Не потерять тебя

Тея подошла к шкафу с одеждой и распахнула обе створки – внутри всё было разложено по привычному порядку: футболки на одной полке, джинсы на другой, рубашки висели ровно, будто по линейке. Она на секунду замерла, вглядываясь в эту упорядоченность, словно искала в ней какую‑то подсказку, как сегодня нужно выглядеть – строго, небрежно, уверенно или просто спокойно. Потом достала оттуда голубые джинсы – мягкие, уже немного поношенные, зато идеально сидящие, такие, в которых можно и бежать, и стоять, и сидеть на лавочке хоть целый вечер, не думая о том, что что‑то давит. Рядом лёг чёрный топ – простой, без лишних деталей, но в нём она всегда чувствовала себя собранной, будто он как броня: не бросается в глаза, но держит. Сверху она прихватила белую рубашку – на случай, если ветер станет прохладнее или если ей захочется накинуть её на плечи, как лёгкий щит от всего лишнего. Она отошла от шкафа, поставила вещи на кровать и подошла к зеркалу. Волосы сегодня не хотелось оставлять распущенными – в них будто пряталось слишком много вчерашнего, слишком много запутанного. Поэтому она заплела себе две лёгкие косички – не тугие, не строгие, а такие, будто их заплели наспех, но с любовью: они легли по бокам, чуть касаясь плеч, и сразу сделали её лицо чуть мягче, чуть моложе, будто вернули капельку той беззаботности, которую она так редко позволяла себе в последнее время. Потом она накрасила ресницы – всего пару взмахов щёточкой, не для того, чтобы кто‑то заметил, а чтобы самой чувствовать: да, она постаралась. Не ради кого‑то, а ради себя. И напоследок пшикнулась любимыми духами – с запахом ирисок и ванили. Этот аромат был тёплым, уютным, почти домашним, и он будто говорил ей:  «Ты справишься. Всё будет хорошо». Тея положила телефон в задний карман джинсов – привычным, отработанным движением, так, чтобы он точно не выпал. А потом, сама не зная зачем, взяла с собой ключ от своего кабинета. Он лежал в ящике стола, маленький, тяжёлый, с чуть стёртыми зубцами, и она не могла объяснить, почему именно сегодня он вдруг показался ей важным. Может, потому что это был её уголок, её территория, куда никто не мог войти без её разрешения. А может, просто привычка – брать с собой то, что даёт ощущение опоры. Она не знала, зачем он ей сейчас, но всё равно положила его в передний карман, где он тихо звякнул, коснувшись пуговицы. И только тогда она вышла из комнаты. Дверь тихо щёлкнула за спиной, отрезая её от всех этих мыслей, от вчерашнего хаоса, от тревог, которые ещё утром цеплялись за неё, как колючки. В коридоре было тихо, пахло старым деревом и чуть‑чуть пылью, и этот запах вдруг напомнил ей, что она здесь живёт, что это её место, её город, её вечер. Она пошла туда, где договорилась встретиться с Майлзом. Шагала спокойно, не торопясь, но и не замедляясь, будто каждый шаг был маленьким обещанием: сегодня она будет говорить прямо, не прятаться, не сглаживать углы, но и не рушить всё одной фразой. Ветер слегка трепал косички, рубашка пока лежала на сгибе локтя, а запах ирисок и ванили тянулся за ней, как тихий след, который она оставляла за собой.  Тея уже почти подошла к назначенному месту – оставалось всего несколько шагов, каких‑то двадцать метров, может, даже меньше. И когда она увидела его спину – прямую, чуть наклонённую вперёд, будто он вслушивался в тишину вечера, – её сердце вдруг подпрыгнуло где‑то под горлом и забилось так быстро, что она даже остановилась на секунду, чтобы просто подышать. Она была очень рада, что видит его. Не просто рада – в груди будто что‑то щёлкнуло, встало на место, как деталь, которую она долго искала и наконец нашла. В этом силуэте было столько спокойствия, столько надёжности, что ей захотелось просто подойти, уткнуться ему между лопаток, вдохнуть этот его запах и сказать: «Я здесь. Всё нормально». Но потом, когда она сделала ещё шаг и чуть сдвинулась, чтобы обогнуть низкий куст сирени, она заметила ещё одну фигуру – рядом с Майлзом, чуть сбоку, в свете уличного фонаря. И тут всё внутри неё сжалось. Она напряглась, будто кто‑то дёрнул невидимую струну, натянув её до предела. Тея начала вглядываться, прищуриваясь, будто если смотреть внимательнее, то картинка изменится, станет другой, правильной. Но нет. Она увидела того, кого точно не ожидала увидеть.  Астрид.  В коротком платье, с распущенными волосами, с этой своей фирменной улыбкой – такой, будто весь мир создан для того, чтобы она в нём блистала. Тея смотрела на этот цирк и не верила своим глазам. Астрид что‑то говорила Майлзу, смеялась, наклонялась ближе, будто хотела, чтобы он слышал только её. А потом – Тея даже не успела додумать, не успела сказать себе «этого не может быть» – Астрид потянулась к нему, хотела обнять, прижаться, сделать этот жест таким естественным, будто они сто лет друг друга знают. Майлз не дал ей этого сделать – она заметила, как он чуть отстранился, как его плечи стали жёстче, как он качнул головой, будто хотел сказать: «Не надо». Но для Теи этот миг всё равно растянулся, как в замедленной съёмке: вот рука Астрид тянется, вот она замирает в воздухе, вот Майлз делает полшага назад. И в этот момент Тея просто застыла. Она стояла, смотрела, и в голове у неё крутилось только одно: «Что я тут делаю? Зачем я пришла? Может, я всё придумала?» Всё смешалось: её утренний разговор с Софой, их с Майлзом признания, его слова про «поговорим вечером» – всё это вдруг показалось ей каким‑то сном, который рассыпался от одного чужого смеха. С её рук упал телефон. Просто выскользнул, будто пальцы вдруг перестали слушаться, и глухо стукнулся о тротуар, чуть подпрыгнув. Этот звук был таким неуместным, таким резким в этом тёплом, тихом вечере, что Майлз тут же обернулся. Его взгляд метнулся по сторонам, нашёл её – и на секунду в его глазах мелькнуло облегчение, а потом – тревога. Тея, будто очнувшись от оцепенения, резко нагнулась, схватила телефон, прижала его к себе, как щит, и, не глядя больше ни на Майлза, ни на Астрид, повернулась и побежала.  Ноги сами несли её прочь, по знакомой улице, мимо фонарей, мимо витрин, мимо людей, которые оборачивались ей вслед, потому что она бежала так, будто за ней гнался сам страх. Ветер хлестал по косичкам, рубашка, которую она держала на сгибе локтя, выскользнула и осталась где‑то позади, но Тея даже не заметила. Она бежала, а в ушах стоял только один звук – тот самый глухой стук телефона о тротуар и этот чужой, звонкий смех Астрид, который никак не хотел затихать. Майлз увидел, как Тея, резко развернувшись, рванула прочь – её косички взметнулись и тут же легли на плечи, будто крылья, которые не успели раскрыться, а только рванули её вперёд. В ту же секунду что‑то внутри него щёлкнуло, как сработал внутренний предохранитель: не думать, не взвешивать, не подбирать слов – просто идти. Он сорвался с места, не бегом, нет, он не стал срываться на бег, потому что при его росте, при его размахе шага ему не нужно было спешить, чтобы догнать её: он мог спокойно, быстро, уверенно настигать её даже шагом, который для обычного человека был почти рысью. Астрид что‑то крикнула ему вслед – голос её был резким, звенящим, будто она пыталась вернуть его не словами, а самой интонацией, силой звука, привычным правом быть услышанной первой. Но Майлз её не слышал. Вернее, слышал, но звук этот был где‑то сбоку, на периферии, как шум ветра или далёкий гудок машины – он был, но не имел значения. Всё, что имело значение сейчас, было впереди: лёгкая фигура Теи, её торопливые, сбивчивые шаги, то, как она на бегу чуть не споткнулась о выступающий камень, но удержалась, схватившись за фонарный столб, оттолкнулась от него, будто он был последней точкой опоры, и снова побежала. Он шёл за ней быстро, но ровно, не теряя дыхания, не теряя головы. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, они как будто вбивались в асфальт, задавая ритм, по которому он должен был её догнать. Он не кричал её имени, не звал, не пытался перекричать город – он знал, что догонит. И знал, что они всё равно поговорят. В этом он был уверен так же твёрдо, как в том, что завтра взойдёт солнце. Не сегодня, так завтра, не здесь, так в другом месте, не спокойно, так сквозь слёзы и крики, но они поговорят. Потому что между ними было слишком много невысказанного, слишком много боли и слишком много правды, чтобы можно было просто разойтись, будто ничего не было. Тея забежала на базу – не через главный вход, где всегда дежурил охранник, а через боковой, тот, которым пользовались только свои, те, кто знал, где чуть отогнуть решётку, где нажать на панель, чтобы она тихо щёлкнула и пропустила. Она знала этот путь наизусть, знала каждую ступеньку, каждый выступ, каждую тень, которая падала на пол в это время суток. И она рванула по коридору, не оглядываясь, но чувствуя спиной, что он идёт следом.  Это чувство было почти физическим – как холод, который ползёт по спине, или как тепло, которое становится слишком сильным. Она чувствовала его шаги, его присутствие, его упорство, и от этого хотелось бежать ещё быстрее, хотя бежать было уже некуда. Она рванула на лестницу – не на лифт, нет, лифт был слишком медленным, слишком предсказуемым, а лестница была узкой, крутой, с витками, которые могли спрятать, могли дать лишнюю секунду, чтобы перевести дыхание, чтобы придумать, что сказать, когда он наконец догонит. Тея неслась вверх, перескакивая через ступеньки, цепляясь за перила, чувствуя, как ладони горят от трения, как дыхание рвётся из груди, как сердце колотится где‑то в горле, мешая даже просто сделать вдох. Майлз шёл следом. Он не торопился, не срывался на бег, но и не замедлялся. Его шаги гулко отдавались по бетонным ступеням, эхом разносились по лестничной клетке, и этот звук был для Теи как приговор: он не остановится, он не уйдёт, он будет идти за ней, пока она не встанет и не посмотрит ему в глаза. И она видела это, чувствовала это, знала это. Каждый раз, когда она бросала взгляд через плечо, она видела его: он был там, чуть ниже, но неумолимо приближался, его силуэт был чётким, тёмным, уверенным, и в этом было что‑то такое, что заставляло её сердце сжиматься не только от страха, но и от чего‑то ещё, чего она не хотела сейчас называть. Она добежала до своего этажа, выскочила в коридор и рванула не в свою комнату, где всё было мягким, уютным, где пахло её духами и старыми книгами, а в свой кабинет – в то место, где она чувствовала себя не девушкой, которую могут обидеть, а человеком, у которого есть дело, есть ответственность, есть право сказать «нет». Кабинет был её крепостью, её территорией, где она могла запереться, сесть за стол и делать вид, что весь остальной мир не существует. Тея влетела внутрь, тяжело дыша, с глазами, полными слёз, которые она не давала себе пролить, и уже хотела захлопнуть дверь и закрыть её на ключ – запереться, отгородиться, спрятать себя от всего, что сейчас происходило. Её пальцы судорожно сжимали связку ключей, искали нужный, тот, который щёлкнет и поставит между ними стену, такую, которую даже Майлз не сможет сломать. Она уже подняла руку, уже хотела вставить ключ в замочную скважину, уже почти повернула его, но ей не дали этого сделать. Сильные, уверенные руки перехватили её запястье – не грубо, не до боли, но так, что сопротивляться было бесполезно. Майлз шагнул вперёд, вырвал у неё ключи, и в этот момент в его движении не было ни злости, ни раздражения, а была только решимость: он не позволит ей спрятаться. Он сам закрыл дверь изнутри, повернул ключ, и этот щелчок прозвучал в тишине кабинета как гром – резкий, окончательный, такой, после которого нельзя сделать вид, что ничего не произошло. Тея рванулась вперёд, хотела оттолкнуть его, закричать, ударить, сделать хоть что‑то, чтобы сбросить с себя это напряжение, эту боль, этот страх, который вдруг прорвался наружу. И она закричала – не тихо, не шёпотом, а громко, отчаянно, так, как кричат, когда больше нет сил держать всё в себе: – Зачем?! – кричала она, и голос её срывался, дрожал, ломался на каждом слове. – Зачем ты давал мне ложную надежду?! Зачем делал вид, что я для тебя что‑то значу, если всё равно будешь проводить время с Астрид?! Я видела! Я всё видела! Она тянулась к тебе, смеялась, а ты… ты просто стоял и смотрел! Ты не прогнал её сразу! Ты не сказал ей «уходи»! Ты позволил ей быть рядом! Она билась в истерике, слёзы наконец‑то прорвались и потекли по щекам, она сжимала кулаки, разжимала их, снова сжимала, будто пыталась удержать себя, не дать себе рассыпаться на части. Её трясло, она задыхалась, слова вылетали из неё, как пули, беспорядочно, больно, без разбора, и в каждом из них была не только обида, но и страх – страх снова оказаться ненужной, страх снова поверить и снова разочароваться. Майлз не пытался её успокоить, не пытался обнять, не пытался заставить замолчать. Он просто стоял перед ней, держа ключи в руке, и смотрел на неё так, будто видел не истерику, не крики, а ту маленькую девочку, которая когда‑то боялась темноты и просила, чтобы кто‑нибудь посидел с ней, пока она не уснёт. В его взгляде не было раздражения, не было усталости, а была только твёрдая, спокойная уверенность: он выдержит всё это.  Он выслушает. Он не уйдёт. – Я не давал тебе ложной надежды, – тихо, но твёрдо сказал он, и его голос прозвучал в кабинете как что‑то очень надёжное, как опора, за которую можно схватиться, даже если не хочется. – И я не провожу время с Астрид. Я никогда не проводил с ней время так, как ты думаешь. Да, она подошла ко мне. Да, она пыталась что‑то из себя строить, пыталась вернуть то, чего уже нет. Но я не хотел этого. Я не хотел её слов, не хотел её прикосновений, не хотел ни секунды её внимания. И когда она потянулась ко мне, я отстранился. Ты это видела. Ты видела, как я сделал шаг назад. Тея замерла на секунду, будто эти слова ударили её не по лицу, а куда‑то глубже, туда, где пряталась её обида, и на мгновение всё внутри неё затихло. Она смотрела на него, глаза её были полны слёз, щёки пылали, а дыхание всё ещё было рваным, но в этом взгляде уже не было только боли – там появилось что‑то ещё: желание поверить, желание услышать правду, желание, чтобы всё было не так, как ей показалось. – Но ты не прогнал её, – прошептала она, и это уже не было обвинением, это была просто боль, которая искала выхода. – Ты не сказал ей уйти. Ты просто стоял. – Потому что я не трачу силы на то, что уже закончилось, – спокойно ответил он, шагнув чуть ближе, но не нарушая её пространства, не пытаясь сократить дистанцию, которую она сама выстроила. – Я не стал устраивать сцену, не стал кричать, не стал доказывать что‑то человеку, который не хочет слышать. Я просто дал понять, что между нами ничего нет. И всё это время я ждал тебя. Каждую минуту, пока она говорила, я смотрел на часы и думал: «Ещё немного. Скоро придёт Тея». Она снова всхлипнула, опустила голову, провела ладонью по лицу, стирая слёзы, и вдруг почувствовала, как усталость накрывает её волной, такой тяжёлой, что ей захотелось просто сесть и больше не двигаться. – Я устала бояться, – тихо сказала она, почти шёпотом, и эти слова прозвучали как самое честное признание, которое она могла сделать. – Я так устала бояться, что меня снова бросят, что я снова окажусь лишней. Майлз медленно подошёл к ней, не спеша, давая ей время отступить, если она захочет, но она не отступила. Он протянул руку, коснулся её плеча – лёгким, едва ощутимым прикосновением, как будто боялся, что если надавит чуть сильнее, она рассыплется. – Я не брошу, – тихо сказал он. – И не оставлю. Даже если ты будешь кричать, даже если будешь плакать, даже если будешь пытаться запереть дверь между нами. Я буду стоять по ту сторону и ждать, пока ты откроешь. Потому что ты для меня не надежда. Ты для меня – правда. И я не собираюсь с ней расставаться. Тея подняла на него глаза, в них всё ещё стояли слёзы, но в них уже не было той острой, режущей боли, а было что‑то другое – желание поверить, желание довериться, желание наконец‑то перестать бежать. Она медленно кивнула, будто проверяя, правда ли она готова это услышать, правда ли готова поверить. И тогда Майлз осторожно, бережно притянул её к себе, обнял, не крепко, не до хруста костей, а так, чтобы она чувствовала, что её держат, что её не отпустят. И Тея, постояв секунду, будто решая, можно ли ей сейчас позволить себе быть слабой, уткнулась ему в грудь, вдохнула его запах, почувствовала, как под ладонью бьётся его сердце – ровно, сильно, уверенно – и тихо, почти шёпотом, сказала: – Прости, что убежала. – Не надо извиняться, – прошептал он, касаясь губами её волос. – Ты имеешь право бояться. Но теперь тебе не нужно делать это одной. Они стояли так несколько минут, слушая, как выравнивается её дыхание, как затихает дрожь в её теле, как мир за пределами кабинета снова становится просто фоном, а не угрозой. И в этот момент Тея поняла: возможно, впервые за долгое время, она действительно была там, где должна быть. – Майлз, я хочу знать правду. Расскажи, почему ты тогда сказал, что нам нужно расстаться, – голос Теи дрожал, будто каждое слово приходилось выталкивать из груди силой. Майлз медленно отпустил объятия, будто не хотел разрывать эту хрупкую связь даже на секунду, но всё же отошёл в сторону. Он чуть ухмыльнулся – не насмешливо, а так, словно ему вдруг вспомнилось что‑то одновременно горькое и до боли знакомое. – Садись. Всё равно ведь не отцепишься, – произнёс он с лёгкой усмешкой, в которой не было ни раздражения, ни желания уколоть.  Просто констатация факта: если Тея что‑то решила узнать, она не отступит, пока не услышит всё до конца. Тея не села за свой рабочий стол – туда, где лежали аккуратные стопки бумаг, где всё было расставлено по местам, где она пряталась за делами, когда не хотела чувствовать. Вместо этого она опустилась на жёсткую парту у стены – на ту самую, на которой когда‑то, ещё в первые месяцы на базе, они с Софой сидели, болтали ногами и строили планы, которые казались тогда грандиозными и абсолютно выполнимыми. Парта была низкой, неудобной, но сейчас в этой неудобности было что‑то правильное: она не давала расслабиться, заставляла сидеть прямо, смотреть в глаза правде. Майлз, напротив, сел на её место – за стол, откинувшись на спинку стула так, что тот чуть скрипнул. Он положил локти на столешницу, сцепил пальцы и посмотрел на неё. И этот взгляд… он был таким же, каким смотрел на неё пять лет назад: прямым, тяжёлым, будто сквозь него можно было увидеть всё, что он пережил, и всё, что пытался скрыть. У Теи по спине пробежали мурашки – не от холода, не от страха, а от этого узнавания. Будто время на мгновение схлопнулось, и между ними снова не было этих пяти лет, этих ран, этих решений, которые они принимали в одиночку. Он молчал. И в этом молчании было столько напряжения, что воздух в кабинете будто стал гуще. Тея чувствовала: он ждёт. Ждёт, чтобы она попросила ещё раз, чтобы показала, насколько ей это важно, чтобы доказала, что готова услышать то, что может сломать её. – Майлз, я правда хочу знать правду, – сказала она чуть громче, голос уже не дрожал так сильно, но в нём всё ещё звенела эта тонкая, натянутая струна. – Тея, – процедил он, будто её имя было для него одновременно и болью, и якорем. – Пожалуйста, – прошептала она, и в этом «пожалуйста» было всё: и гордость, которую она пыталась удержать, и страх перед тем, что услышит, и отчаянная надежда, что всё окажется не так страшно, как ей кажется. Майлз выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и начал говорить: – Пять лет назад Джейк Салли был готов пойти на всё, чтобы убить меня – или хотя бы ранить так, чтобы я больше никогда не встал. Ты же знаешь, сколько у меня было с ним перепалок, сколько раз мы сходились в драке, будто сама судьба сталкивала нас лбами. А ты всегда была против. Ты была за мир. Ненавидела Ардмор, которая шла по головам, чтобы добиться своей цели, и каждый раз, когда я собирался снова пойти на конфликт, ты смотрела на меня так, будто я предавал всё, во что ты верила. Он на секунду прикрыл глаза, будто пытаясь прогнать оттуда картинки прошлого, но они всё равно стояли перед ним, яркие и безжалостные. – Однажды я встретил Джейка наедине. Мы в очередной раз подрались. Ты тогда была ещё человеком. Маленькой двадцатилетней девочкой, которая только-только начинала делать первые открытия на RDA, а я уже был рекомбинантом. Боже, как это было давно… Казалось, что весь мир умещается в одном дне, и каждый день нужно было выживать.Потом началась война. Ты шла со мной в самый огонь – прямо на Салли и его семейку. Я помню, как ты разозлилась, когда я задел Ло’ака. Ты тогда так на меня напустилась, ворчала, будто я не опытный боец, а мальчишка, который не умеет держать себя в руках. А потом… потом, когда мы уже почти победили, тебе прямо на моих глазах прилетела стрела На’ви – прямо в грудь. Майлз замолчал, и в этой тишине было столько боли, что Тея невольно подалась вперёд, будто хотела забрать хоть каплю этого груза себе. – Я думал, что сойду с ума, Тея. Думал, всё кончено. Я пытался сделать всё возможное, но время утекало сквозь пальцы, как вода. И тогда было принято решение сделать из тебя рекомбинанта. В тот же день я полетел к Джейку, чтобы его убить. Я почти это сделал. Почти. Но его девушка, Нейтири, мне помешала. Потом меня спасли Лайл и Жница. А напоследок Джейк крикнул мне: «Если хочешь, чтобы твоя Тея была жива – брось её. Иначе я убью её снова». Тея слушала и не верила своим ушам. История звучала как чужой кошмар, как сценарий к фильму, который она точно не хотела смотреть, но не могла отвести взгляд. Она порывалась его перебить, хотела вставить хоть слово, спросить, уточнить, закричать, что это невозможно, что такого не могло быть, но Майлз не давал ей такой возможности. Он просто продолжал говорить, спокойно, ровно, будто выговаривал давно затверженный урок, который всё равно каждый раз ранил, как в первый. Из её глаз катились слёзы – тихо, без всхлипов, просто катились по щекам, оставляя на коже холодные дорожки. Она не вытирала их. Не могла. Руки будто налились свинцом, а в груди всё сжалось так, что было трудно дышать. Когда Майлз наконец замолчал, в кабинете повисла тишина – тяжёлая, густая, наполненная всем тем, что они не сказали друг другу за эти пять лет. Тея подняла на него глаза, полные слёз, и прошептала: – Ты поэтому сказал, что нам нужно расстаться? Чтобы защитить меня? Майлз кивнул, не пытаясь ничего приукрасить, не пытаясь найти более мягкие слова. – Да. Я думал, что если я буду держаться от тебя подальше, если сделаю вид, что между нами ничего нет, Джейк перестанет видеть в тебе рычаг давления. Я хотел, чтобы ты была в безопасности. Даже если ради этого мне пришлось бы стать для тебя врагом. Тея закрыла лицо руками, и только теперь из груди вырвался тихий, сдавленный всхлип. Она пыталась собрать мысли, но они рассыпались, как сухие листья на ветру. Столько лет она думала, что это она что‑то сделала не так, что это она оказалась недостаточно хорошей, недостаточно сильной, недостаточно нужной. А всё это время он просто пытался её спасти. Майлз встал из‑за стола, подошёл к ней и опустился на корточки рядом с партой, чтобы их глаза были на одном уровне. Он не пытался её обнять – понимал, что сейчас ей нужно пространство, чтобы переварить услышанное. – Прости, что не сказал раньше, – тихо произнёс он. – Я думал, так будет лучше. Думал, что если ты не будешь знать всей правды, то сможешь жить спокойно. Тея опустила руки и посмотрела на него. В её взгляде смешивались боль, облегчение и что‑то ещё – то, что появляется, когда после долгих лет блуждания в темноте наконец видишь дорогу. – Лучше бы ты сказал правду, – прошептала она. – Лучше бы я знала, что ты не бросил меня, а просто пытался защитить.  Майлз протянул руку и осторожно  коснулся её ладони – лёгким, едва ощутимым прикосновением, будто боялся, что она отдёрнет руку. – Теперь ты знаешь, – сказал он. – И я больше ничего не буду от тебя скрывать. Обещаю. Она сжала его пальцы, вцепилась в них, как в спасательный круг, и впервые за вечер почувствовала, как внутри начинает понемногу таять тот ледяной ком, который сковывал её столько лет. – Спасибо, что рассказал, – тихо сказала она. – Даже если это было больно слышать. Они сидели так несколько минут – просто держались за руки, позволяя тишине смывать остатки боли, позволяя правде занять своё место. И в этот момент Тея поняла: теперь у них есть шанс не просто начать всё заново, а построить что‑то настоящее – без секретов, без недоговорённостей, без страха потерять друг друга снова. Тея резко поддалась вперед и Майлз последовал за ней.  Тея зарылась пальцами в его волосы, выгнув спину так, что грудь сама собой подалась навстречу его губам. Майлз скользнул языком по её ключице, спускаясь ниже, к кружеву лифчика, пока его руки уже расстёгивали застёжку – и чёрная ткань упала на пол, обнажив её. –Боже, Майлз…– простонала она ему в рот, когда он сжал ладонью её грудь, большим пальцем проведя по затвердевшему соску, и она выгнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она рванула пряжку его ремня, стягивая брюки вместе с боксерами вниз. Её пальцы уже обхватили его член – горячий, твёрдый, пульсирующий в её руке. Майлз выдохнул сквозь зубы, когда она провела большим пальцем по головке, собирая выступившую смазку, и он ответил тем же – стянул с неё джинсы и кружевные трусики одним движением, влажные, пропитанные её желанием. Она легла на прохладную поверхность парты, и Майлз навис над ней, заслоняя свет. Его пальцы скользнули вниз – сначала один, проникая внутрь, и она ахнула, хватая ртом воздух. Второй палец вошёл следом, растягивая её, и она вцепилась в его плечо, царапая кожу. Третий – и она закричала, выгибаясь дугой, чувствуя, как стены её лона сжимаются вокруг его пальцев.  –Пожалуйста, Майлз, я хочу больше… я хочу тебя…– её голос сорвался на хриплый шёпот. Но он резко вынул пальцы, и она застонала от потери. И тут же его большой палец нашёл её клитор – влажный, набухший, и начал массировать круговыми движениями.  Тея перестала его целовать, запрокинув голову назад, широко открыв рот в беззвучном крике. Каждое движение его пальца отдавалось в ней электрическим разрядом. –Да… да… не останавливайся!– стонала она, и волны оргазма накрыли её, заставляя бедра содрогаться, а тело выгибаться навстречу его руке. Она ещё не успела прийти в себя, как он вошёл в неё – одним резким, властным толчком, заполняя её до предела. Каждый его толчок был глубоким, ритмичным, и она уперлась руками в его грудь, подаваясь бёдрами в такт его движениям. Их тела двигались в едином ритме – грубо, но не больно, напротив, каждый толчок посылал волны наслаждения по её телу.  –Сильнее… да… вот так…– шептала она, кусая губы. Второй оргазм накрыл её внезапно – яркий, мощный, заставивший её выгнуться и закричать, и она почувствовала, как он кончил вместе с ней, глубоко внутри, пульсируя в такт её сокращениям. Он накрыл её рот поцелуем – глубоким, влажным, полным вкуса их общего экстаза. А затем вышел из неё, изливаясь тёплыми струями на её живот, и она чувствовала, как капли стекают по её коже, смешиваясь с её собственным потом. Их дыхание смешалось в тишине кабинета, где единственным свидетелем была пыль, танцующая в лучах закатного солнца. – Майлз. – произнесла она на полу выдохе. – Ммм,– он томно простонал, спрашивая что случилось. – Я… я люблю тебя,– она прошептала все также на полу выдохе. – И я тебя, принцесса.