Стекло и кожа

      В кабинете директора пахло кофе, кожей дорогого кресла и — как ни странно — старыми книгами. Тесей терпеть не мог этот запах, но Ньют приносил их с собой. Всегда. Пять лет, и это не изменилось.       Ньют стоял у стола, держа в руках планшет, и ровным, безжизненным голосом зачитывал сводку за неделю. «Совет директоров утвердил бюджет. Слияние с «Феникс Групп» переносится на октябрь. Ваше расписание на завтра...»       Тесей смотрел на него и не слышал ни слова.       Он видел только, как Ньют теребит край манжеты — привычка, которая осталась еще с детства. Как он опускает глаза, когда произносит слово «директор». Как между ними всегда остается ровно два метра. Барьер. Дистанция, которую Ньют установил в тот вечер, когда хлопнул дверью со словами: «Ты перешел черту, Тесей. И я не знаю, вернусь ли».       Он вернулся. На работу. Но не к нему. — ...и последнее, — Ньют поднял взгляд. Серые глаза, холодные, как лондонский ноябрь. — Ваш отец звонил. Спрашивал, приедете ли вы на семейный ужин в воскресенье.       Тесей усмехнулся, откинувшись в кресле. «Ваш отец». Не «наш». Не «папа». — А ты? — спросил он тихо. — Я не вхожу в вашу семью, директор.       Это было сказано так буднично, что Тесей почти поверил. Почти. Но он знал Ньюта лучше, чем тот знал себя. И видел, как дрогнули пальцы, сжимающие планшет. — Прекрати, — голос Тесея стал жестче. — Мы не в офисе. Мы одни. — Для меня это ничего не меняет, — Ньют сделал шаг назад. К двери. Опять убегает.       Тесей поднялся. Медленно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Обошел стол. Каждый шаг — словно удар сердца. Ньют замер, когда между ними осталось меньше метра. — Пять лет, — сказал Тесей, останавливаясь напротив. — Я терпел твои «мистер Скамандер», твои отведенные глаза, твою гребаную вежливость. Думаешь, я не помню, как ты пах в моей постели?       Ньют побледнел. Планшет выпал из рук, с глухим стуком ударившись о ковер. Он хотел отступить, но уперся спиной в стеклянную стену переговорной. Позади шумел офис, но здесь, в этом пузыре, было тихо. Слишком тихо. — Тесей... — прошептал он, и это было первым разом за пять лет, когда он назвал его по имени. — Что? — Тесей наклонился, уперев ладонь в стекло рядом с его головой. — Скажи мне, что ты не хочешь этого. Скажи, что не просыпаешься по ночам, думая обо мне. Скажи, и я отступлю.       Ньют смотрел на него. В глазах плескалось что-то темное, влажное. Он открыл рот, но вместо слов вырвался только сбитый выдох.       И тогда Тесей его поцеловал.       Это не было нежным. Это было голодным, отчаянным, пятилетним. Он вжал Ньюта в стекло, одной рукой сжимая его затылок, другой — скользя по бедру, туда, где ткань брюк нагрелась от тела. Ньют всхлипнул ему в губы, но не оттолкнул. Наоборот — пальцы вцепились в пиджак Тесея, сминая дорогую ткань. — Ненавижу тебя, — прошептал Ньют, когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша. — Лжец, — Тесей провел большим пальцем по его припухшей нижней губе. — Ты всегда плохо врал, Ньют.       Он опустился на колени. Прямо на ковре в своем кабинете, перед младшим братом, который дрожал, глядя на него сверху вниз. — Что ты делаешь? — голос Ньюта сорвался. — То, что должен был сделать пять лет назад, — Тесей расстегнул его ремень. — Попросить прощения. Правильно.       И, не дожидаясь ответа, прижался губами к его животу, целуя кожу через тонкую рубашку. Ньют закусил губу, чтобы не закричать. Но Тесей видел: он хотел этого. Так же сильно, как сам Тесей. И черт с ними, с правилами, с офисом, с разбитым пять лет назад.       Они сорвались. Наконец-то.