Земля между мирами. Книга I. Новая земля

Май 1764 года. Из Бостона они выехали на рассвете, когда город еще не успел окончательно проснуться. Над крышами стоял бледный туман. Он цеплялся за трубы, ложился на булыжники тонкой сыростью и делал дома похожими на выцветшие декорации после долгого представления. Где-то за переулком кричал петух. С пристани доносился запах рыбы, смолы и мокрых канатов. В окнах кое-где уже горел свет, но большинство ставен оставались закрытыми, и город, который днем умел быть шумным, грубым и жадным до всякой новости, сейчас казался почти кротким. Кристофер вел лошадь под уздцы. Повозка была мала. Слишком мала для новой жизни, как сказала Мэри, когда впервые увидела ее у постоялого двора. На ней лежали два сундука, мешок с мукой, связка одеял, топор, пила, медный котел, мешочек с гвоздями, несколько глиняных чашек, Библия, коробка с письмами и деревянная колыбельная дуга, которую Кристофер купил у старого плотника за три шиллинга, хотя Мэри уверяла, что это безрассудная трата. — У ребенка еще нет даже колыбели, а ты уже покупаешь дугу, — сказала она тогда, но так бережно провела пальцами по гладкому дереву, что Кристофер понял: спор выигран. Теперь дуга была привязана поверх сундуков, и каждое движение повозки заставляло ее тихо постукивать о крышку. Этот звук почему-то успокаивал Кристофера. Он напоминал, что среди всех вещей, взятых в дорогу, была одна, предназначенная не для выживания, а для будущего. Мэри сидела на скамье, закутавшись в серую шаль. Она старалась держаться прямо, но Кристофер видел, что ей неудобно. Дорога еще не началась по-настоящему, а она уже положила одну руку на поясницу, другую — на живот. На лице ее, однако, было такое упрямое выражение, что он сразу отказался от мысли предложить ей вернуться и отдохнуть еще день. — Ты смотришь так, будто сейчас скажешь что-нибудь разумное, — заметила она. — Я только хотел спросить, не холодно ли тебе. — Это и есть разумное. Даже подозрительно разумное. Продолжай, мистер Олкот, пока я не передумала уважать твою заботливость. Он улыбнулся. — Не холодно? — Холодно. — Остановимся? — Нет. — Тогда что мне делать с этим знанием? Мэри посмотрела на него искоса. — Запомнить, что твоя жена героически мерзла ради твоей земли. Позже, когда я повторю свою просьбу про окна на восток, яблоню и лавку у двери, ты не сможешь отказать. — Я и без того не собирался отказывать. — Вот видишь. Значит, мерзну напрасно. Он хотел ответить, но не нашел слов. В этом была вся Мэри: она умела превратить неудобство в шутку, страх — в просьбу, слезы — в упрек, от которого становилось легче, а не тяжелее. Кристофер порой думал, что если бы она оказалась в походе среди солдат, то через неделю заставила бы весь полк идти быстрее просто потому, что никто не захотел бы разочаровать женщину, которая верит в людей с такой неприличной настойчивостью. У городских ворот их догнал мальчишка от вдовы Хейл. Он бежал, размахивая рукой, и что-то кричал. Кристофер остановил лошадь. Мэри испуганно обернулась. — Господи, что еще? Мальчишка подбежал, согнулся, уперся ладонями в колени и некоторое время только хватал ртом воздух. На вид ему было лет двенадцать, но выражение лица он уже носил взрослое — обиженное, деловое и немного голодное. — Миссис Хейл велела передать, — выдохнул он, протягивая сверток. Мэри взяла его. — Что это? — Пирог. Она сказала, ежели вы умрете с голоду на дороге, ей будет стыдно перед Господом. — Передай ей, что мы постараемся не доводить ее до такого позора. Мальчишка кивнул, но не ушел. Он смотрел на повозку, на Кристофера, на связанное ружье, лежавшее сбоку, потом снова на Мэри. — Вы правда едете к озерам? — Правда, — сказала Мэри. — Там дикари. Кристофер медленно поднял глаза. Мальчишка заметил это и сразу попятился, но уже поздно было забирать слово обратно. Мэри тоже услышала. Рука ее сжалась на свертке. — Кто тебе это сказал? — Все говорят. — Все — это кто? — Люди. На пристани. У кузнеца. Один человек сказал, что они снимают скальпы и вешают на деревья, чтобы их дети играли ими, как ленточками. — Довольно, — сказал Кристофер. Не громко, но мальчишка замолчал сразу. Мэри побледнела, хотя попыталась скрыть это. Кристофер видел, как дрогнули ее губы. Он ненавидел себя за то, что не мог сказать: "Это ложь". За годы службы он слышал достаточно историй, чтобы знать: люди на границе были способны на все. Французы. Англичане. Индейцы. Солдаты. Торговцы. Те, кто называл себя христианами, иной раз творили такое, о чем потом предпочитали молчать даже у костра. — Возвращайся, — сказал он мальчишке уже мягче. — И поблагодари миссис Хейл. Тот убежал. Повозка снова двинулась. Некоторое время они ехали молча. Бостон оставался за спиной. Дома редели. Каменная мостовая сменилась грязной дорогой, на которой копыта лошади оставляли глубокие темные следы. Мэри первой нарушила тишину. — Ты рассердился на него. — Нет. — Рассерженный ты говоришь тише. Я уже научилась это понимать. Кристофер вздохнул. — Он ребенок. — Дети повторяют то, что слышат от взрослых. Иногда это самое страшное в детях. Она осторожно развернула сверток. Пирог пах яблоками и корицей. Запах был домашним, мирным, почти насмешливым среди холодного майского утра. — Ты думаешь, он сказал правду? Кристофер шел рядом с повозкой и не сразу ответил. Он выбирал слова так же осторожно, как выбирал бы место для шага на тонком льду. — Я думаю, что страх всегда рассказывает истории громче правды. — Это красивый ответ. Но правдив ли он? — Мэри... — Нет, подожди. Я не прошу тебя успокаивать меня, как ты успокаивал в письмах. Я носила твои письма у сердца, Кристофер, но я не была дурой. Когда ты писал, что зима не так сурова, значит, у вас мерзли руки. Когда писал, что хлеба достаточно, значит, его делили тоньше обычного. Когда писал, что ты здоров, значит, у тебя было что-то, о чем ты не хотел говорить. Я принимала эту ложь, потому что она помогала мне ждать. Но сейчас я еду с тобой. И если ты снова начнешь беречь меня от правды, я буду бояться не леса, а тебя. Он остановился. Лошадь прошла еще несколько шагов и тоже остановилась, почувствовав повод. Мэри смотрела на него сверху вниз, с повозки. Лицо ее было бледным, глаза темными и упрямыми. В эту минуту она совсем не походила на женщину, которую можно завернуть в шаль, усадить у окна и защитить от мира. Она была частью мира — живой, тревожной, требующей своего права знать, куда ее везут. Кристофер снял шляпу. Ветер тронул его светлые волосы. Утренний холод лег на лоб, и это помогло ему говорить спокойно. — Я не знаю, что нас ждет, — сказал он. — Вот правда. Я знаю только то, что написано в бумаге: земля выделена мне короной за службу. Но бумага не говорит, кто ходил там до нас. Она не говорит, чьи охотничьи тропы пересекают этот участок. Не говорит, кто придет спросить, почему я рублю их деревья. Мэри слушала, не перебивая. — Я видел индейцев на войне, — продолжил он. — Одни воевали с французами, другие против французов, третьи меняли сторону, потому что им нужно было сохранить свой народ, а не нашу честь. Я видел жестокость. Видел милость тоже. Иногда от тех, от кого ее не ждал. Если ты спросишь, опасны ли они, я отвечу: да, могут быть опасны. Если спросишь, опаснее ли они англичан, я не знаю. Англичане тоже умеют убивать женщин и детей, когда очень хотят назвать это военной необходимостью. Мэри медленно опустила глаза. Он впервые сказал при ней подобное. Не о подвигах. Не о службе. Не о долге. О грязи, которую нельзя было смыть с мундира, даже если дождь шел три дня подряд. — Ты никогда не рассказывал мне этого, — прошептала она. — Я не хотел приносить войну домой. — А теперь? — Теперь мы едем туда, где она может снова нас найти. И я не стану говорить тебе, что все будет легко. Мэри долго молчала. Потом отломила кусок пирога и протянула ему. — Возьми. Кристофер удивился. — Сейчас? — Да. Сейчас. Потому что если мы будем говорить о страшном на пустой желудок, я расплачусь, а ты решишь, что я не справлюсь. А я справлюсь, только мне нужен пирог. Он взял кусок. — Это разумно. — Я часто бываю разумна. Просто ты замечаешь это только в дороге. Он рассмеялся. Не громко, но по-настоящему. Мэри тоже улыбнулась, хотя глаза у нее оставались влажными. — Пообещай мне кое-что, — сказала она. — Если смогу. — Не говори "если смогу". Это сразу портит обещание. — Хорошо. Что? — Когда ты не будешь знать, что нас ждет, так и говори. Не прячь страх за молчанием. Я не прошу тебя быть бесстрашным. Я прошу не оставлять меня одну среди твоего молчания. Кристофер посмотрел на дорогу впереди. Она уходила между полями, светлая в утреннем тумане, и казалась почти мирной. Но мирная дорога все равно могла привести куда угодно. — Обещаю, — сказал он. — Теперь хорошо. — Хорошо? — Да. Теперь можно ехать к дикому озеру, где нет дома, нет печи, нет соседей и, возможно, есть люди, которые не будут нам рады. — Когда ты говоришь это так, звучит не слишком заманчиво. — Зато честно. Он снова взял лошадь под уздцы. Повозка покатилась дальше. Первые дни дорога была похожа на длинное прощание. Они проезжали деревни, где женщины выносили белье к ручью, дети дрались палками в пыли, а мужчины смотрели на их повозку с тем одинаковым выражением, в котором смешивались любопытство, зависть и тихое облегчение: это не они едут туда, где кончаются привычные дороги. Иногда им встречались торговцы с тюками сукна и железа. Иногда — солдаты, направлявшиеся к западным фортам. Один раз навстречу прошла семья переселенцев: муж, жена, четверо детей и старая мать, сидевшая поверх сундуков с таким видом, будто сама королева обязана была уступить ей дорогу. Мэри долго смотрела им вслед. — Ты заметил девочку в синем платье? — Маленькую? — Да. Она несла куклу за ногу. Бедная кукла уже пережила больше приключений, чем многие взрослые. — Может, это хорошая кукла. — Хорошая кукла не жалуется. — Откуда ты знаешь? — Я в детстве была строгой матерью для своих кукол. Они у меня все были воспитаны лучше соседских детей. Кристофер сдержал улыбку. — Тогда нашему ребенку повезло. Мэри посмотрела на него с притворным возмущением. — Ты сейчас сравнил собственного ребенка с куклой? — Нет. Я сказал, что у него будет строгая мать. — И очень упрямый отец. — Упрямство — не худшее качество. — Мужчины говорят так только потому, что называют свое упрямство стойкостью. — А женщины? — Женщины называют его терпением, потому что иначе мужчины обидятся. Кристофер не смог удержаться от смеха. После этого она говорила долго: о том, что в доме непременно должна быть полка для книг, даже если книг пока мало; о том, что она хочет держать кур, но не петуха, потому что петухи ведут себя так, словно Господь создал утро исключительно для их тщеславия; о том, что ребенку нельзя расти среди одних деревьев и молчаливого отца, иначе он научится разговаривать с пнями раньше, чем с людьми. Кристофер слушал. Он не всегда отвечал, но слушал внимательно. Мэри это чувствовала. Ей нравилось, что он умеет молчать не пустотой, а присутствием. В Бостоне мужчины часто перебивали женщин, чтобы доказать, что знают больше; Кристофер же молчал так, будто каждое ее слово могло пригодиться ему при строительстве дома. К вечеру третьего дня пошел дождь. Не сильный, но холодный. Дорога размокла. Колеса вязли в глине. Лошадь уставала. Мэри промокла, несмотря на плащ, и больше не шутила. Когда они наконец добрались до постоялого двора у переправы, она была так бледна, что Кристофер, не спрашивая разрешения, поднял ее с повозки на руки. — Поставь меня, — прошептала она сердито. — Нет. — На нас смотрят. — Пусть. — Ты начинаешь злоупотреблять этим словом. — Я восемь лет выполнял приказы. Теперь хочу немного злоупотребить свободой. Она хотела возразить, но усталость победила гордость. Внутри было темно, душно и пахло дымом. В общей комнате сидели возчики, два торговца и женщина с младенцем у груди. Хозяин, краснолицый человек с седыми бровями, оглядел их без особого восторга, но, увидев мундир Кристофера, стал вежливее. — Комната наверху. Небольшая, зато сухая. — Этого довольно, — сказал Кристофер. — Ужин через час. Каша, солонина, сидр. — Для моей жены горячей воды. Хозяин посмотрел на Мэри. — Больна? — Беременна, — сказала Мэри сама, прежде чем Кристофер успел ответить. — И очень сердита на дождь, дорогу и всех мужчин, которые считают, что горячая вода — это роскошь. Хозяин моргнул, потом хмыкнул. — Сейчас будет вода. Комната наверху и правда была мала. Кровать, лавка, таз, низкое окно с пузырчатым стеклом, через которое дождливый вечер казался расплывчатым и чужим. Кристофер помог Мэри снять мокрый плащ. Она дрожала. — Надо было остановиться раньше, — сказал он. — Не начинай. — Я должен был... — Нет, Кристофер. Не должен. Дорога не станет короче от того, что ты будешь винить себя за каждую лужу. — Ты устала. — Конечно, я устала. Я беременна, еду неизвестно куда, промокла насквозь и весь день сидела на скамье, которую, очевидно, мастерил человек, ненавидевший женщин. Он опустил глаза. — Прости. Мэри вздохнула. — Подойди. Он подошел. Мэри взяла его лицо в ладони. Его кожа была холодной от дождя, на ресницах еще держались капли. Вблизи он выглядел моложе. Не сержантом, не ветераном, не человеком, который видел Квебек и Монреаль, а мальчиком из Кента, слишком рано научившимся не просить утешения. — Послушай меня, — сказала она мягко, но твердо. — Я поехала с тобой не потому, что думала: дорога будет легкой. Я поехала потому, что ты мой муж. Если мне будет тяжело, я скажу. Если мне будет страшно, я тоже скажу. Но я не позволю тебе превращать каждую мою усталость в доказательство, что ты меня погубил. Кристофер закрыл глаза. На мгновение Мэри почувствовала, как сильно он устал. Не за эти дни — за годы. Война приучила его отвечать за живых и мертвых, за людей, которым он не мог помочь, за приказы, которых не отдавал, за дороги, которые не выбирал. И теперь даже ее промокшее платье казалось ему виной, которую надо нести молча. — Я просто боюсь, — сказал он. Слова вышли глухо. — Я знаю. — Нет. Не так. Не дороги. Не леса. Не индейцев, о которых болтают мальчишки на пристани. Я боюсь, что привезу тебя туда, где у меня кроме бумаги ничего нет. Ни крыши, ни защиты, ни уверенности. Только сто акров чужой тишины, которую я почему-то назвал нашим будущим. Мэри погладила большим пальцем его скулу, там, где белел тонкий шрам. — Тогда начнем не с будущего. — А с чего? — С ужина. Потом с сухих чулок. Потом со сна. Завтра — с дороги. Послезавтра — снова с дороги. А когда доберемся, начнем с первого бревна. Видишь? Все не так страшно, если не пытаться прожить сразу всю жизнь за один вечер. Он открыл глаза. — Откуда ты это знаешь? — Я женщина, которая ждет ребенка. Нам иначе нельзя. Если я начну думать обо всем сразу — о родах, зиме, доме, твоем упрямстве, волках, соседях и о том, что у нас нет даже нормальной колыбели, — я сойду с ума раньше, чем мы увидим твое озеро. — Наше озеро, — поправил он. Мэри устало улыбнулась. — Вот. Уже лучше. В дверь постучали. Принесли горячую воду. Кристофер вышел, чтобы дать ей переодеться, и спустился в общую комнату. Там стало шумнее. Возчики спорили о цене овса, торговцы играли в кости, женщина с младенцем тихо напевала. У очага сидел старик с лицом цвета старой кожи. На коленях у него лежала длинная трубка, а у ног — мешок с мехами. Старик посмотрел на Кристофера. — Служил? Кристофер сел ближе к огню. — Служил. — Куда идешь? — К Онтарио. Разговоры за соседним столом немного стихли. Не совсем, но достаточно, чтобы Кристофер это заметил. Старик прищурился. — Куда именно? — Южный берег. — Земля? — Да. — Дали за войну с французами? — Да. Старик кивнул, будто услышал не новость, а подтверждение дурного предчувствия. — Многие теперь едут за землей. — Земли хватает. Старик усмехнулся. — Так говорят люди, которые видели землю на карте. Кристофер не ответил. Старик поднял трубку, но не закурил. — Я ходил к озерам двадцать лет. Торговал с французами, с англичанами, с теми, кто не любит ни французов, ни англичан. Лес большой, это правда. Но пустым он только дураку кажется. Кристофер почувствовал, как внутри медленно напряглось что-то знакомое. Так бывало перед выстрелом, когда воздух еще спокоен, но тело уже знает: опасность рядом. — Кто там живет? — спросил он. Старик посмотрел на него внимательнее. — А тебе не сказали? — Нет. — Конечно, не сказали. Бумага говорит о земле. Бумага редко говорит о людях. Он наклонился вперед. — Сенека. На западе и к югу от озера. Люди сильные. Гордые. Плохие враги и непростые друзья. Если твоя земля лежит близко к их тропам, они узнают о тебе раньше, чем ты о них. Слово прозвучало негромко. Сенека. Кристофер слышал его раньше, но оно всегда было частью военных донесений, чужих рассказов, солдатских разговоров у огня. Теперь это слово вдруг получило вес. Оно легло на стол между ним и стариком, как предмет, который нельзя было не заметить. — Они воевали с французами? — спросил Кристофер. — Они воевали за себя, — сказал старик. — Запомни это, солдат. Все вы думаете, что они выбирают между королями. А они выбирают между тем, что плохо, и тем, что еще хуже. — Я больше не солдат. — Им это скажи. Кристофер промолчал. Старик смотрел на него очень внимательно. — Для них твой мундир будет говорить громче тебя. Кристофер посмотрел вниз, на потемневшее сукно рукава. Он собирался доносить мундир в дороге — ткань была крепкая, выбрасывать ее было бы глупо. Теперь ему впервые пришло в голову, что для кого-то эта одежда может означать не службу, а угрозу. — Что бы ты посоветовал? — спросил он. Старик наконец набил трубку табаком. — Не советую людям с беременными женами ехать туда, где их не ждут. — А если они все равно едут? — Тогда не лги себе. Не называй пустым место, где кто-то охотится. Не называй своим дерево, под которым другой хоронил отца. И не стреляй первым, если хочешь прожить достаточно долго, чтобы пожалеть о втором выстреле. Кристофер долго смотрел на огонь. Пламя трещало в сыром полене. Искры взлетали и гасли в черном зеве трубы. — Ты говоришь так, будто мне лучше повернуть назад. — Нет, — сказал старик. — Назад ты уже не повернешь. — Почему? Старик кивнул на лестницу, ведущую наверх. — Потому что у тебя там жена, которая уже едет вперед, даже когда сидит на месте. Кристофер невольно улыбнулся. — Ты ее плохо знаешь. — Достаточно видел. Такие женщины держат дорогу крепче мужчин. Старик закурил. — Как ее зовут? — Мэри. — Береги ее, Олкот. Кристофер поднял глаза. Он не называл своего имени. Старик заметил его удивление и показал на край свернутого документа, выглядывавший из внутреннего кармана. — Я умею читать вверх ногами. Не слишком хорошо, но имена разбираю. — А тебя как зовут? — Элиас Роу. — Торговец? — Был. Теперь больше слушаю, чем торгую. С возрастом это выгоднее. Элиас затянулся и выпустил дым. — Когда дойдешь до Освего, спроси о проводнике. Не ходи один к своей земле. И сними мундир, пока не увидел первый дым за деревьями. Кристофер вернулся наверх поздно. Мэри уже лежала под одеялом, но не спала. Волосы ее, распущенные после дороги, темной волной рассыпались по подушке. В слабом свете свечи лицо казалось совсем мягким, только глаза оставались тревожными. — Ты долго, — сказала она. — Говорил с человеком. — С каким? — Старым торговцем. Он знает дороги к озерам. — И что он сказал? Кристофер сел на край кровати. Простое предложение "ничего важного" было уже готово сорваться с языка. Оно было привычным. Удобным. Почти нежным в своей лжи. Но он обещал. — Он сказал, что рядом с нашей землей могут быть сенека. Мэри повторила слово беззвучно, одними губами. — Это племя? — Да. — Опасное? — Он сказал: сильное. — Это не одно и то же. — Нет. Не одно. Она немного подвинулась, освобождая ему место рядом. — Ложись. И расскажи все сначала. Не так, как солдат докладывает офицеру, а так, как муж говорит с женой, которая имеет право бояться вместе с ним. Кристофер снял сапоги, задул свечу и лег рядом, не раздеваясь полностью: привычка дороги уже вернулась к нему, как возвращается старая боль к перемене погоды. В темноте говорить оказалось легче. Он рассказал ей об Элиасе Роу, о сенека, о мундире, о том, что лес не пуст, даже если на карте он закрашен одним цветом. Мэри слушала молча. Один раз она взяла его за руку под одеялом и не отпускала до конца рассказа. Когда он замолчал, дождь еще стучал по крыше. — Значит, мы едем к чужим людям, — сказала она. — Да. — На землю, которую нам дали люди, возможно, не имевшие права ее давать. Кристофер закрыл глаза. — Возможно. Она перевернулась на бок. Он не видел ее лица, только чувствовал тепло ее дыхания у плеча. — Ты жалеешь? — спросила она. Он подумал, что ответ должен быть быстрым. Уверенным. Мужским. Но правда снова оказалась медленнее. — Нет. Не жалею. Я боюсь, но не жалею. — Я тоже. — Боишься? — И боюсь, и не жалею. Она помолчала. — Знаешь, что странно? В Бостоне у нас была комната, стены, крыша, соседи, церковь за углом, лавка с хлебом через две улицы. Все, что люди называют безопасностью. Но я каждый день ждала письма, которое могло не прийти. Каждый стук в дверь казался мне вестником смерти. Я жила среди домов и все равно не имела дома, потому что тебя не было. Кристофер слушал жену, затаив дыхание. — А теперь, — продолжила она тише, — у нас нет почти ничего. Только повозка, мокрые одеяла, яблочный пирог, твой упрямый конь и земля, которую мы еще не видели. Но ты рядом. И я впервые за много лет чувствую, что еду не прочь от страха, а к чему-то своему. Он сжал ее руку. — Мэри... — Нет, дай договорить. Я не святая и не героиня. Я буду плакать. Буду жаловаться. Буду злиться на тебя, на дорогу, на ребенка, если он решит родиться не вовремя, на эту несчастную скамью, на всех сенека, если они будут смотреть на меня сердито, хотя я еще ничего им не сделала. Но я не хочу назад. Слышишь? Не хочу. В темноте он повернулся к ней. — Слышу. — Тогда запомни. Если однажды тебе станет страшно настолько, что ты решишь отправить меня обратно ради моего же блага, я не поеду. — Даже если я попрошу? — Особенно если попросишь. Ты очень убедителен, когда чувствуешь себя виноватым. Нельзя поощрять такой порок. Кристофер тихо рассмеялся. Мэри тоже. Смех быстро стих, но после него темнота стала теплее. За стеной кто-то кашлянул. Внизу хлопнула дверь. Лошадь в конюшне ударила копытом. Дождь продолжал идти, смывая с дороги следы тех, кто прошел по ней раньше. Кристофер лежал без сна еще долго. Мэри уснула первой. Он слушал ее дыхание и думал о словах старого торговца. Лес большой. Но пустым он только дураку кажется. Утром они поедут дальше. Потом будет еще одна переправа, еще один постоялый двор, еще один день пути. Затем реки станут шире, леса гуще, поселения реже. И где-то впереди, за дорогами, которых Мэри еще не видела, за фортами, где он больше не хотел служить, за озерами, холодными и огромными, лежала земля, обещанная ему королем. Кристофер поднял руку и в темноте нащупал под рубашкой сложенный документ. Бумага была сухой. Теплой от его тела. Он вдруг понял, что держится за нее не как за право, а как за оправдание. И это испугало его сильнее, чем рассказы о сенека. Потому что если бумага окажется недостаточной, ему придется самому решить, кем он станет на этой земле: хозяином, гостем или врагом. На рассвете дождь наконец утих, оставив после себя влажный запах земли и молодой листвы. Над лесом медленно поднимался легкий туман, а с крыши постоялого двора еще срывались редкие капли, негромко разбиваясь о крыльцо. Кристофер проснулся по привычке первым. Он осторожно выбрался из постели, стараясь не потревожить Мэри, которая спала удивительно спокойно, положив ладонь на живот, словно даже во сне оберегала их еще не родившегося ребенка. Во дворе стояла тишина. Лошади лениво переступали в конюшне, над колодцем вился холодный пар, и только повозка, потемневшая от дождя, напоминала о том, что через несколько минут дорога снова позовет их на север. Кристофер машинально осмотрел поклажу. Все было на месте, однако, уже собираясь вернуться в дом, он вдруг заметил у самой дороги несколько отпечатков, отчетливо выделявшихся на размокшей глине. Он присел. Следы были оставлены мягкой обувью — не сапогами и не башмаками, какие носили европейцы. Их обладатель подошел почти к самой повозке, задержался здесь на какое-то время, а затем тем же неторопливым шагом исчез среди деревьев. Кристофер долго не сводил глаз с темнеющей кромки леса. Там не было ни движения, ни звука, но опыт солдата подсказывал ему то, чего не смог бы объяснить ни один след: за ними уже наблюдали. За спиной тихо скрипнула дверь. — Что случилось? — сонно спросила Мэри. Он поднялся и, прежде чем обернуться, еще раз взглянул на отпечатки, постепенно наполнявшиеся дождевой водой. — Ничего, — ответил он спокойно. Но, взяв жену за руку, неожиданно понял, что впервые после окончания войны солгал не для того, чтобы уберечь ее от тревоги. Он просто не хотел вслух признаться самому себе, что война, возможно, вовсе не осталась позади.