложил меч в ножны и направился к ним. Любопытство Боцзая взяло верх. Прежде какого-либо приветствия, прежде каких-либо представлений — слова вырвались наружу: — Что это была за техника меча? Она была великолепна. И Чэнь издал тихий смешок, и глаза его сощурились от веселья.

Ах, какой любопытный.

— То, что я исполнял, — сказал он, — было тайной техникой клана Бинъи. Глаза Боцзая расширились. Тайная техника, а он только что смотрел на неё без разрешения. Он немедленно поклонился в извинении. — Простите… я не хотел вторгаться в… Но И Чэнь отмахнулся от его беспокойства, и в его голосе было явное восхищение. — Не нужно извиняться. Сама техника — не секрет. Она общедоступна. — Понимающее выражение скользнуло по его чертам. — Но даже если кто-то знает технику, только потомки клана Бинъи могут по-настоящему овладеть ею. Он помедлил, позволяя словам осесть. — Полагаю, ты внимательно смотрел, пока я упражнялся. — Его взгляд был тёплым, почти гордым. — Я уверен, что ты сможешь овладеть техникой, если как следует попрактикуешься. Смысл сказанного обрушился на Боцзая, как волна.

Потомки клана Бинъи могут овладеть ею.

И он говорит мне —

Я один из них.

Осознание того, что он только что сделал, обрушилось на него. Вот он — спрашивает о техниках меча, когда даже не представился как следует. Не поблагодарил человека, спасшего ему жизнь. — Я… — голос Боцзая дрогнул. Он поклонился глубоко, формально. — Как неблагодарно с моей стороны. Я искренне, глубоко благодарен вам за спасение моей жизни. За спасение всех нас — в самый нужный момент. Я в вечном долгу. Сердце И Чэня заныло. В вечном долгу. Этот юный человек — его сын — благодарит его за спасение жизни, в то время как И Чэнь даже не знал о его существовании до вчерашнего дня. Спасти его было наименьшим, что он мог сделать. Самым наименьшим. По сравнению со всем, что вынес Цзи Боцзай, — детством в Затонувшей Бездне, отравлением Небесной Скорбью, битвами, что он вёл в одиночку, жертвами, принесёнными без никого, с кем можно разделить бремя, — чем была одна ночь исцеления? Меня не было рядом, — подумал И Чэнь, и вина со скорбью скрутились в его груди. — Меня не было рядом ни с чем из этого. Но Боцзай ещё не закончил. Выпрямившись, он встретил глаза И Чэня, и что-то неприкрытое и честное пронеслось между ними. Голос Боцзая, когда он заговорил, был густым от чувств. — Да, у меня было трудное детство. — Он признал это открыто. — Но каждый раз, когда я был вот настолько близок к тому, чтобы сдаться, — каждый раз, когда я думал, что больше не смогу выжить в одиночку, — в моей жизни появлялись люди. Которые спасали меня. Которые заботились обо мне. Он бросил взгляд на Мин И, которая потянулась к его руке. На Бу Сюя, который стоял гордо рядом. — Моя наставница Бо Юйлань. Бу Сюй, мой духовный спутник. Мин И, моя жена. — Его голос смягчился. — Я также осознал любовь и заботу моей матери. Она, может быть, и не растила меня, но она меня любит. Пауза. — У меня не было отца, который бы искренне заботился обо мне ради меня самого. Не такого, который ценил бы меня только за мою силу. — Его глаза вернулись к И Чэню, блестя от слёз. — И теперь я осознал… у меня есть два заботливых отца. Дыхание И Чэня перехватило.

Два заботливых отца.

Он и Юаньчжоу. Их сын. — Я не знаю, чем я стал теперь, — продолжил Боцзай, и голос его был ровным, несмотря на эмоции. — Не уверен, что означает эта новая сила, или во что я превращаюсь. Но пока я знаю, что мне больше не придётся встречать всё это в одиночку… пока есть люди, которые заботятся обо мне, защищают меня… — Он улыбнулся — яркой, искренней улыбкой. — Я со всем этим в конце концов разберусь. Сердце И Чэня приятно кольнуло от такого тепла, такого обожания, такой гордости, что он думал — оно вот-вот разорвётся. Он смотрел на этого молодого человека — на эту храбрую, несгибаемую душу, что вынесла так много в одиночку, что сражалась, и жертвовала, и никогда не сдавалась. На своего сына. На их сына. Слово поднялось из его сердца прежде, чем он успел остановить его. — А'Цзай. Это был едва ли шёпот, но Боцзай услышал. Его глаза расширились. Никто никогда его так не называл. Ни у кого никогда не было такого права. Но этот человек — этот отец, что лишь вчера узнал о его существовании, что вылил саму свою суть, чтобы спасти его, — у него было это право. У него было каждое право. Глаза Боцзая наполнились свежими слезами. Голос И Чэня был нежен, но твёрд. — Неважно, демон ты или человек. Ты можешь быть тем, кем хочешь. Делать то, что хочешь. Это всё, что имеет значение. Боцзай смотрел на него. — Кто-то однажды сказал мне это, — продолжил И Чэнь, и мягкая улыбка заиграла на его губах. — Когда мне было трудно принять себя после превращения в демона. Он заставил меня понять, что стать демоном или человеком — невелика разница. Это неважно. — Его глаза стали далёкими на мгновение, наполненные памятью. — Важно быть тем, кем ты хочешь. Делать то, что ты хочешь. И иметь родственную душу, которая по-настоящему понимает тебя, принимает тебя… — Он бросил взгляд на Мин И. — Тогда у тебя не будет сожалений. Боцзай почувствовал, как слёзы защипали глаза. Словно господин Чжо — его отец — почувствовал его смятение и произнёс именно те слова, которые ему нужно было услышать. Слова, что успокоили его страхи, что сделали всю его ситуацию управляемой, нормальной. Он становился демоном. Но это не должно было быть большой проблемой. Он всё ещё мог быть собой. Всё ещё мог любить Мин И, защищать Бу Сюя, сражаться за то, что правильно. Ничто не должно было измениться, кроме его понимания того, кто он есть. Переполненный благодарностью, чувствами, глубиной того, что означал этот миг, Боцзай опустился на колени. Он совершил коутоу перед И Чэнем — глубочайший, самый почтительный поклон, его лоб коснулся земли. Глаза И Чэня расширились. Затем смягчились. Затем наполнились радостью. Он шагнул вперёд и мягко поднял Боцзая, помогая ему встать. Когда их глаза встретились, не было неловкости, не было формальности — лишь глубокая связь отца и сына, наконец обретённая. — Есть кое-что, что я хочу тебе дать, — тихо сказал И Чэнь. Он достал из одежд небольшую шкатулку и вложил её в ладони Боцзая. Боцзай посмотрел на неё, сбитый с толку. — Что… Он так и не закончил вопрос. И Чэнь вдруг пошатнулся, его лицо побледнело. Он сделал шаг назад, затем ещё один, его движения стали нетвёрдыми. Его ладонь легла на грудь. — Господин Чжо? — Боцзай протянул руки, ловя И Чэня, когда его колени подогнулись. — Что случилось? Вспышка. Она начиналась. И Чэнь подавлял слишком сильно, держался слишком долго. Каждая последняя капля его силы была вылита в стабилизацию Боцзая — и в один последний акт. Дар, чтобы помочь его сыну, какой бы выбор ни лежал впереди. Но цена была высока. Вэнь Сяо появилась с другой стороны от него, и лицо её было настойчивым. Она почувствовала переполняющую энергию, неминуемый коллапс. — Сяо Чжо. — Её голос был твёрд, но встревожен. — Ты больше не можешь выносить подавление своей вспышки. Посмотри — Цзи Боцзай полностью восстановился. Тебе нужно вернуться со мной в Пустошь немедленно. Уйти в затворничество. Совершенствоваться столько, сколько потребуется, чтобы стабилизировать безмерную демоническую энергию внутри тебя. И Чэнь попытался возразить, но Вэнь Сяо настаивала. — Я знаю, ты не хочешь прекращать поиски души Юаньчжоу. Даже ненадолго. Но если ты будешь откладывать затворничество и дальше, ты получишь необратимые повреждения внутреннего ядра. Постоянное страдание на протяжении всей твоей жизни. — Её голос чуть дрогнул. — Я видела, как Юаньчжоу страдал от злобной энергии, И Чэнь. Я не хочу смотреть, как ты окажешься в том же состоянии. Протесты И Чэня умерли в его горле. — Какой вообще смысл, — продолжила Вэнь Сяо, — если с тобой что-то случится, пока ты ещё не нашёл его? Юаньчжоу тоже не хотел бы этого. Пожалуйста. Не упрямься. Послушай.

Юаньчжоу тоже не хотел бы этого.

Слова ударили И Чэня, как физический удар. Он подумал о Юаньчжоу — о его улыбке, его тепле, его бесконечном терпении. О том, как он всегда хотел, чтобы И Чэнь был в безопасности, был цел, жил. Вэнь Сяо была права. Юаньчжоу не хотел бы, чтобы он разрушал себя в поисках. Хотел бы, чтобы он восстановился, исцелился, продолжил с силой, а не рухнул в необратимое увечье. И Чэнь слабо кивнул. — Хорошо. Он повернулся к Боцзаю, задерживая последний взгляд на лице своего сына. Запечатлевая каждую деталь в памяти. Боцзай понял. Его руки, всё ещё поддерживающие И Чэня, сжались кратко. Затем, мягко, он отпустил. Их глаза встретились — отец и сын, связанные кровью, и энергией, и любовью, что существовала прежде, чем кто-либо из них знал. Боцзай кивнул. Всего лишь раз. Его глаза были влажны, но он не отвёл взгляда. И Чэнь кивнул в ответ. Затем Вэнь Сяо активировала заклинание, и со вспышкой света они исчезли.

***

Цзи Боцзай стоял один на берегу, утреннее солнце согревало его лицо, маленькая шкатулка была крепко зажата в его ладонях. Он смотрел на пустое пространство, где исчезли его отцы, и разум его бурлил мыслями, которые он не мог толком поймать.

Увижу ли я их снова? — думал он. — Чжо И Чэня — моего отца, — переживёт ли он своё затворничество? Найдёт ли он последний осколок души Чжао Юаньчжоу? Доведется ли мне когда-нибудь встретить их обоих вместе?

Беспомощность омыла его — та же знакомая боль, что он чувствовал ребёнком, юношей, встречающим невозможные препятствия в одиночку. Его отцы были где-то там — один рассеянный и ждущий, другой — падающий и страдающий, — и он ничем не мог им помочь. Рука легла на его плечо. Тёплая. Заземляющая. Мин И. Боцзай моргнул, и мир вернулся в фокус. Его жена стояла рядом, её глаза были полны понимания и тревоги. Она не говорила — ей и не нужно было. Одного её присутствия было достаточно. Затем её взгляд упал на шкатулку в его руках. — Что внутри? — спросила она мягко. — Кажется, он хотел, чтобы это было у тебя. Она протянула руку, чтобы коснуться шкатулки — И отдёрнула её с резким вскриком. — Мин И! — Боцзай схватил её за руку, осматривая пальцы. Они были красными, словно обожжённые морозом. Болезненный холод всё ещё исходил от них. — Ты в порядке? Мин И кивнула, осторожно сгибая пальцы. — Я в порядке. Но что это за штука? Как будто я коснулась льда из иголок. Боцзай уставился на шкатулку в своих руках. Он прикасался к ней без всякого труда. Держал её близко без всякой боли. Но Мин И не могла даже задеть её без вреда. Что бы ни было внутри — оно предназначалось лишь ему одному. Осторожно он открыл шкатулку. Внутри, на ложе из шёлка, лежала одна-единственная чешуйка. Она была серебряной — не тусклым серебром металла, но светящимся серебром лунного света на воде. Она мерцала внутренним светом, пульсируя слабо, словно живая. И даже не прикасаясь к ней, Боцзай чувствовал исходящую от неё силу. Древнюю. Безмерную. Знакомую. Бу Сюй шагнул вперёд, его золотые глаза расширились. — Хозяин… это драконья чешуйка. Боцзай посмотрел на него. — Драконья чешуйка? — Не просто драконья чешуйка. — Голос Бу Сюя был полон благоговения. — Драконьи чешуйки священны для нас. Мы даём их только тем, кого любим и о ком заботимся, — тем, кого считаем семьёй. И только тот, для кого она предназначена, может касаться её без вреда. — Он бросил взгляд на всё ещё красные пальцы Мин И. — Любой другой, кто попытается, пострадает. Дыхание Боцзая перехватило. Драконья чешуйка. От драконьего бога. От его отца. — Но почему? — прошептал он. — Зачем ему давать мне что-то настолько драгоценное? Бу Сюй почувствовал смятение своего хозяина и мягко объяснил. — Драконья чешуйка — особенно чешуйка Драконьего Бога, как эта, — невероятно могущественна. Она может делать множество вещей. Он принялся перечислять, загибая пальцы. — Она может исцелять. Вернуть кого-то с самого края смерти. — Пауза. — Или она может служить источником силы. Чтобы стабилизировать демоническую энергию. Чтобы взращивать её. Или, если кто-то пожелает… — Он посмотрел на Боцзая многозначительно. — Чтобы подавить её. Слова осели на Боцзая, как тёплое одеяло. Теперь он понял. Его отец потратил себя до самой сердцевины — вытолкнул себя за пределы, за грань способности тела выносить, — всё ради того, чтобы подарить ему эту чешуйку. Чтобы даже если его не будет рядом, даже если он будет в затворничестве годы, его чешуйка была бы там. Поддерживая его. Какой бы выбор он ни сделал.

Император горы Яогуан — мой биологический отец, — думал Боцзай. — Но я никогда не мог принять его как отца. Не по-настоящему. Потому что я всегда знал: он никогда по-настоящему не заботился обо мне. Он просто хотел меня рядом с собой ради моей силы, ради того, что я мог сделать для славы его царства.

Но Чжо И Чэнь… Отец А'Цзая.

Я принял его за одну ночь. В одно-единственное мгновение. Потому что я почувствовал это — что на самом деле значит иметь отца, который изо всех сил старается дать тебе всё, сделать твою жизнь легче, дать тебе свободу вместо цепей.

Хватило одного мгновения. Мгновения, когда я почувствовал, что обо мне действительно заботятся.

И этого было достаточно.

Если Боцзай захочет стать демоном полностью, принять энергию, теперь пробуждающуюся внутри него, — драконья чешуйка поможет ему стабилизировать и взрастить эту силу. Его собственное совершенствование и так было сильно; с руководством чешуйки он мог бы развить внутреннее ядро. Если он захочет продолжить жить как человек — чешуйка может помочь ему подавить демоническую энергию. Сделать её спящей снова, какой она была большую часть его жизни. Выбор был за ним. Не определён его происхождением. Не навязан ему судьбой. Его. «Неважно, демон ты или человек», — эхом прозвучал в его сознании голос И Чэня. — «Ты можешь быть тем, кем хочешь. Делать то, что хочешь. Это всё, что имеет значение». Слёзы побежали по щекам Боцзая. Его отец дал ему не просто дар, а свободу. Свободу выбрать свой собственный путь, свою собственную личность, свою собственную жизнь. Без обязательств. Без ожиданий. Просто… любовь. — Он хочет, чтобы я выбрал, — прошептал Боцзай, и голос его был густым. — Кем бы я ни хотел быть. Он убедился, что я смогу выбрать. Мин И обвила его руками, прижимая к себе крепко. Бу Сюй прижался ближе, его тепло было ровным присутствием. Боцзай закрыл глаза, драконья чешуйка была прижата к его груди, и позволил себе почувствовать всё это. Благодарность. Любовь. Всепоглощающее облегчение от знания, что он не определён своим происхождением, но выборами, которые он сделает.

Я проживу жизнь без сожалений, — поклялся он молча — себе, своим отцам, каждому, кто когда-либо любил его. — Я стану тем, кем хочу. Буду делать то, что хочу. И я почту этот дар каждым выбором, который сделаю.