Джиневра, подойди

Coraline bella come il sole

Коралина прекрасна, как солнце,

Guerriera dal cuore zelante

Воительница с неистовым сердцем,

Capelli come rose rosse

И красными, как розы, волосами,

Preziosi quei fili di rame, amore,

Эти драгоценные медные струны, любимая,

Portali da me

Подари их мне.

E ho detto a Coraline che può crescere

Я сказал Коралине, что она может вырасти,

Prendere le sue cose e poi partire

Взять свои вещи и уехать,

Ma sente un mostro che la tiene in gabbia

Но она считает, что чудище держит её в клетке,

Che le ricopre la strada di mine

Усеивает ей путь минами.

Mäneskin — Coraline

После произошедшего Джинни не находила себе место. Она весь следующий день порывалась рассказать о случившемся хотя бы профессору Дамблдору, также наконец сознавшись в своей лжи. Но то, каким взглядом её сверлил Том, заставляло проходить мимо волшебника, опустив низко голову. «Он уже до этого использовал на мне обливэйт», — осознала также она. Эта мысль поселила в грудной клетке лютое желание бросить всё и сбежать далеко за пределы магического мира, в какой-нибудь забытый уголок Англии, где даже само имя Волан-де-Морта не будет значить ничего. Но её ноги, предательски послушные, продолжали шагать по замку, будто прикованные невидимыми цепями. Цепями, которые она сама не хочет снять. — Джиневра, не заставляй меня разочаровываться в тебе. Я всё вижу, — бросил ей Том после урока трансфигурации. Она несколько испуганно смотрела ему вслед, боясь представить, что он может с ней сделать, если решит открыть рот. Это был не Драко Малфой и не какой-то задиристый однокурсник. Это был он — будущий Волан-де-Морт, уже сейчас не брезгующий самыми тёмными заклятиями… И всё же, когда он называет её «Джиневра», девичье сердце сжимается не только от страха. Сжав руки в кулаки, Джинни последовала за ним. — Как… Как я могу доказать тебе свою верность? — голос дрожал от волнения, словно листья из-за порывов холодного ветра. Том резко остановился, и Джинни, не успев среагировать, чуть не врезалась носом ему в спину. Она стояла так, так близко, что он мог уловить тонкий аромат её духов — сладковатый, но с какой-то странной горьковатой ноткой. Немного поразмыслив и почему-то оглядевшись по сторонам, Реддл наконец обернулся. Его глаза нездорово блестели, в них также читалось что-то опасно-притягательное. — Дай клятву на крови, — произнёс Том низким и уверенным голосом, словно вынося приговор. Эти слова повисли в воздухе, создавая атмосферу неизбежности и тревоги. Джинни ощутила, как холодок пробежал по спине. Эта была не просьба, а самое настоящее требование, которое могло изменить всё между ними. Она знала, что клятва на крови — это нечто большее, чем просто слова; это обещание, которое свяжет их судьбы навсегда. Джинни замерла, будучи не в силах пошевелиться от сковавшего её ужаса. Том же смотрел на неё так пронизывающе холодно, так… мрачно, что она неосознанно сделала шаг назад, будто пытаясь сбежать. «Это безумие», — кричал внутренний голос. «Но об этом просит Том», — ответила одиннадцатилетняя Джинни. — Если откажешься — я больше не смогу доверять тебе. Джиневра, — юноша подошёл ближе, обманчиво ласково проведя по щеке пальцами, — разве не ты говорила, что любишь меня? Джинни сглотнула ком в горле. — Хорошо, давай сделаем это. Том Реддл улыбнулся холодно и без тени искренности. — Тогда пойдём, — произнёс он мягко, зазывая Уизли сгореть в огне, подлетев к нему слишком близко. Ноги покорно шли за Томом, еле успевая за быстрым шагом старосты, который до боли сжимал девичью руку, не давая сбежать. В итоге он привёл её в заброшенный класс, закрыв чарами дверь. — Здесь нас никто не потревожит, — сказал он, доставая волшебную палочку. Джинни почувствовала, как сердце бешено заколотилось, стоило Тому протянуть руку. — Дай мне свою, — приказал он. Она медленно подняла ладонь, и их руки сомкнулись в мертвенном пожатии. В тот же миг Реддл нанёс палочкой неглубокий надрез на их ладони, а затем соединил. — Начинай. Джинни кивнула. — Я, Джиневра Молли Уизли, клянусь хранить тайны Тома Марволо Реддла, — бледные губы дрожали. «Либо так, либо он меня убьёт», — убеждала себя мысленно она, пытаясь успокоиться. Том, не сводя с неё глаз, ответил: — Я, Том Марволо Реддл, клянусь оберегать от других Джинерву Молли Уизли и, — юноша ухмыльнулся, — хранить её тайны. Том разжал пальцы, удовлетворённо наблюдая, как она судорожно дышит, будто только что вынырнула из ледяной воды. Он сказал совсем не то, о чём они договаривались. Он опять всё вывернул в свою пользу. Но её отвлекли две сверкающие капли крови, которые поднялись в воздух и смешались в одну, после чего возник фиал. «Он лжёт. Всегда лжёт. Но я всё равно продолжаю попадаться в его ловушки…» Джинни опустила глаза. — Теперь всё будет хорошо, — произнёс он тихо, забирая флакон себе. — Хочешь что-то сказать? Том рвано выдохнул, когда Джинни подошла и обняла его, заключив в удушающие объятия. Её взгляд при этом стал хмурым, наполненным невысказанной злобой. Он же, растерявшись, неуверенно в конце концов погладил девушку по рыжим волосам. Рука медленно скользнула по мягким локонам, вот только движение было скорее рефлексом, чем искренним порывом. Словно инстинктивно он пытался успокоить девушку, хотя сам чувствовал, как внутри него нарастает тревога. В её объятиях он ощущал не только тепло, но и ощущение неправильности происходящего. «Сердце бешено колотится и всё ноет в груди…» — пронеслось в рыжей голове. Она отстранилась от него, посмотрев прямо в тёмные глаза Редлла, но не с вызовом, а с чем-то необъяснимо странным даже для самого Тома. Джинни схватила его за руку и поднесла белую ладонь к своим губам, после чего, не отрывая взгляда, поцеловала кровоточащую рану. Это был поцелуй, но не нежный и не робкий. Это было церковное причастие. Губы скользнули по порезу мягко, почти благоговейно, а затем язык осторожно коснулся крови, как бы боясь причинить боль, но и не смея оставить ни капли. Она вбирала в себя его, словно пыталась проникнуть в самую суть того, кто стоял перед ней. Кровь Тома. Кровь Волан-де-Морта. Этот человек... вырождался в болезнь и без того больного ума. Она из-за него расчесала рану мыслей до крови, позволяя своему охваченному лихорадкой разуму познать вечный голод, не знающий насыщения. Мысли о нём ломали изнутри смертную плоть. А он даже не отстранился, пальцы лишь слегка дрогнули в руке, будто что-то в глубине него — что-то давно забытое, закованное в лёд — на мгновение шевельнулось. — Я люблю тебя, Том. Это сказала не она, а одиннадцатилетняя Джинни, которая долго обливалась слезами, получив от дневника насмешку из-за признания в своих чувствах. Эта девочка хотела, чтобы Том Марволо Реддл любил её. — Ты больная, Джинни, — рассмеялся он. — Но мне льстит твоё внимание. Реддл был… доволен.