Muerte

В телефоне уже показывало 5 января, 2011 года, всю дорогу мысли были забиты фигурой, все еще напрягающей своим знакомым видом. Но, разве может нечто этакое быть ей знакомым? Ее фантазия слишком разыгралась, будто скрывая от нее что-то важное, что-то, о чем она должна помнить.  Рациональность и реальность не совпадали и не могли прийти в одну логичную точку. Как бы она не пыталась что-то связать — безрезультатно. Впервой за всю жизнь Эри почувствовала такой раскол в памяти, когда даже возможность все объяснить не работала.  — Я знаю, но я не помню, но… — вместо вопросов выходили одни приглушенные ругательства. — Нет, я должна знать.  Вспомнив о семейном альбоме, девушка направилась в кладовую, где лежала коробка с надписью: «U. Fam». С самой первой страницы Эри вспомнила дни, когда эти фотографии были сделаны, и помнила абсолютно каждый день с семьей, кроме одного единственного. Желание обсудить проблему с кем-то с крахом провалилось, спальная комната пустовала, и единственным местом, куда хотелось уйти, стал кабинет Ичжо. Запах хвои уже выветрился, украшения уже были убраны, а на столе красовалась их первая совместная фотография.  Это был 23 апреля 2006 года, рядом с Церковью Пресвятой Марии. Ичжо обнимала ее, крепко держа за талию, а Эри улыбалась и смотрела прямо в объектив, словно видя их совместное будущее. Они были счастливы и смеялись так, словно еще тогда поняли, что созданы любить друг друга. Но вся романтика разрушилась вмиг, стоило тени отразиться на стекле рамки.  Она обернулась машинально, в комнате все еще никого не было. Включив везде свет, ее взгляд направился к окну, что отражало ее фигуру. Подойдя к нему, сад ей показался неправильным, словно там было что-то лишнее, что-то, чего быть не должно. Протерев глаза и вновь подняв взгляд, она замерла; оттуда на нее смотрела она сама. Эри отступила назад, медленно, словно перебивая возможные объяснения таким сюрпризам. Не желая вновь видеть эти странности и решив закрыть штору, она подошла к углу комнаты, где открылся вид на окно и те шторы, что она закрывала. «Почему мне кажется, что я это где-то видела?», — событие отдавалось дежавю. Она делала то же самое несколько дней назад?  И тогда всплыли воспоминания, возможно, с самых глубин ее памяти. Окно второго этажа и сад — эти события трескали все ее сознание. В ушах звенел чей-то хохот, такой же, как у той фигуры с сеанса. Не сумев устоять на ногах, девушка упала на пол, закрывая уши со всей силы, но эффекта не было. И Эри судорожно начала повторять сегодняшнюю дату:  — Пятое января, две тысячи одиннадцатый год… пятое января, две тысячи одиннадцатый год… Она старалась вставить все гайки в нужные места, чтобы те заработали вновь так, как нужно. Руки продолжали трястись, дыхание же стремительно шло в минус, но мысленно она продолжала считать дни.   Сегодня пятое января. Вчера было четвертое. До этого третье. Второе. Первое. Тридцать первое декабря. Даты вновь построились в паутину, и каждый день вновь открывался в ее памяти, позволяя вспомнить каждый прожитый момент. Все понемногу приходило на круги своя, шторы уже не казались деформированными, а кабинет уже не давил на нее. Она обессиленно рухнула на пол, собираясь в форму эмбриона и обнимая себя. Взгляд сфокусировался на дверях, возможность выйти радовала как никогда.  Еще долгое время она лежала неподвижно, в голове царила безмолвная тишина и пустота. Из фокуса ее вытащил звук уведомления на телефоне, и, наконец придя в себя, Эри поднялась к рабочему столу, где лежал телефон. Это было напоминание в календаре к приближающемуся дню смерти родителей. Ощущение цикличности ощущалось как никогда. И отложив телефон, девушка присела на стул, руками ложась на стол. «Этот хохот принадлежит тени… Возможно, я была в саду и видела его еще тогда, на втором этаже и опять двухтысячный год…», — тревога слегка притупилась и голова продолжила искать ответы на вопросы.  Вся картина противилась природе и не ложилась в один холст, все больше и больше создавая дыру в памяти, в которой впервые пошла огромная трещина неуверенности. И все следующие часы Эри думала лишь об одном: откуда эта тень берет начало и почему появляется лишь при упоминании родителей. «Что же я знала еще тогда?», — хоть эти мысли крутились в голове, но где-то еще кто-то шептал ей, что она в безопасности.

***

К утру головная боль не спала, она почти не спала, перебивая все альбомы и фотографии на телефоне. И все мысли вновь и вновь возвращались к саду и окну.  Зайдя в отдел, девушка сразу услышала нарастающий конфликт в команде. И услышав голос Дина, девушка даже не удивилась, в эти дни скандалил лишь он один. Слушать этот спектакль было последним из ее желаний на день, бессонная ночь и чертова ситуация с сеанса закрыли потребность драмы на месяц вперед.  Дойдя до своего стола, Эри неожиданно получила звонок.Это был курьер, значит список возможных гостей с похорон был готов.  Забрав его, она принялась изучать весь список, одновременно сверяя фамилии с лицами на экране компьютера. Она старалась найти хоть кого-то, что покажется ей знакомым или отдаленно напоминающим ту фигуру. Час поисков не дал чего-то сверхъестественного, разве что присутствие семьи Нин, которую она не видела в тот день. Формально в списке приглашенных они были, но, вероятнее всего, не смогли прийти.  Всех остальных она знала почти поименно: Шеташи Юта, близкий коллега отца, Симо Миями, одна из самых близких подруг матери, все родственники с маминой стороны и ни одного со стороны отца. Из-за плохих отношений в семье они все носили фамилию матери, и даже отец сменил ее в первый же день их брака.  Они были вполне образцовой семьей. Отец трудился над своей карьерой адвоката, и всегда твердил: «Что бы он ни сделал, он человек. Пусть его судят законы, а не люди».  А мать — сильная скрипачка, с детства приучавшая ее любить искусство.  «Если ты не можешь выразить свои эмоции словами, всегда есть искусство. Попробуй, и это тебе обязательно поможет.» Вспомнив ее совет, Эри достала бумагу и нарисовала фигуру, подстраивая ее под свои воспоминания: высокий, нет… средний рост…тонкая талия, но не слишком, руки длинные, как и ноги, лицо рисовать не стала, он был дырой. Может, из-за нечеловеческих глаз, мерзкой улыбки или из-за слишком знакомого вида. Некая анатомия все же вырисовалась, но только для нее. Увидь это посторонний, он посчитал бы это чьими-то нервными линиями и непонятным срывом. Но за что их убили? Разве они заслужили того, что случилось в итоге? Эти вопросы мучили Эри раньше, когда ей еще было 18 лет, но сейчас, увидев весь мир изнутри, она поняла, что не у всего есть смысл и не у всего присутствует мораль.  Спустя время Оскар подошел к ней, прячась от других, будто играя в ниндзя, и почти шепотом произнес, слегка напугав коллегу: — Через час будет новое собрание, утром вы отсутствовали во время беседы. С вами все хорошо? — Спасибо за беспокойство, все в порядке, — парень выглядел слишком забавно и словно напрашивался на ответную улыбку. — Давай, в этот раз покажи себя, Оскар. Эри, не выдержав напора младшего коллеги, слабо улыбнулась, поднимая руки в кулак, желая тому быстрее вернуть уважение коллег на совещании. В ответ парнишка искренне отблагодарил ее и вновь так же тихо вернулся к себе.  Расследование впервые не пришло к тупику, а команда наоборот в ней застряла. Завтра нужно было подготовить для вышестоящих отчет и сдать список подозреваемых, который был не слишком уж богат. Двое мужчин, что засветились рядом с тем домом и Козимо Руссо, выводящий детектива на срыв в допросе. Последний имел не только крайне надменный характер, но и никогда не говорил прямо.  Перебрав остальную информацию с похорон, Эри вновь вернулась к делу Левиафана, но уже не с тем огнем, как было день назад. И так час прошел незаметно и все уже собрались в конференц-зале. 

***

Лица каждого читались с трудом. Да и смотреть друг на друга никто не спешил, тратя это время на собственные мысли в голове. Давид начал собрание впервые на нервной ноте: — От каждого я жду объективности, начинайте.  Первым заговорил Дин. — Козимо Руссо был на вечере, и 24 декабря не присутствовал дома. По выпискам стало понятно, что он бронировал отель рядом с той улицей.  — Он наблюдатель, подражатель, кто угодно, но не Левиафан, — Эри говорила сухо, словно перечисляла известные факты.  Дин нервно улыбался, и эта улыбка вновь отразилась хохотом в голове, снова напоминая, что он никуда не делся. Закрыв уши, она отвернулась от команды и остановила свой взор на окне, за ним шел на удивление сильный дождь. — На экспертизе нет ничего, что связывает Руссо с этим делом, — Катарина впервые за долгое время присутствовала лично, а не через видео-звонок.  Благодаря присутствию судмедэксперта, зал был наполнен запахом антисептика, а не лаванды, и каждый уже понемногу приходил к смирению, хотя им не впервой.  — Обычный подражатель не мелькает в деле два раза подряд, — детектив не давал другим забыть о его первом появлении.  — Нет, — Оскар включился в беседу. — Сейчас он мелькнул лишь рядом, и именно ты подключил его к делу.  — А что вообще видишь ты, Оскар? — Твое желание просто скинуть все на Козимо, тебе не нужна правда.  — Вы как собака с кошкой, — голос Катарины стал низким, даже незаинтересованным. — Детсад.  Эти слова застыли в воздухе на несколько минут. Каждый обдумывал их под своим углом.  — Вы с Эри делаете самую малую часть работы, Катарина, откуда такая надменность? — Без нас, Дин, ты лишь сумасшедший теоретик, остынь.  Эри пропустила половину их диалога, и пыталась понять, что они обсуждали. Преступников или себя?  — Не совсем, мы потратили время на поиск информации, — Оскар звучал почти задето. — Это такой же вклад, как и доказательства, пусть и не точный.  — И с семьями погибших…… «Семья», — мысли вновь утекли к былым дням в Шанхае, когда Эри возвращалась домой и знала, что ее ждут. Воспоминания приносили с собой некую радость и улыбку сдержать не получилось.  — Учинага, ты сейчас где? — Давид первым заметил ее перемену. — Что? — она услышала вопрос лишь спустя минуту.  — Твои облака подождут, спускайся, — указал следователь. — Она нас даже не слушала, — замечание Дина полностью вернуло Эри в зал.  — Каждый из вас делает свою работу, — усталый вздох вылетел с губ Давида. — Но у всех разная цель. — Цель одна, желания разные, — скучающе бросила Катарина. — Наш фокус — Левиафан, а не Козимо. — Не исключай второго из-за первого, Оскар.  — А ты не исключай убийцу из-за мести отцу. Ручка в руках Дина треснула и все замолчали. Оскар затронул тему, о которой все договорились молчать, ведь похожие случаи принесли всех лишь к краю в прошлом, но новенький, возможно, вовсе забыл об этом в порыве эмоций. — Хватит.  Давид старался звучать спокойно, но в тихом тоне просачивались последние замки самодержавия, и другие не стали ломать его замок.  — Личный психоанализ друг друга обсудите за стенами отдела, сейчас вы специалисты, а не группа туристов. — Нет прямых доказательств против Руссо, единственное, за что можно предъявить, — слежка за Эри и след в деле подражателя.  Давид положительно кивнул и Оскар продолжил:  — Интерес и возможная подстава не может быть уголовно наказуемым. Детектив молчал, слушая коллег. — Это не интерес, он хотел засветиться в тот день рядом с участком, — Эри подытожила версию юноши под дело. — Ему нужно наше внимание.  — Левиафан так не работает, — следователь явно одобрил поворот темы.  — Значит все это время мы спорили не о том, — впервые за собрание уголки губ Катарины поднялись вверх. — Хорошо, — Дин устало вздохнул. — Тогда мы можем дать ему внимание, сделав главным подозреваемым.  — Зачем нам искажать правду?  — Мы ее не искажаем, — впервые Давид начал записывать детали в лист. — Мы не собираемся закрывать дело Руссо. — И выбираем врать горожанам? — Тогда тебе лучше не читать наши отчеты, — Катарина подловила конфликт Оскара. Парень не вникал в суть их слов, смотря на всех в ожидании толкования, и Эри заметила его настороженность. — Преступникам не нравится, когда их славу отдают другим. — И он клюнет на наживку, — довести свои мысли вызвался детектив. — Мы используем это, и за это время у нас появится возможность словить Левиафана и найти больше улик против Руссо в деле подражателей.  — Хорошая работа. Давид закрыл папку и выглядел крайне удовлетворенным, и пусть они не нашли Левиафана, но наконец нашли причину, по которой тот бы вышел из тени. 

***

Сразу после собрания Эри решила подвезти Катарину обратно в лабораторию. Всю дорогу кореянка молча слушала радио в машине, они обе видели усталый вид друг друга, но хотели дать себе время, чтобы обсудить все свои переживания, и весь мир подождет.  Из-за дождя грязь была везде, и если ранее ради наряда Катарина оставила свой дождевик на вечер, то сейчас она вновь укуталась в него с ног до головы. Эри же наоборот поленилась достать даже зонт и пошла в сторону лаборатории без ничего, успев слегка промокнуть.  — Не двигайся.  Катарина зашла первой и буквально побежала в свой кабинет, и принесла сухие полотенца, сменную обувь и одежду наверх. От вещей исходил морозный запах, не успевший впитать в себя запах спирта.  — Мне нравится эта толстовка, — улыбка зацвела на лице Эри, стоило вспомнить, что это был подарок Ичжо для них двоих. — Мой все еще гордо лежит в шкафу.  — Вещи дарят, чтоб их носили, — голос сбивался звуками воды. — Это не сокровище ЮНЕСКО.  — Я его ношу, — отложив все свои мокрые вещи и обувь в специальный блок, японка зашла в кабинет. — Сегодня планирую в нем спать.  — Бери отгул и лети к ней, господи. Хоть шутки были те же, но обе не спешили закрывать темы юмором. Первой начала Эри, задавая интересующие вопросы в лицо: — Что с тобой, Катарина? Я же вижу твои попытки остаться спокойной.  — Все более-менее.  — Ю Джимин, хватит врать.  — Почему ты давишь на меня моим же именем? — Катарина выглядела возмущенно. — Потому что ты всегда забываешь обо мне, — Эри говорила почти шепотом, но так, чтоб ее могли услышать. — Ты не одна. — А почему ты решила, что мне тяжело одной? Комната погрузилась в тишину. Вопрос был правильный, но слишком личный, чтобы получить на него ответ моментально. Японка слегка сжалась в толстовке и заметив это, Катарина не хотела добивать подругу молчанием.  — Эри, ты же знаешь, что эта тема мне неприятна.  — Хочешь, чтобы я игнорировала твой паршивый вид? — нервы японки начали сдавать. — А мне накраситься, чтобы ты успокоилась?  Собрание было нервным, и возможно выбор момента для откровений тоже. Насколько бы сильно Эри ни старалась достучаться до Катарины… та упорно не желала открывать дверь.  — Я закрыла на это глаза еще несколько месяцев назад, дала тебе время, — руки предательски дрожали, выдавая состояние Эри. — Хватит уже притворяться собранной. Почти глухой крик заставил Катарину наконец взглянуть на подругу. Укол совести ударил моментально, ведь перед ней уже давно стояла не криминалист Учинага, а ее подруга Эри. Но слова все еще не желали выходить из горла, ведь она понимала, что именно ранит девушку и не могла дать ей то, что нужно.  — Эри, ты ведь делаешь то же самое.   — Сейчас тема даже не обо мне.  — Он о нашей схожести. Она не знала, что ответить, ведь Катарина вновь попала в слишком нужную точку, и единственным вариантом осталось лишь сдаться.  — Если не хочешь открываться, лучше соври. Японка была готова уйти, закрыть эту тему и заняться своими делами, но перед самым выходом сзади послышался сдавленный голос Катарины. — То лицо…все еще стоит перед моими глазами, — Катарина осталась стоять у стола. — Мы были лично знакомы, и он мне когда-то помог. Эри обернулась и заметила совершенно пустое лицо, она поняла, насколько сильно та старалась прийти к компромиссу.  — Но пообещай мне вот что, — Катарина подняла взгляд прямо на нее. — Не делай из меня еще одно дело, Эри.  В ответ последовал лишь положительный кивок и последние слова, брошенные больше как новое напоминание для Катарины.  — Он получит по заслугам, я обещаю тебе и это. 

***

Этот день был слишком шумным: машины в пробках, жалобы прохожих, напряжение в команде и тишина Катарины — все ударило вновь с новой силой. Вместо отдела Эри поехала в церковь, хотя бы там ей разрешалось просто существовать. Не работать, не пытаться спасти окружающих, просто быть. Так действовала и библиотека, но там она бы начала искать ответы в книгах, в которых написано многое, ну а тут ей не отвечал никто и нужда задавать вопросы испарилась с конца.  Внутри почти никого не было, в дождливые дни все выбирали остаться дома, с семьей, но семья Эри сейчас, скорее всего, спала после тяжелого дня в операционной.  «Когда же ты вернешься, счастье?», — вопрос звучал отчаянно, словно сейчас она и впрямь молила Бога.  Огонь свечей отвлек девушку своим танцем. Она менялась каждый раз, когда кто-то открывал дверь или проходил мимо, из-за чего складывалось ощущение, что он пытался забрать мысли в свой пляс и сжечь дотла. Веки закрылись сами того не замечая, и сон медленно окутал девушку. Спустя довольно большое количество времени Эри проснулась удивительно легко, ей ничего не снилось, ничего не казалось деформированным, жизнь текла, она продолжала течь и дышать, как было всегда, и именно это радовало ее больше всего.  За окном уже затемнело, Эри начала напевать мелодию, которую ей исполняла Ичжо, которую та всегда исполняла, когда мир становился слишком тяжелым. Ноты она не помнила, лишь мотив и несколько слов, но это не мешало ей вспомнить голос возлюбленной и вновь начать верить в лучшее. Она направилась к выходу из церкви, что дала ей свободные от всего в мире часы. По дороге она остановилась у одной из главных галерей Флоренции Casa Buonarroti. Сегодня там собралось удивительное количество журналистов, людей и студентов, вероятно, из художественных академий. Подойдя ближе, она заметила знакомый псевдоним. Это была выставка одной из самых известных художниц их времени — Winter. Подумать только, название сезона как псевдоним, это и цеплялось чаще всего. Обычная буква «W» была очень узнаваема именно во Флоренции, ведь техника художницы и ее рисунки словно были с одних из самых ярких веков человечества — с эпохи ренессанса.  Внутри оказалось очень светло. Нежный свет от лампочек создавал внутри почти домашнюю атмосферу. Все картины были выполнены красным мелом, линии выглядели на удивление точными, несмотря на изогнутость тела и ее рельефов. Работы отличались своим упором в анатомию, нежели на пейзажи. Главным элементом картин был человек, даже больше — женщина. Она явно черпала все вдохновение из женских тел, это чувствовалось в каждом миллиметре картин. Такой же отличительной чертой были дневники рядом с каждой картиной. Рядом с одним холстом лежал технический разбор кистей рук, в другом хранились наброски картины, в третьей чистая философия на все страницы, где она рассуждала о понятии красоты, с четвертым же был рассказ о человеке, что вдохновил ее.  «Она художник, скульптор или писатель?», — от всех деталей люди и впрямь не понимали, кто был перед ними.  Одна картина привлекла все внимание, выбираясь среди изображений людей. И картина та была до чертиков красива и многогранна. На ней был изображен океан, тихий, но вся картина была построена в темных тонах, словно само существование картины было тревогой.  Эри смотрела на картину достаточно долго, хоть океан был нарисован эмоционально, в ней наоборот откликалось чувство безопасности. И если смотреть на нее издалека, складывалось ощущение, словно там был изображен отнюдь не океан, а глаз человека.  Подойдя вновь ближе, внимание вцепилось в отсутствие текста или даже таблички, и на самой картине, в самом краю, виднелся участок, замазанный несколькими слоями краски. Рядом послышался женский голос: — Ты уже давно не смотришь на картину. — Одно другому не мешает.  — Так интересно, какое название там сокрыто? Повернув голову к источнику голоса, Эри увидела Минджон, эту весьма нахальную блондинку.  — Верно, это выглядит как загадка, — внимание вновь вернулось к картине. — Но ее не старались скрыть. — И почему ты называешь это загадкой? — вопросительно посмотрела Минджон.  — Загадка не в названии, а в причине, почему ее скрыли. Блондинка довольно усмехнулась, явно довольная ответом, но отвечать не стала. Постояв еще несколько минут в тишине, ей все же стало интересно: — Капать на меня мало, решила прийти и на выставку? Эри рассмеялась, ей нравилась прямолинейность собеседницы.  — Даже отрицать не будешь, Учинага? — Ты права лишь отчасти.  Эри отвечала машинально, будто перед ней был один из самых близких людей или наоборот незнакомец, которого она больше никогда не встретит.  — Договаривай. — А давай сыграем? — японка вновь возвращалась к себе. — Каждый задает по вопросу и получает правдивый ответ. Обмен информацией, как же Минджон отвыкла от этих игр за границей. А во Флоренции, видимо, так ничего и не поменялось.  — Отлично, играем, ответь на мой вопрос.  — Ты мне точно не нравишься и даже раздражаешь, — честно призналась Эри. — Но информация мне нужна не для плохих намерений, поэтому будь спокойна.  — Ты призналась в неприязни и просишь о спокойствии, как парадоксально.  — А теперь мой вопрос. Чем вдохновлена эта картина? — Твой вопрос неправильный с самого начала, — Минджон обернулась к часам. — Не «чем», а «кем». И отвечу сразу: это работа со студенческих лет, вдохновлена одной очень странной фигурой оттуда.  Не объясняя более, блондинка направилась к выходу почти бегом, будто опаздывала куда-то и ее уже ждали на улице. Хоть Эри и было интересно, но картина ее не отпускала. Но спустя время в телефон позвонили, это была Ичжо. Улыбка стала мягче, и Эри ответила мгновенно, услышав по ту сторону родной голос. — Как ты, душа моя?