Белая тень

В памяти Висеньи не осталось ни одного лица. Только обрывки. Голоса за дверью. Тёплые руки, которые кутали её в меха. Чей-то шёпот над колыбелью: «Храни её, старая». А потом — тишина и снег за окном. Лорд Рикон Старк никогда не врал ей. По крайней мере, в том, что касалось её происхождения. — Твоя мать — принцесса Рейнира Таргариен, — сказал он однажды, когда Висенье было достаточно лет, чтобы понять вес этих слов. — А твой отец — принц Деймон. Они отдали тебя нам, чтобы спасти. Она не спросила «от кого». Она уже знала: в Вестеросе всегда есть те, кто хочет убить драконье отродье. Но тогда, в детстве, она не понимала главного: почему они отдали именно её? Почему не оставили рядом с собой, за каменными стенами Драконьего Камня, за крепостью чёрных крыльев? Рейнира, тайком от собственного отца, отправила на Север драконье яйцо. Первое яйцо Сиракс. Лорд Рикон принял его как святыню, и Винтерфелл хранил молчание столько лет, сколько потребовалось. Люди гадали, строили догадки. Одни шептали, будто Рикон изменил жене с таргариенской блудницей, которая приплыла на север животом, а сама сгинула. Другие клялись, что младенца нашли в развалинах Драконьего Камня. Третьи — самые догадливые — косились в сторону Королевской Гавани и помалкивали. Из того яйца вылупилась самка. Белая, как заснеженные равнины за Стеной. Рога, когти и спинные пластины её отливали золотом, словно кто-то рассыпал монеты по свежевыпавшему снегу. Висенья назвала её Зераэнис (Zēraenis) — «Белая Тень». А когда оставалась одна, шептала коротко: «Раэ». Драконица росла быстро. Быстрее, чем хотелось бы лорду Старку. Когда Висенье исполнилось пять лет, она впервые оседлала Зераэнис без седла, без разрешения, без страха. Три круга над округой Винтерфелла — и гнев приёмного отца. — Ты могла разбиться, — сказал он, держа девочку за плечи. — Никогда больше так не делай. Но через месяц он сам подарил ей седло. Хорошее, из чёрной кожи, подогнанное под её маленькое тело. Он понимал: дракона не запрёшь в клетку. А Висенью — тем более. --- Она росла среди волков, но волчьей никогда не была. Слишком светлые волосы для Севера. Слишком светлые глаза. Слишком прямая спина, даже когда она стояла перед кузнецом, прося деревянный меч. Рикон Старк запрещал ей браться за оружие, позволил только лук — безопасно, думал он. «Девушке не к лицу сталь», — говорил он, но в его голосе не было жестокости. Только страх. Она была для него слишком хрупкой, слишком ценной, слишком… чужой, чтобы рисковать. Висенья кивала, улыбалась и каждую ночь ускользала в пещеру к Раэ. Там, при свете драконьего пламени, она раз за разом повторяла движения, которые запомнила, глядя на тренировки мальчишек во дворе. Деревянный меч — слишком лёгкий, слишком короткий — гудел в её руках. Она падала. Вставала. Снова падала. Зераэнис наблюдала за ней из полумрака, и в её глазах, казалось, горело что-то вроде одобрения. К десяти годам Висенья могла попасть из лука в монету на лету и держаться в седле так, будто родилась в нём. Она знала больше приёмов, чем иные оруженосцы, и была быстрее, чем любой мальчишка на тренировочном дворе. Сыновья северных лордов начали поглядывать на неё с интересом, на который Рикон Старк отвечал ледяным молчанием. Он растил её как дочь, а не как приз для какого-нибудь Карстарка или Мандерли. Но он знал, что этот день настанет. --- Красное чудовище в небе увидели все. Караксес опустился на поле перед Винтерфеллом, и сам воздух, казалось, содрогнулся. Запах серы и крови ударил в нос даже тем, кто стоял у дальних ворот. А потом из тени драконьего крыла вышел он. Деймон Таргариен за десять лет не изменился. По крайней мере, так думали те, кто видел его в последний раз. Висенья не знала — она не видела его никогда. Но почему-то сразу узнала. Светлые волосы, выгоревшие на солнце Пентоса и Ступней. Острые черты. И глаза, которые смотрели так, будто видели насквозь. Или сквозь стены. Или сквозь время. Он смотрел на неё. А она стояла на ступенях главной башни, чувствуя, как дрожат колени, и ненавидя себя за эту дрожь. — Висенья, — сказал он. Не спросил. Назвал имя. Она не двинулась с места. — Десять лет, — ответила она. Голос не дрогнул — она заставила его не дрожать. — Десять лет вы меня не видели. А теперь прилетели и хотите, чтобы я бросила всё и полетела с вами? Деймон не вздрогнул. Он ожидал этого. — На то были причины. — На то были причины, — повторила она, и в её голосе сталь перевесила серебро. — Моя мать — принцесса. Мой отец — принц. А я росла среди чужих, думая, что они — моя семья. Винтерфелл молчал. Даже псы не лаяли. Слуги замерли у стен, не в силах отвести взгляды. Торговцы, стража, кухарки — все, кто когда-то шептался о её происхождении, теперь смотрели, раскрыв рты. Красный принц и белая девочка. Отец и дочь, которую он бросил. Лорд Рикон положил руку ей на плечо. — Пойдём в лес, Виви. Не нужно на глазах у всех. Они ушли. Деймон — следом, не сводя глаз с дочери. --- В лесу снег скрипел под сапогами. Высокие сосны уходили в небо, и где-то над ними, оставленный на поле, рычал Караксес. Зераэнис вторила ему из своей пещеры — негромко, тревожно. — Ты на меня похожа, — сказал Деймон, когда они остановились. — Я похожа на себя, — отрезала Висенья. — А ты на меня не похож вовсе. Потому что ты — тот, кто меня бросил. Рикон отошёл в сторону, давая им пространство. Мудрый человек. Знал, когда не лезть. — Ты права, — сказал принц. Просто. Без оправданий. — Я бросил тебя. Мы бросили. — Мы? — Висенья сделала шаг вперёд. — Ты говоришь «мы»? Моя мать даже не прилетела. Она прислала тебя, как посыльного. Забрать вещь, которую оставила в кладовке! — Не смей, — голос Деймона упал до шёпота, но в нём зазвенело предупреждение. — Не смей говорить о ней так. — А как мне о ней говорить? — Голос Висеньи сорвался на крик, и это было уже не важно — кто услышит, кто увидит. Сосны, снег, Старк, небо — всё исчезло. Осталась только боль, которую она копила десять лет. — Как мне говорить о женщине, которая носила меня под сердцем, родила и… и отдала чужим людям? Как чужую? Думаешь, я не слышала, что шептали за моей спиной? «Бастард лорда Старка»? «Шлюха с юга бросила её на снегу»? Деймон молчал. А Висенья уже не могла остановиться. — Ты знаешь, каково это — быть тайной? Знаешь, каково это — смотреть на чужих детей, которые обнимают своих отцов, и знать, что твой отец где-то там, в южных морях, и ему плевать? Она ударила его в грусь. Он не пошевелился. — Я ненавижу тебя! — она ударила снова. — Слышишь? Ненавижу! Кулаки её били по его доспеху — слабые, детские, бесполезные. Но Деймон не отстранялся. Он стоял, принимая удары, как принимал когда-то удары мечей — молча и с каменным лицом. А потом она разрыдалась. Слёзы полились неожиданно — некрасиво, громко, с хриплыми всхлипами, которые разрывали горло. Висенья закрыла лицо руками и затряслась, и в этот момент Деймон наконец пошевелился. Он обнял её. Не так, как обнимают принцы — церемонно, через плечо, с оглядкой на свидетелей. А так, как обнимают то единственное, что дороже короны. Крепко. Грубо. Прижимая к себе так, будто боялся, что она исчезнет. — Я знаю, — тихо сказал он ей в макушку. — Знаю. — Ты не знаешь, — всхлипнула она в его плащ. — Знаю, — повторил он. — Я тоже ненавидел своего отца. Когда он отослал меня. Я думал, он меня забыл. Висенья подняла на него заплаканное лицо. — И что? Деймон усмехнулся — той кривой, полынно-горькой усмешкой, которую знала вся Королевская Гавань. — Ничего. Он умер. А я его так и не простил. Но я успел сказать ему всё, что думал. — Он положил ладонь ей на затылок, заставив смотреть в глаза. — Ты успела. Теперь послушай меня. Она не кивнула, но и не отвернулась. — Я люблю твою мать, — сказал Деймон. — Больше своей жизни, больше короны, больше драконов. И когда она родила тебя — я впервые в жизни испугался по-настоящему. Не за себя. За тебя. Если бы ты осталась с нами, враги убили бы тебя ещё в пелёнках. Отто Хайтауэр перерезал бы твоё горло, пока ты спала. Зелёные задушили бы тебя подушкой. Я не шучу, Висенья. Я видел, как умирают дети в Королевской Гавани. Я не хотел видеть, как умираешь ты. — Но ты не видел, как я живу, — прошептала она. — Знаю. — Его голос дрогнул. Впервые за весь разговор. — И это моя вина. Моя. Не матери. Она хотела забрать тебя через год. И через два. И через пять. Это я убедил её ждать. Я думал, так будет безопаснее. Я ошибся. Висенья молчала. Ей было больно. Но ещё больнее было видеть — он и правда верил в то, что говорит. Деймон медленно разжал объятия, но не отпустил её совсем. Опустился перед ней на одно колено — так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Я не прошу тебя прощать меня сейчас, — сказал он. — Просишь ты — я улечу. Не захочешь — останешься здесь. Но я прилетел не за тем, чтобы командовать. Я прилетел сказать: ты нужна нам, Висенья. Не трон. Не политика. А ты. Моя дочь. Он выдержал паузу. — И твоя мать тоже. Она плакала три дня, когда я сказал, что лечу за тобой. Боялась, что откажешься. Висенья шмыгнула носом. — Она… правда плакала? — Пришлось сменить три платья. Неловкая, совсем не королевская шутка, но Висенья вдруг всхлипнула уже почти смеясь. Истерика отступала, оставляя после себя пустоту и странное облегчение. И где-то на дне этой пустоты шевельнулось что-то тёплое. Осторожное. Похожее на надежду. — Ты ужасный человек, — сказала она. — Я знаю, — кивнул Деймон. — Но я твой отец. Это не лечится. Она посмотрела на него долгим взглядом. На этого мужчину с жёстким лицом и сединой в волосах, который стоял перед ней на коленях посреди заснеженного леса, не боясь ни испачкать плащ, ни уронить достоинство. И вдруг поняла: он не играет. — Если я полечу с тобой… — начала она. — Да? — Я не обещаю, что буду хорошей дочерью. — Я и не рассчитывал, — усмехнулся Деймон. — Ты слишком похожа на меня. --- Она не попрощалась с Винтерфеллом. Во всяком случае — вслух. Утром Зераэнис опустилась во двор, и все, кто ещё сомневался, кем была эта девочка, получили ответ. Только Таргариен могла приручить такую тварь. Белую, огромную, с золотыми рогами, сверкавшими на солнце. Дракон, перед которым даже Караксес, казалось, склонял голову. Лорд Рикон обнял её на прощание. Крепко, по-отцовски. Не сказал ни слова — не умел прощаться. Просто погладил по голове, как когда она была маленькой, и отошёл. — Ты всегда будешь моей дочерью, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Кем бы тебя ни назвали на юге. Висенья не ответила. Боялась, что заплачет. Она оседлала Зераэнис, и на миг её охватила паника. А вдруг это ловушка? А вдруг она никогда не вернётся? А вдруг мать посмотрит на неё и увидит не дочь, а помеху? А вдруг отец снова бросит? Но Деймон уже поднялся в воздух на Караксесе, и драконья песнь наполнила небо. Красный дракон кружил над Винтерфеллом, поджидая её. Висенья сжала поводья. Вдохнула. Выдохнула. — Sovēs, Раэ. Белая Тень сорвалась с места, оставляя позади снег, стены и детство, которого у неё никогда не было. Впереди была мать. Впереди была жизнь, которую у неё отняли и теперь возвращали — щедро, жадно, со всеми шрамами и рубцами. Она не оглядывалась. Но слёзы всё равно текли по щекам — холодные, как северный ветер.