Не потерять тебя

Прошло два часа. Солнце уже перевалило через полдень и теперь светило не в лоб, а косо, заливая комнату мягким, золотистым светом, который делал даже самые привычные вещи чуть волшебнее. Тея сидела на подоконнике в своей комнате – всё ещё в футболке Майлза, которая теперь казалась не просто чужой вещью, а чем‑то вроде щита, тихой гаванью, пахнущей спокойствием. В руках она держала кружку горячего чая – обжигающего, крепкого, с лёгкой горчинкой, которая помогала собраться с мыслями. Рядом с ней, на кровати, сидела Софа – скрестив ноги, чуть подпрыгивая от нетерпения, будто внутри неё бурлил целый фейерверк. Она то и дело брала в руки маленькое золотое колечко с бриллиантом в форме сердечка, которое вчера ей подарил Лайл, и подносила его к свету, чтобы посмотреть, как камень ловит солнечные лучи и рассыпает их по комнате крошечными искрами.  Колечко было изящным, не кричащим, но в нём чувствовалась какая‑то особенная, тёплая история – будто Лайл выбирал его не по каталогу, а искал именно такое, чтобы оно подходило Софе до последней детали. – Ой, Тея, ты не представляешь, какая у нас была бурная ночь! – выдохнула Софа, и её лицо буквально светилось от счастья – глаза блестели, щёки горели румянцем, а улыбка была такой широкой, что, казалось, могла осветить всю комнату. – Он встал на одно колено прямо посреди танцпола, когда заиграла наша песня… Я думала, у меня сердце выскочит из груди! А потом все начали кричать, хлопать, кто‑то даже бросил в нас конфетти… Это было как в кино! Тея тихо рассмеялась – не громко, не на весь голос, а так, будто этот смех поднимался откуда‑то изнутри, из места, где ещё недавно была только тяжесть. Она смотрела на подругу, на это колечко, на то, как Софа снова и снова крутит его на пальце, и чувствовала, как часть этого счастья потихоньку перетекает к ней, согревая изнутри. – Ты выглядишь так, будто выиграла в какую‑то очень важную лотерею, – сказала Тея, чуть улыбаясь и делая ещё один глоток чая, чтобы спрятать за кружкой эту улыбку – не потому, что не хотела радоваться за подругу, а потому, что её собственные эмоции всё ещё были слишком хрупкими, чтобы выставлять их напоказ. Софа тут же наклонилась к ней, будто хотела поделиться этим светом, этим теплом, всем тем счастьем, которое сейчас переполняло её: – Это и есть самая важная лотерея! Я столько раз думала: а вдруг это просто игра? Вдруг он завтра проснётся и скажет: «Знаешь, я передумал»? Но нет. Он смотрел на меня так, будто я – весь его мир. И знаешь… я ему поверила. Прямо в ту секунду поверила. Они заговорили о Лайле, о том, как он всё это придумал, как неделю прятал кольцо в разных местах, чтобы Софа случайно не наткнулась, как волновался, будто это был не он, а какой‑то мальчишка, который впервые собирается признаться в чувствах. Софа рассказывала, смеясь и иногда вытирая слёзы, которые сами собой наворачивались на глаза, а Тея слушала, кивала, вставляла короткие реплики, и с каждым словом ей становилось чуть легче – будто эта простая, искренняя история про любовь и счастье помогала смыть с души остатки вчерашнего хаоса. В какой‑то момент Софа вдруг замолчала, посмотрела на Тею чуть внимательнее, будто только сейчас заметила, что та сидит в чужой футболке, что взгляд у неё всё ещё немного уставший, а в уголках глаз прячется тень чего‑то невысказанного. – А ты… – осторожно начала она, чуть наклонив голову. – Ты как? Вчера всё так завертелось… Жница, эти желания, крики… Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко. Прости, что втянула тебя в эту игру. Тея чуть помедлила, будто подбирая слова, потом мягко улыбнулась – не для того, чтобы солгать, а чтобы показать: она держится. – Всё нормально, – тихо сказала она. – Честно. Просто… вчера было много всего. Но знаешь, иногда из этого «много всего» получается что‑то хорошее. Софа кивнула, будто поняла без лишних слов, и снова взяла её за руку – крепко, по‑дружески, так, как умеют только те, кто знает друг друга слишком давно, чтобы нуждаться в объяснениях. – Если хочешь, не рассказывай, – прошептала она. – Или расскажи всё, до последней капли. Я тут. Я слушаю. И Тея вдруг почувствовала, что, возможно, сегодня ей и не нужно ничего рассказывать. Достаточно просто сидеть вот так, пить остывающий чай, смотреть, как бриллиант в форме сердечка ловит свет, и знать, что рядом есть тот, кто не будет судить, не будет торопить, не будет требовать ответов, которых пока нет. – Соф, вчера много событий произошло… Я не хочу тебя грузить, – голос Теи был спокойным, почти ровным, и в нём не было той надрывной дрожи, которая ещё утром рвалась наружу. Скорее всего, этому способствовал успокаивающий чай с мелиссой – терпкий, чуть сладковатый, он мягко обволакивал изнутри, словно накрывал невидимым пледом и не давал старым обидам снова вцепиться в сердце. – Тея, ну рассказывай! Мне уже не терпится! – Софа чуть подпрыгнула на кровати, не в силах усидеть на месте, но тут же будто спохватилась, будто поняла, что сейчас нельзя давить, нельзя дёргать, нужно просто быть рядом. Она чуть понизила голос, сделала лицо серьёзным, насколько могла, и добавила уже тише: – Если хочешь, конечно. Если тяжело – не надо. Я просто… я тут. Тея чуть улыбнулась – не широко, а так, будто эта улыбка была ей нужна, чтобы удержать равновесие. Она поставила кружку на подоконник, аккуратно, чтобы не звякнула, и поджала ноги под себя, обняв колени, словно хотела стать меньше, спрятаться в этот уютный кокон из футболки Майлза и запаха мелиссы. И начала рассказывать. Сначала – сбивчиво, короткими фразами, будто боялась, что если выстроит всё в ровный ряд, то снова почувствует ту самую боль, ту самую обиду. Про уборную, про то, как Диего говорил о ней так, будто она была не человеком, а разменной монетой в какой‑то их мужской игре. Про Астрид, которая в самый неподходящий момент пыталась всё превратить в шутку, в соревнование, в игру, где главное – не чувства, а кто кого переиграет. Голос её то становился тише, почти шёпотом, когда она вспоминала, как ей было больно и одиноко посреди этого шума, то вдруг срывался на чуть более резкую ноту, когда она снова видела перед собой эту ухмылку Диего, эти пустые слова, эту небрежность. А когда речь зашла про Майлза, интонация у неё вдруг изменилась. В ней появилось что‑то новое – не восторг, не влюблённость, а какая‑то тихая уверенность, будто, вспоминая его, она снова чувствовала себя в безопасности. Она как бы немного выделяла его среди всех остальных – не чтобы принизить других, а чтобы показать: вот он был другим. Он не играл. Он не пытался казаться кем‑то. Он просто пришёл, увидел, что ей больно, и сделал то, что считал правильным – даже если это было грубо, даже если это выглядело как вспышка ярости. – Он влетел туда… – Тея чуть наклонила голову, вспоминая, как дверь ударилась о стену, как всё вдруг замерло на долю секунды, а потом снова закрутилось, но уже по другим правилам. – И он ударил Диего. Не потому что хотел покрасоваться, не ради какой‑то там чести. А потому что… он просто не мог стоять и смотреть, как меня ломают. Софа слушала, не перебивая, только иногда кивала, сжимала в пальцах край одеяла, будто ей нужно было за что‑то держаться, чтобы не вскочить и не закричать: «Да как они вообще могли?!» – А потом… – Тея запнулась, будто подбирая слова, которые не были бы слишком громкими, слишком личными. – Потом он просто… держал меня. И не спрашивал: «Что случилось?», не пытался сразу всё исправить. Он просто стоял рядом и давал мне понять, что я не одна. Она замолчала, посмотрела на свою кружку, провела пальцем по тёплому боку, будто хотела почувствовать эту теплоту, убедиться, что она настоящая. – Знаешь, – тихо добавила она, – я столько раз боялась, что меня бросят. Что скажут: «Ты слишком сложная», «Ты слишком громкая», «Ты слишком всё принимаешь близко к сердцу». А он… он не бросил. Даже когда я сама хотела, чтобы он ушёл. Софа медленно кивнула, будто каждое слово укладывала у себя в голове, чтобы ничего не потерять, ничего не забыть. Потом потянулась, накрыла руку Теи своей – тёплой, чуть шершавой от ветра и тренировок, настоящей. – Ты имеешь право злиться на них, – серьёзно сказала она, глядя прямо на подругу. – На Диего, на Астрид – на всех, кто делал вид, что твои чувства – это просто часть игры. Но знаешь, что я вижу? Ты не сломалась. Ты прошла через весь этот хаос – и ты всё ещё здесь. И если этот полковник… если Майлз… если он правда такой, каким ты его сейчас описала – значит, ты заслуживаешь, чтобы рядом был кто‑то, кто не будет играть. Тея снова чуть улыбнулась – на этот раз улыбка получилась легче, будто с плеч свалился какой‑то тяжёлый мешок, который она носила весь вчерашний вечер и всю эту ночь. – Спасибо, что просто слушаешь, – прошептала она. – Без «а я же говорила», без «ну что ты опять в это вляпалась». Просто… слушаешь. – Для этого и нужны лучшие подруги, – подмигнула Софа, но тут же снова стала серьёзной. – А теперь скажи мне честно: ты сейчас… ты в порядке? Тея посмотрела на неё, потом на колечко с бриллиантом в форме сердечка, которое всё ещё лежало на одеяле, ловя свет, и тихо, но уверенно ответила: – Сейчас – да. Может, не навсегда. Может, завтра снова будет тяжело. Но сегодня… сегодня я в порядке. Софа уже подпрыгнула с кровати, будто пружина внутри неё наконец‑то распрямилась, и хотела позвать Тею пойти прогуляться – мол, на улице солнце, ветер, можно просто идти и ни о чём не думать, или хотя бы съесть по мороженому и сделать вид, что вчера вообще ничего не было. Но, уже схватившись за куртку, она вдруг замерла и посмотрела на Тею. Глаза подруги смотрели в одну точку – не на кружку, не на подоконник, а куда‑то в пол, в едва заметную царапину на доске, будто в этой царапине прятался ответ на какой‑то очень важный вопрос. Взгляд был неподвижный, глубокий, как будто  Тея сейчас находилась не в этой светлой комнате, а снова там – в гуле бара, в криках, в запахе железа и злости. Софа не поняла, о чём она сейчас думает. Ведь только что сказала: «Сегодня я в порядке». И вроде бы правда была в этом спокойствии, в ровном голосе, в том, как она держала кружку. А теперь вот это – взгляд, который ушёл куда‑то далеко, в такие уголки, куда даже лучшей подруге не всегда можно заглянуть. – Эй… – тихо позвала Софа, опуская куртку обратно на спинку стула. – Ты где? Тея резко подняла глаза – прямо в  глаза Софе, будто вынырнула из темноты на свет, и вдруг выпалила, так резко, что сама, кажется, испугалась собственных слов: – Я хочу кое‑что рассказать. Софа тут же снова села на кровать – аккуратно, будто если сесть слишком резко, то Тея передумает говорить. Она сложила руки на коленях, выпрямилась и посмотрела на подругу так, будто от этого взгляда зависело всё: чтобы Тея не остановилась, чтобы сказала до конца, чтобы не спрятала это снова в себе. И Тея выпалила – одним выдохом, не давая себе времени передумать: – А после этой ссоры мы переспали с полковником. Тишина. Секунда. Две. Тея зажмурилась, будто боялась увидеть реакцию, а потом осторожно приоткрыла один глаз и посмотрела на Софу. Та сидела с ошарашенным лицом – рот чуть приоткрыт, глаза круглые, как две монеты, и в них читалось столько эмоций сразу, что их невозможно было разобрать: удивление, восторг, шок, радость, может быть, даже капля зависти – но не злой, а такой, когда ты просто не можешь поверить, что у твоего самого близкого человека случилось что‑то огромное. А потом Софа резко подпрыгнула и начала бегать по комнате, размахивая руками и крича: – УРАААА! УРАААА! ААААА! Это было так громко, что Тея даже закрыла уши ладонями и поморщилась: – Соф, тише! Ты сейчас всех соседей перепугаешь! – Рассказывай! – заорала Софа, плюхнулась обратно на кровать и уставилась на Тею так, будто перед ней был не человек, а раскрытая книга, которую нужно прочитать от первой до последней строчки. – Всё! До последней капли! Тея чуть покраснела – щёки вспыхнули, и она невольно опустила взгляд на свои пальцы, которые нервно теребили край футболки. Потом снова подняла глаза и спокойно, почти буднично, будто рассказывала про погоду, сказала: – Ну… мы все там поругались. Он меня при всех… засосал. Прямо так, без предупреждения. А потом просто взял и дотащил до своей комнаты. Ну… и да. – Что «да»? – переспросила Софа, наклоняясь вперёд, будто боялась пропустить хоть одно слово. – Переспали мы, – тихо, но чётко ответила Тея, слегка покраснев ещё сильнее, и тут же добавила, будто хотела сразу закрыть эту тему и перейти к главному: – А с утра… мы вроде как во всём признались. Если так можно сказать. Ну, друг другу. И он сказал, что сегодня вечером мы должны нормально поговорить. Не на бегу, не между делом, а… по‑взрослому. Софа на секунду замерла – и вдруг снова подпрыгнула, но уже не так громко, не так бешено, а будто внутри неё просто было слишком много энергии, и её нужно было куда‑то деть. – Поговорить – это хорошо, – выдохнула она, усаживаясь обратно и уже чуть спокойнее глядя на Тею. – Это очень хорошо. Значит, он не собирается делать вид, что ничего не было. Значит, для него это не просто… вспышка. Тея кивнула – медленно, будто сама для себя проверяя, правда ли она в это верит. – Да, – тихо сказала она. – Он не из тех, кто прячется. Если что‑то решает – делает. Если говорит – держит слово. Даже если это слово – «нам надо поговорить». Софа потянулась и снова накрыла её руку своей – крепко, по‑дружески, без лишних слов. – Знаешь, – прошептала она, – я рада за тебя. Даже если будет сложно. Даже если этот разговор сегодня вечером окажется тяжелее, чем все ваши ссоры вместе взятые. Главное, что ты не одна в этом. Тея снова чуть улыбнулась – теперь улыбка была не натянутой, не для того, чтобы успокоить кого‑то, а настоящей, тёплой, будто внутри у неё что‑то потихоньку начинало оттаивать. – Спасибо, – тихо сказала она. – Правда. Иногда… просто нужно, чтобы кто‑то сказал: «Я тут. Я не осуждаю. Я просто рядом». Софа подмигнула, потом снова стала серьёзной и добавила: – И если этот разговор будет слишком тяжёлым – ты знаешь, куда прийти. И знаешь, с кем съесть пирог, даже если он будет чёрствым. Или вообще без пирога. Просто посидеть. Просто помолчать. Тея рассмеялась – на этот раз искренне, легко, и этот смех был как глоток свежего воздуха после долгого, душного дня.    *** День шёл как обычно – или, по крайней мере, притворялся обычным. Была суббота: та самая суббота, когда весь мир будто специально делает вид, что всё нормально, что можно никуда не бежать, ни с кем не спорить, не доказывать свою правоту и не прятать дрожащие руки в карманах. На улицах шумели люди, где‑то вдалеке гудели машины, кто‑то смеялся, кто‑то спорил – а для Теи весь этот шум будто стал фоновым, далёким, почти нереальным. Она особо ничего не делала – просто провела день в своей комнате, то ли отдыхая, то ли прячась от всего сразу. То садилась на подоконник и смотрела, как солнце медленно ползёт по стене, то ложилась на кровать, подтыкая под бок подушку, то снова вставала, наливала себе ещё одну кружку чая, но почти не пила – только грела ладони о керамику. И всё это время в голове у неё крутились мысли – не одна, не две, а сразу несколько, переплетаясь, сталкиваясь, мешая друг другу. Сначала она думала про Жницу – про её вечные игры, про эти «желания», которые казались весёлыми ровно до той секунды, пока не начинали резать по живому. Тея пыталась понять: а знала ли Жница вообще, что делает? Или для неё это была просто забава, способ встряхнуть всех, заставить кого‑то покраснеть, кого‑то рассмеяться, а кого‑то – сорваться? И если знала… то зачем? Потом мысли сами собой перескакивали на Лайла и Софу. На это маленькое золотое колечко с бриллиантом в форме сердечка. На то, как Софа светилась, будто внутри неё зажгли маленькую лампочку, которая теперь будет гореть всегда. Тея улыбалась, вспоминая это, и в груди становилось тепло – не от зависти, не от желания оказаться на её месте, а просто от того, что у её лучшей подруги случилось что‑то хорошее. Лайл сделал ей предложение – и в этом было столько простоты и искренности, что даже все вчерашние бури казались чуть менее страшными. А потом, как это всегда бывает, когда пытаешься думать о чём угодно, кроме главного, мысли снова и снова возвращались к Майлзу. К тому, как он поцеловал её – прямо при Астрид и Диего, не оглядываясь, не думая о том, кто что подумает, не пытаясь сгладить углы. Это был не тихий, осторожный поцелуй, который прячут по углам. Это был вызов. Заявление. «Она со мной. И я не позволю с ней так обращаться». И вот что странно – ей понравилось это чувство. Не сама ссора, не крики, не обидные слова, а именно это: ощущение, что кто‑то встал рядом и сказал: «Ты не одна». Что кто‑то выбрал её – громко, при всех, не прячась. В этом было что‑то дикое, немного пугающее, но в то же время такое правильное, что внутри всё замирало. На кровати она лежала, уткнувшись носом в подушку, и снова и снова прокручивала в голове тот момент: как он шагнул вперёд, как схватил её, как притянул к себе, как его голос прозвучал твёрдо и ровно поверх всех этих чужих голосов. Она сжимала в пальцах край одеяла, будто пыталась удержать это чувство, не дать ему ускользнуть вместе с дневным светом, который постепенно становился мягче, желтее, ближе к вечеру. Иногда она закрывала глаза и представляла, как всё будет вечером, когда они наконец сядут и поговорят – по‑взрослому, как он и сказал. И от этой мысли становилось одновременно и спокойнее, и тревожнее. Спокойнее – потому что он не собирался делать вид, что ничего не было. Тревожнее – потому что «поговорить» означало вытащить наружу всё, что копилось месяцами, годами, может быть, даже с того самого дня, когда они впервые встретились. Время тянулось медленно, лениво, как тёплый мёд. Тея то брала в руки книгу и читала одну и ту же строчку по три раза, не понимая ни слова, то листала ленту в телефоне, не запоминая ни одной новости, то просто лежала и слушала, как за окном постепенно стихает дневной шум и город начинает готовиться к ночи. В какой‑то момент она села, подтянув колени к груди, и тихо, почти шёпотом, сказала в пустоту комнаты: – Ну давай, вечер. Приходи уже. Пусть будет что будет. *** Вечер, 20:10. Тёплый воздух уже не пах дневной пылью и асфальтом – в нём чувствовалась ночная свежесть, лёгкая прохлада, которая будто смывала с города весь дневной шум.  На лавочке у старого раскидистого дуба сидел Майлз. Он пришёл заранее – не потому что боялся опоздать, а потому что не хотел, чтобы Тея ждала ни секунды. Он был одет просто: белая футболка, чёрные брюки. Ничего лишнего, ничего показного. Но в этой простоте было столько силы и спокойствия, что любой, кто проходил мимо, невольно задерживал на нём взгляд. В нём чувствовался человек, который знает, чего хочет, и не боится этого хотеть. Он был очень красивым – не той глянцевой, прилизанной красотой, которую рисуют на обложках, а настоящей, мужской, с лёгкой усталостью в чертах, с тенью прожитых дней в глазах и с твёрдостью, которую не скроешь ни улыбкой, ни молчанием. Майлз просто сидел и смотрел на небо. На нём уже начали появляться первые звёзды – робкие, едва заметные, будто боялись, что их не заметят. Они загорались по одной, как маленькие огоньки надежды, и он ловил себя на том, что следит за каждым новым мерцанием, будто это было самое важное занятие на свете. «Докатился, – с лёгкой усмешкой подумал он про себя, чуть наклонив голову, чтобы лучше видеть небо. – Полковник, боевой офицер, человек, который привык считать секунды и просчитывать ходы… а теперь сижу и считаю звёзды». Эта мысль кольнула его не стыдом, а каким‑то странным, почти забытым чувством – будто он снова стал мальчишкой, который мог просто сидеть и смотреть вверх, не думая о приказах, о потерях, о том, кто сегодня может не вернуться. И тут он вспомнил: Тея всегда любила смотреть на звёзды. Даже в самые тяжёлые дни, когда всё валилось из рук, когда казалось, что мир рушится, она находила минуту, поднимала голову и говорила: «Посмотри. Там всё ещё есть свет». Она могла часами сидеть, прижавшись плечом к его плечу, и шептать названия созвездий, которые сама же и придумывала. Для неё небо не было пустым – оно было картой её мечтаний. Он улыбнулся – тихо, почти незаметно, только уголок губ чуть дрогнул. И в этот момент ему вдруг стало спокойно. Не потому что всё было решено, не потому что впереди не ждали тяжёлые разговоры, а потому что он знал: сегодня она придёт. И они сядут рядом, и, может быть, она снова придумает какое‑нибудь нелепое созвездие и скажет, что оно означает «никогда не сдавайся». Он чуть наклонил голову, вглядываясь в темноту, где одна за другой загорались звёзды, и тихо прошептал, будто обращаясь к небу: – Пусть она придёт. Майлз продолжал сидеть, не меняя позы, будто лавочка и эти первые звёзды были единственной настоящей вещью в мире. Он слушал вечер: тихий шёпот ветра в листве, далёкие голоса, смех где‑то за углом, скрип чьей‑то двери. И вдруг сзади послышались шаги – чёткие, нарочито громкие, будто каждый шаг должен был заявить о себе раньше, чем появится сама хозяйка. Он сразу понял: это не Тея. У Теи походка была другая – лёгкая, чуть неровная, будто она то спешила, то вдруг замедлялась, чтобы рассмотреть что‑то на земле. А эти шаги были властными, тяжёлыми, рассчитанными на эффект. Они не шли – они выступали. Майлз не стал оборачиваться. Не видел смысла. Он и так знал, кто там. Сзади была Астрид. Она была одета в откровенное короткое чёрное платье – такое, что больше смахивало на дорогую ночнушку, чем на вечерний наряд: тонкая ткань, глубокий вырез, подол, едва прикрывающий бёдра. В этом наряде она будто бросала вызов всему городу – или, по крайней мере, тому, кто должен был на неё смотреть. Астрид подошла и встала перед ним в нарочито обиженной позе: руки скрещены на груди, подбородок вздёрнут, одна нога чуть выставлена вперёд, будто она позировала для обложки. В её взгляде читалось: «Ну, теперь ты меня заметил. И теперь ты будешь жалеть, что заставил меня ждать». Майлз посмотрел на неё – не с раздражением, не с интересом, а так, что ей тут же стало не по себе, будто её тщательно выстроенная поза вдруг оказалась смешной и нелепой.  Этот взгляд был спокойным,  тяжёлым, окончательным, как печать на документе. И Астрид сразу поняла: она зря пришла. Но гордость не дала ей развернуться и уйти. – Любимый, а что это вчера было? – начала она, стараясь, чтобы голос звучал капризно, но в нём всё равно прорвалась обида. – И почему ты не отвечал на мои звонки? Я тебе три раза писала. Ты меня игнорируешь? Майлз чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что за ними прячется. Потом спокойно, без лишних интонаций, произнёс: – Наша интрижка закончилась, Астрид. Ещё до вчерашнего вечера. Просто ты не хотела этого замечать. На секунду она замерла – будто эти слова ударили её не по лицу, а куда‑то глубже, туда, где пряталась её уверенность. Потом лицо её исказилось: сначала недоверием, потом злостью, такой острой, что она почти задохнулась от неё. – Да как ты можешь так говорить?! – выкрикнула она, голос дрожал, но не от слёз, а от ярости. – Ты со мной так не можешь! Ты… ты не имеешь права просто взять и всё перечеркнуть! Она шагнула ближе, хотела схватить его за плечо, притянуть к себе, заставить посмотреть на неё так, как он смотрел раньше. Хотела обнять, прижаться, вернуть тот момент, когда она была для него самой важной. Но Майлз даже не шелохнулся – только чуть отодвинулся, ровно настолько, чтобы между ними снова появилась эта холодная, твёрдая дистанция. И когда она всё же попыталась прильнуть к нему, он мягко, но непреклонно отстранил её – не грубо, но так, что стало ясно: преграда не сдвинется. – Не надо, – спокойно сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в этом «не надо» не было ни злости, ни упрёка – только окончательность. – Всё, что между нами было, уже прожито. Не пытайся вернуть то, чего нет. Астрид отшатнулась, будто он её ударил. Её пальцы судорожно сжали ткань платья, а в глазах мелькнуло что‑то похожее на растерянность – будто она вдруг поняла, что все её уловки, все позы, все эти громкие шаги и обиженные взгляды тут не работают. С Майлзом это не работало. Он не играл. – Ты просто… – она запнулась, подбирая слово, которое могло бы его задеть, но ничего не шло на ум. – Ты просто сломаешь себе жизнь из‑за какой‑то девчонки! Майлз медленно поднялся с  лавочки – не торопясь, не повышая голоса, но в каждом его движении чувствовалась такая твёрдость, что Астрид невольно сделала шаг назад. – Я не ломаю, – тихо, но отчётливо произнёс он. – Я её наконец‑то строю. И не смей говорить о Тее так, будто она – пустяк. Для меня она не пустяк. Астрид хотела ещё что‑то сказать – снова крикнуть, снова попытаться пробить эту стену, но увидела в его глазах то, чего раньше не замечала: не равнодушие, а настоящую, глубокую решимость. И поняла, что спорить бесполезно.