Не потерять тебя

Вечеринка шла уже часа три, если не больше – время тут вообще потеряло всякий смысл. В какой‑то момент Лайл вдруг вскинул руку и заорал во всю глотку: – В стаканчики с водкой! – ДА! – тут же подхватила Жница, будто только этого сигнала и ждала, и хлопнула ладонью по столу так, что посуда подпрыгнула. Официанты, уже привыкшие к тому, что на базе в праздничные вечера законы физики и приличий слегка гнутся, молча понесли подносы со стаканчиками – небольшими, крепкими, как раз чтобы не расплескать на резком движении. Софа, сияющая, раскрасневшаяся, тут же вскочила на невысокий стул – не для пафоса, а просто чтобы её было видно в этом галдящем зале – и принялась объяснять правила: – Всё просто! Двое встают друг напротив друга по разные стороны стола. Кидаете мячики – обычные, мягкие, не бойтесь, никого не зашибёте. Если мячик попал в стаканчик – тот, напротив чьего стаканчика он упал, выпивает. По очереди, без спешки, но и без жалости! Зал взорвался одобрительными криками, свистом и смехом. Кто‑то уже тянулся за мячиками, кто‑то спорил, кто с кем будет играть, а кто‑то просто радовался, что теперь можно легально превратить веселье в соревнование. Первые две партии прошли бурно: курсанты против рекомбинантов, офицеры против поваров – и каждый проигрыш сопровождался хохотом, подбадриваниями и иногда драматичными стонами: «Нет, только не это, я же завтра на дежурстве!» А потом Жница, сверкая глазами и постукивая пальцем по столу, ткнула в Тею: – Ты. Со мной. Сейчас. Тея на секунду замерла – будто пыталась вспомнить, умеет ли она вообще кидать мячики, – а потом тряхнула головой и шагнула вперёд: – Ладно. Но если я проиграю, ты всё‑таки идёшь вместо меня на урок. Жница расхохоталась: – Договорились! Но ты не  проиграешь. Ты у нас упорная. Они встали друг напротив друга. Мячики оказались неожиданно тяжёлыми в ладони, будто специально сделанными для того, чтобы сбивать прицел. Первая пара бросков прошла мимо – мячики весело подпрыгнули по столу и укатились в сторону. Зал загудел, кто‑то начал скандировать: «Бро‑сай! Бро‑сай!» Потом Тея попала – не в стакан, но рядом, так близко, что Жница театрально отшатнулась: – Ещё чуть‑чуть – и я бы уже пила! А в следующем раунде Жница  всё‑таки загнала мячик прямо в стаканчик напротив Теи. Тея вздохнула, подняла стаканчик, посмотрела на него с лёгким подозрением, будто он мог ей что‑то ответить, и одним движением выпила. – Ну как? – тут же спросила Жница, уже занося руку для следующего броска. – Как огонь, – хрипловато ответила Тея, и зал снова взорвался смехом. Они играли ещё несколько раундов – то одна попадала, то другая. С каждым броском смех становился громче, движения – чуть менее точными, а взгляды – чуть более блестящими. И да, они обе много выпили: не до того состояния, когда мир плывёт, а до того, когда весь мир становится ярче, смешнее и будто чуточку ближе. В какой‑то момент Тея поймала себя на том, что смеётся над чем‑то, чего даже не помнит, а Жница обнимает её за плечи и кричит на весь зал: – Она моя сестра по оружию! По мячикам! По водке! Тея только качала головой, вытирая слёзы от смеха, и чувствовала, как внутри всё светится – не от алкоголя, а от этого странного, но такого нужного чувства: она здесь, она среди своих, и сегодня можно не быть идеальной. А потом, когда обе уже чуть запыхались и мячики начали падать куда угодно, только не туда, куда целились, Жница хлопнула Тею по плечу и рявкнула: – Хватит! Теперь профессионалы! Лайл! Майлз! Выходите! Лайл, всё ещё сияющий после помолвки, шагнул вперёд с широкой ухмылкой: – Ну, полковник, покажем им, как это делается по‑взрослому! Майлз, до этого державшийся чуть в стороне, медленно кивнул – не так, будто его уговорили, а так, будто он сам решил, что пришло его время. Он подошёл к столу, встал напротив Лайла, взял мячик, взвесил его в ладони – и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что даже шум в зале будто чуть стих. – Готов? – спросил Лайл, прищурившись. – Всегда, – спокойно ответил Майлз. И они начали. Броски у них были совсем другими – не весёлыми и небрежными, как у девушек, а чёткими, выверенными, будто они и тут не могли позволить себе расслабиться. Лайл кидал с азартом, с широкой улыбкой, иногда нарочно делая вид, что промахивается, а потом вдруг попадал с такой точностью, что зал взрывался аплодисментами. Майлз же кидал спокойно, почти без эмоций, но каждый его бросок будто знал, куда летит. Когда мячик Лайла попал в стаканчик Майлза, полковник даже не поморщился – просто поднял стаканчик, посмотрел на него секунду, будто оценивая, и выпил так же спокойно, как если бы это был стакан воды. – Серьёзно? – хохотал Лайл. – Ты даже не моргнул! – Не вижу смысла, – чуть приподняв уголок губ, ответил Майлз. – Если уж пить – то без драм. Зал хохотал, кричал, подначивал, а Тея стояла чуть в стороне, наблюдая за этим состязанием – и вдруг поймала на себе взгляд Майлза. На долю секунды он задержался на ней, будто проверяя: «Ты в порядке? Тебе весело?» – и она едва заметно кивнула, улыбаясь. И в этот момент она вдруг поняла: неважно, сколько стаканчиков опустело, неважно, сколько мячиков покатилось по столу. Главное – что все они здесь. Что Софа светится от счастья, что Лайл наконец перестал прятать свои чувства, что Жница снова устроила хаос, который почему‑то всех только объединил. И что Майлз, при всей своей строгости, тоже умеет быть частью этого безумия. Музыка снова стала громче, кто‑то потянул Тею танцевать, кто‑то кричал тосты, а Жница уже придумывала новое правило: «Теперь играем на желания!» – и от этой идеи зал снова взорвался криками. Но Тея на секунду остановилась, глубоко вдохнула этот воздух – пахнущий алкоголем, цветами, металлом и счастьем – и улыбнулась. Сегодня был хороший вечер. Очень хороший. Тея уже хотела сделать шаг в сторону подруг – туда, где Лили и Жница, размахивая руками, спорили, кто громче крикнет поздравление, – как вдруг кто‑то резко схватил её за запястье. Хватка была не грубая, но настойчивая, не дававшая просто выдернуть руку и пойти дальше. Она повернулась, чуть пошатываясь – алкоголь в крови сделал своё дело: тело будто стало тяжелее, движения – чуть менее послушными, а пол под ногами на секунду будто качнулся, как палуба корабля в шторм. Она оперлась о стену, чтобы удержать равновесие, и подняла глаза. Перед ней стоял тот, кого она уж точно не ожидала увидеть здесь, на этом празднике, среди своих. Диего. Он стоял, слегка покачиваясь, в белой рубашке, на которой тут и там виднелись пятна – в том числе ярко‑красная помада, будто кто‑то прижался к нему губами и не стал стирать след. Штаны были мятые, местами грязные, будто он уже успел где‑то присесть не туда, а может, и упасть. Вид у него был такой, словно его уже стошнило где‑то в углу, и он, отряхнувшись, решил, что теперь самое время найти кого‑то, с кем можно поговорить. – Красивая, – снова протянул он, чуть наклоняясь к ней, и от него пахло алкоголем, дешёвым одеколоном и чем‑то кислым, от чего у Теи на секунду свело желудок. – Ты такая… особенная. Я тебя искал. Тея оперлась плечом о стену, выпрямилась, насколько позволяло лёгкое головокружение, и посмотрела на него холодно, почти равнодушно: – Чего хотел? – голос прозвучал ровно, без крика, но в нём было столько льда, что даже пьяный Диего должен был почувствовать. Он снова потянулся к её руке, будто хотел снова схватить, прижать к себе, доказать, что она ему не чужая. Тея уже занесла было руку, чтобы дать ему резкий, отрезвляющий толчок – или даже удар, если понадобится, – но краем глаза вдруг заметила Майлза. Полковник стоял чуть в стороне, и его взгляд был прикован к Диего. Не к ней – к нему. И в этом взгляде было столько ненависти, столько холодной, почти осязаемой ярости, что Тея физически почувствовала, как воздух между ними становится тяжёлым. Это была не просто неприязнь – это было обещание: «Ещё шаг – и ты не дойдёшь до двери». И тут же, не поворачивая головы, Тея заметила Астрид – та сидела у Майлза на коленях, непринуждённо, по‑хозяйски, болтая ногой и будто не замечая всей этой сцены. Но в её глазах читалось любопытство: она наблюдала за Теей, ждала, как та поступит. И вдруг Тея поняла: если она сейчас оттолкнёт Диего, ударит его, закричит – это станет конфликтом. А конфликт здесь, сейчас, на празднике у Софы и Лайла, был последним, что ей хотелось. К тому же этот взгляд Майлза… он будто требовал от неё не слабости, не паники, а силы. Поэтому она не стала убирать руку. Наоборот – расправила плечи, чуть приподняла подбородок и, глядя прямо в мутные, пьяные глаза Диего, спокойно сказала: – Говори. Но быстро. У меня тут праздник. А потом, словно случайно, чуть повернулась – так, чтобы он видел её наряд, её осанку, всю эту собранную, холодную красоту, которая сейчас была не приглашением, а барьером.  Она показывала ему своё тело – не чтобы соблазнить, а чтобы обозначить дистанцию: «Ты можешь смотреть. Но не смей трогать». Диего, не понимая этого подтекста, снова что‑то забормотал – пьяный бред про то, как он скучал, как всё было неправильно, как он хотел всё исправить. Он наклонялся ближе, пытался поймать её взгляд, но Тея смотрела поверх его плеча, туда, где стоял Майлз. Их взгляды встретились – на долю секунды. И в этом мгновении было больше слов, чем во всём бормотании Диего. Майлз чуть кивнул – не одобрительно, не радостно, а так, будто говорил: «Я вижу. Я здесь. Если понадобится – я сделаю шаг». Тея чуть заметно выдохнула – не от облегчения, а от того, что почувствовала эту немую поддержку.  И продолжила слушать пьяный монолог Диего, кивая там, где нужно, вставляя короткие, ничего не значащие фразы, пока он сам не выдохся, пока его слова не стали тише, медленнее, пока он не понял, что его не слушают по‑настоящему. Наконец он замолчал, посмотрел на неё, будто впервые увидел, и вдруг неловко попятился, поправляя рубашку: – Ладно… я… пойду. Прости, что помешал. – Иди, – спокойно сказала Тея. – И лучше найди раковину. Тебе надо умыться. Он кивнул, ещё раз неловко махнул рукой и побрёл прочь, покачиваясь и чуть задевая стулья. Как только он отошёл, напряжение, которое Тея держала в плечах, немного ослабло. Она опустила голову, на секунду закрыла глаза, собираясь с мыслями, а потом снова подняла взгляд – прямо на Майлза. Он всё ещё смотрел на неё. Только теперь в его взгляде не было ненависти – только вопрос: «Ты в порядке?» Тея едва заметно кивнула. А Астрид, будто ничего и не произошло, потянулась, зевнула и сказала, не сходя с его колен: – Ну что, полковник, может, теперь потанцуем? Раз уж тут такое веселье… Майлз не ответил. Он не сводил глаз с Теи. И в этот момент к ней подбежала Лили, схватила за руку, потянула к центру зала: – Ты где пропадала?! Жница придумала игру на желания! Ты обязана сыграть! Тея позволила утянуть себя, но прежде чем окончательно раствориться в шуме и смехе, она ещё раз, на долю секунды, обернулась – и поймала этот взгляд Майлза. И поняла: он всё ещё здесь. Он всё ещё смотрит. Тея подошла к столу вместе с Лили и опустилась на стул, будто ноги наконец‑то признали, что устали держать её в этом бесконечном вихре вечера. Лили тут же плюхнулась рядом, чуть толкнув её плечом – не грубо, а по‑свойски, мол, «я тут, всё нормально». Софа, сидевшая напротив, едва заметно кивнула в сторону Майлза. Тея проследила за её взглядом и увидела полковника: он смотрел не на неё, не на стол, а куда‑то в сторону танцпола – туда, где Диего, покачиваясь, выводил какие‑то нелепые танцы, будто пытался доказать всему залу, что он всё ещё в игре. В его движениях не было ни ритма, ни смысла – только пьяная упрямство. А в следующий миг Астрид, заметив, что Тея смотрит на них, легко, по‑кошачьи, потянулась и чмокнула Майлза в щёку – нарочно, так, чтобы это точно увидели. На её губах играла лёгкая, чуть насмешливая улыбка, будто она проверяла, кто и как на это отреагирует. Тея почувствовала, как внутри что‑то неприятно дёрнулось – острое, колючее, такое, что хочется тут же его заглушить. Это была ревность – настоящая, жгучая, и она вспыхнула у неё на лице так явно, что скрыть её не получилось. Лили, сидевшая рядом, мгновенно это заметила – её глаза расширились на долю секунды, потом она чуть нахмурилась, будто хотела что‑то сказать, но прикусила язык. Софа, Лайл и Жница тоже на секунду замерли, перехватив этот взгляд, и в воздухе повисло неловкое, звенящее молчание – совсем не то, что должно быть на весёлой вечеринке. Не в силах вынести это молчание и эти взгляды, Тея резко схватила рюмку с крепкой водкой – ту, что кто‑то оставил на краю стола, будто специально для такого момента. И выпила её залпом, не думая, не считая, просто чтобы заполнить эту пустоту внутри чем‑то горячим и резким. Жидкость обожгла горло – жёстко, беспощадно, словно крошечный огонь, который прокатился по пищеводу и осел в груди тяжёлым, густым теплом. На глазах выступили слёзы, дыхание на секунду сбилось, и Тея скривилась так сильно, что даже Лили не выдержала – тут же сунула ей в рот солёный огурец, будто это было единственное лекарство от всего на свете. – Держи! – выпалила она. – Это спасает от всего: от грусти, от злости, от дурацких полковников! Тея вцепилась зубами в огурец, хрустнула им, и этот простой, земной звук будто вернул её обратно в реальность. Она выдохнула, помотала головой, прогоняя остатки жжения, и попыталась улыбнуться – криво, но искренне: – Спасибо. В этот момент Майлз поднялся с кресла – спокойно, без спешки, но так, что все вокруг невольно обратили на него внимание. Астрид тут же встала вместе с ним, будто они были единым целым, и, чуть покачиваясь на каблуках, пошла рядом. Они подошли к столу и сели – Майлз напротив Теи, Астрид рядом с ним, так, будто ничего особенного не произошло, будто этот поцелуй в щёку был просто шуткой, пустяком, о котором и вспоминать не стоит. Жница, наблюдавшая за всем этим, вдруг хлопнула ладонью по столу, будто приняла какое‑то важное решение: – Так, стоп. Водки почти нет. А у нас игра на желания! Это вообще не дело! И, не дожидаясь ничьих возражений, она сорвалась с места и побежала на кухню – так стремительно, будто от скорости зависело, удастся ли спасти этот вечер. Её силуэт мелькнул в дверях и исчез, оставив за собой только эхо торопливых шагов и лёгкий сквозняк. За столом снова стало шумно – Софа рассмеялась, прикрывая рот ладонью, Лайл что‑то тихо сказал ей на ухо, и она снова рассмеялась, уже громче, будто пыталась смыть ту неловкость, что повисла минуту назад. Лили всё ещё держала Тею за руку – не сильно, просто касаясь пальцами, чтобы напомнить: «Я тут. Ты не одна». А Тея сидела, смотрела на Майлза – прямо, не отводя взгляда, – и чувствовала, как жжение от водки медленно сменяется чем‑то другим. Не спокойствием, нет. Но и не паникой. Скорее, свобода. Она не собиралась прятаться, не собиралась делать вид, что ей всё равно. Пусть видят. Пусть знают. Майлз поймал её взгляд – на секунду задержался, будто хотел что‑то прочитать в её глазах, понять, что она сейчас чувствует. И в его лице мелькнуло что‑то новое – не раздражение, не холодность, а будто… уважение. Будто он видел эту её упрямую, гордую стойкость и признавал её. И в этот момент из кухни с грохотом вылетела Жница, размахивая бутылкой: – Есть! Я её спасла! Теперь можем играть! Кто первый? Зал снова наполнился смехом, криками, топотом ног. Кто‑то потянулся за стаканами, кто‑то хлопал Жницу по плечу, кто‑то уже выкрикивал желания – нелепые, смешные, дерзкие. Лили повернулась к Тее, подмигнула: – Ну что? Готова к первому желанию? Или сначала ещё один огурец? Тея рассмеялась – искренне, до слёз, и на этот раз смех был настоящим лекарством. – Сначала огурец, – сказала она, вытирая глаза. – А потом… посмотрим. Все расселись за столом по кругу – кто на стульях, кто прямо на краю столешницы, кто вообще пристроился на подлокотниках, лишь бы быть частью этого безумия. Жница торжественно подняла бутылку – не как трофей, а как скипетр, символ власти над желаниями – и объявила: – Играем по очереди. Без жалости. Без пощады. И главное – без отговорок! Лайл, сияющий, будто сам вечер был его личной победой, первым поднял руку, ухмыльнулся во весь рот и ткнул пальцем в сторону Майлза: – Моё желание! Полковник должен станцевать танго. Прямо по середине бара. Чтобы все видели! На секунду в зале повисла тишина. Не та, что бывает перед грозой, а та, что случается, когда кто‑то сказал что‑то настолько дерзкое, что даже воздух замирает, чтобы послушать, что будет дальше. Все замерли в ожидании, глядя то на Лайла, то на Майлза, будто боялись моргнуть и пропустить самое главное. Майлз окинул Лайла таким взглядом, что у того, наверное, на долю секунды промелькнула мысль: «А не переборщил ли я?» В этом взгляде было всё: и злость, и усталость от этой вечной игры, и лёгкое раздражение, и – где‑то глубоко – едва заметное веселье, которое он ни за что не позволил бы себе показать.  Он не сказал ни слова. Просто подошёл к Лайлу, спокойно, без размаха, и дал ему лёгкий, но ощутимый подзатыльник – такой, каким старшие одёргивают слишком разошедшихся младших. – Ты в своём уме? – тихо, но так, что услышали все, спросил он. – Танго? В этом баре? Лайл потёр затылок, но даже не подумал обидеться – наоборот, расплылся в улыбке: – Ну а что? Ты же у нас строгий, собранный… а вдруг внутри – страсть и драма? Майлз на секунду закатил глаза – будто небеса должны были его спасти от этой компании, – а потом, к всеобщему изумлению, вдруг резко шагнул вперёд, вскинул руку, будто в ней была невидимая партнёрша, и сделал несколько чётких, резких движений – не танго в чистом виде, а его гротескную, военную версию: шаг вперёд, поворот, резкий взмах рукой, будто он не танцует, а отдаёт приказы. Он кружился прямо над головой у Лайла – не касаясь его, но настолько близко, что тот инстинктивно пригнулся, прикрывая голову. Зал взорвался от смеха. Кто‑то хохотал до слёз, кто‑то хлопал по коленям, кто‑то кричал: «Ещё! Ещё!», а Жница вообще упала на стол, смеясь так, что из глаз катились слёзы: – Это лучшее танго, которое я видела в жизни! Даже Астрид, сидевшая рядом, не выдержала и расхохоталась, прикрывая рот ладонью: – Полковник, вы меня поражаете! Майлз остановился, чуть наклонил голову, будто принимая аплодисменты как должное, и спокойно вернулся на своё место. – Доволен? – бросил он Лайлу. – Более чем, – выдохнул тот, всё ещё смеясь. – Это было… эпично. Теперь очередь была за Майлзом. Он обвёл взглядом стол, будто выбирая жертву – не со злобой, а с тем самым спокойствием, которое бывает у человека, который знает, что его слово тут закон. Его взгляд остановился на Лили. – Моё желание, – медленно, чётко произнёс он, – чтобы Лили просидела весь вечер в этих дурацких очках Лайла. Лайл тут же подскочил, будто его ударило током: – Эй! Это не дурацкие! Это… стильные! Они мне идут! – Вот именно, – невозмутимо ответил Майлз. – Пусть Лили докажет, что они стильные. Лили, услышав это, тут же вскочила, глаза её загорелись азартом: – Да легко! Я в них буду самой крутой в баре! – Не‑не‑не, стой! – Лайл пытался схватить её за руку, но она уже метнулась к нему, ловко увернулась и, прежде чем он успел среагировать, сдёрнула с него очки – те самые, с толстыми стёклами и массивной оправой, которые он обожал и которые все втайне считали нелепыми. – Отдай! – хохоча, кричал Лайл, пытаясь поймать её, но Лили уже отскочила, надела очки, поправила их на носу и сделала серьёзное лицо, будто это был самый важный аксессуар в её жизни. – Ну как? – спросила она, поворачиваясь к столу. – Я выгляжу как гений? Как тайный агент? Как… кто‑то очень важный? Софа прыснула, прикрывая рот рукой: – Ты выглядишь так, будто только что сбежала из лаборатории! Лили театрально вздохнула: – Значит, стиль «учёный в бегах».  Принимаю. Лайл всё ещё ворчал, но в его глазах не было настоящей обиды – только веселье и лёгкое возмущение, которое быстро сменялось смехом: – Ладно, ладно… Но если кто‑то скажет, что я их носил, я буду всё отрицать. Жница, довольная, хлопнула в ладоши: – Отлично! Теперь у нас есть официальный талисман вечера! Лили в очках – символ нашей гениальности и безумия! Тея, наблюдая за этой суетой,  наконец‑то почувствовала, как напряжение, сковывавшее её плечи, потихоньку отпускает. Она смотрела на подруг, на Лайла, на Майлза – на всех этих людей, которые сегодня стали чем‑то большим, чем просто знакомыми, – и улыбалась. Не широко, не на показ, а тихо, для себя. Музыка снова заиграла – не громко, не навязчиво, а так, будто подстраивалась под этот смех, под эти голоса, под это ощущение, что сегодня всё возможно. Кто‑то потянулся за новой порцией напитков, кто‑то уже выкрикивал следующее желание, а Лили, всё ещё в очках Лайла, наклонилась к Тее и прошептала: – Знаешь, что самое лучшее в этом вечере? – Что? – улыбнулась Тея. – Что мы здесь. Все вместе. И даже если завтра будет стыдно – сегодня нам абсолютно всё равно. Тея кивнула, чувствуя, как внутри разливается тёплое, спокойное чувство – не от алкоголя, не от шума, а от того, что рядом были свои. Те, кто не даст упасть, кто подставит плечо, кто ради шутки заставит полковника танцевать танго и кто будет гордо носить чужие нелепые очки, потому что так веселее. А где‑то в стороне Майлз поймал её взгляд – не на секунду, не мимоходом, а так, будто хотел что‑то сказать, но не находил слов. Наконец очередь дошла до Жницы. Софа, не дожидаясь, пока та сама что‑нибудь придумает, вскочила со своего места, упёрла руки в бока и громко, так, что её услышали даже у барной стойки, выкрикнула: – Жница! Моё желание: оближи какой‑нибудь предмет – и сделай это очень горячо. И простони. Так, чтобы мурашки побежали. Жница будто весь вечер только этого и ждала. Она резко подскочила со стула, так, что тот чуть не опрокинулся, и вдруг, словно из воздуха, выудила откуда‑то большой металлический половник – тот самый, которым повариха обычно грозилась «накормить особо наглых». – Вот он! – провозгласила Жница, высоко подняв половник, чтобы все его как следует разглядели. Потом покрутила его в руках, будто оценивая, насколько он достоин такой чести, и, прищурившись, поднесла к губам. А дальше она высунула язык и медленно, нарочито театрально облизала блестящую поверхность половника – и сопроводила это таким громким, протяжным стоном, что по залу будто прокатилась волна жара. Этот звук, дерзкий и нарочно преувеличенный, казалось, мог бы разбудить даже мёртвого – а уж живых и подавно: некоторые парни, сидевшие неподалёку, инстинктивно опустили руки чуть ниже, слегка покраснели и тут же сделали вид, что вообще ничего не происходит, просто «что‑то в горле запершило». Зал взорвался хохотом, свистом и выкриками – кто‑то аплодировал, кто‑то кричал: «Браво!», а повариха, стоявшая в дверях кухни, только покачала головой и ушла, бормоча что‑то про «совсем стыд потеряли». Жница, довольная, как кошка, которая стащила сметану, села обратно за стол, обвела всех торжествующим взглядом – и остановилась сначала на Диего, потом на Тее. А потом, будто специально, посмотрела на Майлза и подмигнула ему – дерзко, нагло, с вызовом. Майлз в этот момент стал очень нервным. Он едва заметно поёрзал на стуле, потом покачал головой – коротко, резко, будто хотел сказать: «Даже не думай. Не надо. Убью». Жница только ухмыльнулась:  «ДАДАДА», – одними губами прошептала она, но в этом шёпоте не было угрозы – скорее, азарт. Тогда Жница повернулась к Софе и едва заметно моргнула: мол, всё под контролем, не переживай. А потом резко встала и заорала так громко, что Тея поперхнулась соком, который как раз пыталась спокойно допить: – Тея! Засоситесь с Диего! Тея возмущённо закричала, вскакивая со стула: – Да ты с ума сошла?! Ни за что! Диего, который до этого момента покачивался где‑то на краю стола, будто вот‑вот упадёт, вдруг словно протрезвел от одной этой фразы. Радость вспыхнула в нём, как искра в сухом лесу: он даже забыл, что он очень пьяный, забыл, что минуту назад едва держался на ногах. Он подлетел к Тее, глаза у него горели, он уже тянулся к ней, уже хотел схватить и поцеловать – так, будто это было самое главное событие вечера. Но Тея, не теряя ни секунды, схватила со стола первую попавшуюся вещь – маленькую игрушечную лодку с крошечным солдатиком внутри – и резко сунула её ему прямо под нос, почти в самый рот: – Держи! И не подходи! Она отступила на шаг, посмотрела на него твёрдо, без злости, но так, что сразу становилось ясно: спорить бесполезно. – Я не буду никого целовать, – холодно сказала она, схватила со стола рюмку водки, одним движением опрокинула её, поморщилась, выдохнула – и, не оглядываясь, ускользнула куда‑то в сторону туалета, растворившись в толпе, будто её и не было. Жница улыбнулась – широкой, хитрой улыбкой, в которой было столько азарта, что становилось не по себе. Она прекрасно поняла, что сегодня ночью будет что обсуждать, будет о чём шептаться, будет что вспоминать и пересказывать друг другу, добавляя всё новые и новые подробности. – Диего, – рявкнула она, повернувшись к парню, который всё ещё держал в руках игрушечную лодку и смотрел вслед Тее с выражением полного недоумения на лице. – Беги за ней! Ну, чего стоишь?! Диего кивнул, будто только и ждал приказа, сунул лодку в карман и, пошатываясь, побрёл в ту сторону, куда исчезла Тея. А Жница перевела взгляд на Майлза. Тот сидел, выпрямившись, так, будто внутри у него натянулась стальная струна. Его лицо оставалось спокойным – почти. Только в глазах полыхало то, что он изо всех сил старался не выпустить наружу.  Казалось, он сейчас встанет, подойдёт к Жнице и скажет что‑то такое, от чего у неё пропадёт желание шутить. Или даже не скажет – просто посмотрит так, что она сама всё поймёт. Он сжал кулаки, потом медленно, через силу, разжал их. И снова покачал головой: – Не надо, – тихо, но твёрдо произнёс он. – Не надо её трогать. Жница на секунду замерла – не от страха, а от того, что впервые услышала в его голосе не приказ полковника, а что‑то личное. Что‑то, что касалось не дисциплины, не устава, а её, Теи, их всех. Она чуть склонила голову, будто признавая его право на этот запрет, и, понизив голос, сказала: – Ладно. Больше не буду. Но вечер ещё не кончился. И тут же, не давая ему времени ответить, повернулась к Лайлу и Софе и завопила: – А теперь – кто следующий?! У нас ещё целая ночь впереди! Майлз встал из‑за стола так резко, что Астрид, всё ещё сидевшая у него на коленях, не успела ничего сообразить – и лицом буквально упала на стол, уткнувшись в тарелку с закусками. Она тут же захныкала, обиженно и немного пьяно: – Эй! Ты чего?! Но Майлз не обратил на это внимания. В нём сейчас не было места ни для извинений, ни для объяснений – только для этого острого, жгучего чувства, которое тянуло его вперёд, заставляло двигаться. Он двинулся в ту сторону, куда убежала Тея, а следом за ней – Диего. Он был очень злым. Не кричал, не швырял стулья, не орал на всех подряд – но эта злость жила в каждом его шаге. Она звучала в том, как он чеканил шаг по полу, будто вбивая каблуки в доски, словно хотел оставить после себя следы, которые никто не посмеет стереть. Его плечи были напряжены, спина прямая, как натянутая струна, а в глазах полыхало то самое холодное пламя, которое все в отряде знали: лучше не стоять у него на пути. В голове у него крутились одни и те же слова, повторяясь, как заевшая пластинка: «Сейчас придушу Диего. Потом разберусь с Теей. И Жницу не забуду – ей тоже достанется». Он не позволял себе думать о том, что делает, – просто шёл, и этого было достаточно. До туалета он дошёл очень быстро – почти бегом, но так, чтобы это выглядело как обычный шаг, только очень решительный. А потом вдруг остановился у приоткрытой двери, замер, прислушиваясь. Сам не понимая почему, он захотел сначала подслушать – узнать, что там происходит, прежде чем вламываться внутрь и ломать всё, что можно сломать. Из уборной доносился голос Теи – громкий, срывающийся, почти на грани истерики: – Да ты вообще… ты ублюдок, Диего! Я бы тебя знать не хотела! Никогда! Диего не оправдывался. Вместо этого он говорил спокойно, почти равнодушно – и от этого её бесило ещё сильнее: – Ты просто не можешь определиться. То тебе Эйден нужен, то я, то полковник… Ты сама не знаешь, чего хочешь. – Я никогда в жизни не выбирала между вами! – выкрикнула Тея, и в её голосе прозвучало столько боли, что даже Майлз на секунду замер, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Никогда! Она почти сорвалась на крик, начала говорить быстро, сбивчиво, будто слова сами рвались наружу: – Эйден – мразь. Он… он насилует девушек. Ты это знаешь. А ты… ты манипулятор. Ты всегда делаешь так, чтобы я чувствовала себя виноватой, даже когда виновата не я. А полковник… – она запнулась, не находя слов, пытаясь собрать мысли, но Диего снова её перебил. – А полковник? – с насмешливой ухмылкой протянул он. – Он ходит и всех строит, отдаёт приказы, смотрит на всех сверху вниз… А на деле – полный отброс. Тея не выдержала – резко шагнула вперёд и ударила его в грудь, сильно, от всей души: – Не смей! Не смей так говорить о нём! Он… он намного лучше вас всех!  Он столько раз меня спасал! Да, он холодный, да, он не говорит лишних слов, но он… он настоящий! Майлз больше не мог ждать. Всё, что копилось в нём – ревность, злость, страх за неё, раздражение от всей этой игры, в которую они все играли, – вдруг взорвалось, и он влетел в уборную, распахнув дверь так, что та ударилась о стену и задрожала. Он подошёл к Диего в два шага и ударил его – коротко, резко, точно в нос. Звук был неприятный, глухой, и сразу же по лицу Диего потекла кровь. Он пошатнулся, схватился за раковину, чтобы не упасть, и остался висеть на ней, тяжело дыша, с искажённым от боли лицом. Тея вскрикнула от испуга – не от того, что Диего получил, а от того, насколько быстро и страшно всё произошло. Она тут же бросилась к Майлзу, схватила его за руку, за рукав, вцепилась пальцами, будто боялась, что он сейчас сделает ещё что‑то, чего потом не сможет простить себе: – Стой! Стой, пожалуйста! Хватит! Майлз, всё ещё вне себя от злости, резко выдохнул, будто пытался вытолкнуть из себя этот гнев вместе с воздухом. Он смотрел на Диего, который теперь держался за нос, а из‑под его пальцев сочилась кровь, и голос полковника прозвучал низко, жёстко, так, что даже эхо в маленькой уборной вздрогнуло: – Ты. Никогда. Больше. Не смей. К ней подходить. Не смей говорить о ней. Не смей даже дышать в её сторону. Ты понял? Диего что‑то пробормотал, но слова потонули в шуме крови в ушах и в собственном страхе. Он только кивнул, не поднимая глаз. А Тея, отпустив рукав Майлза, потому что поняла: сейчас он не ударит снова, – отошла к стене, прислонилась к ней спиной, будто ноги больше не могли её держать. Она просто стояла и слушала, как они ругаются, как Майлз выговаривает Диего всё, что накипело, каждое слово – как удар, чёткий и точный. Она смотрела на них, но видела не их. Видела только, как всё это время пыталась быть сильной, как прятала от всех эту боль, эти старые обиды, этих людей, которые когда‑то были ей дороги, а теперь причиняли только страдания. И сейчас, стоя у стены, слушая этот крик, она вдруг почувствовала, как напряжение, которое сжимало её грудь весь вечер, начинает медленно, по миллиметру, отпускать. Наконец Майлз замолчал. Он стоял, тяжело дыша, но уже не как человек, готовый убивать, а как тот, кто только что защитил что‑то очень важное. Он посмотрел на Тею – не сердито, не холодно, а так, будто спрашивал: «Ты в порядке? Я не зашёл слишком далеко?» Тея чуть кивнула. Не потому, что была в порядке – она была далеко не в порядке. Но потому, что сейчас, среди этого хаоса, она чувствовала себя… защищённой. В этот момент в уборную влетела Астрид – так стремительно, будто её кто‑то толкнул в спину. Она замерла на пороге, глаза её расширились от ужаса: Диего, скрючившись, держался за раковину, по его лицу текла кровь, а Майлз стоял напротив – прямой, неподвижный, и в его взгляде была такая холодная ненависть, что даже воздух, казалось, стал тяжелее. Тея по‑прежнему стояла, прислонившись к стене, но теперь с её глаз катились слёзы – не тихие, аккуратные, а тяжёлые, горькие, которые невозможно сдержать. Они бежали по щекам, и она даже не пыталась их вытереть, будто уже не осталось сил прятать свою боль. Астрид, едва справившись с первым шоком, тут же попыталась вернуть себе привычную браваду. Она шагнула вперёд, метнулась к Тее и, будто нарочно не замечая всей этой крови и напряжения, выпалила: – Ты просто невероятна! Смотри, сколько мужиков вокруг тебя крутится… Я бы хотела, чтобы все они были только моими! В этих словах не было ни сочувствия, ни понимания – только привычная игра, попытка снова сделать всё шуткой, снова превратить чужую боль в повод для соперничества. И Тея не выдержала. Она уже не хотела спорить, не хотела ничего доказывать, не хотела быть чьей‑то соперницей. Просто подошла к Астрид и влепила ей смачную пощёчину – резко, без раздумий, так, что звук удара эхом прокатился по маленькой комнате. Астрид схватилась за щёку, её глаза округлились от неожиданности, и на секунду в ней не осталось ни дерзости, ни бравады – только обида и растерянность. Но в этот миг снова подал голос Диего. Он, всё ещё сгорбившись над раковиной, хрипло, очень некрасиво, выплюнул в сторону Теи и Майлза несколько слов – грубых, ядовитых, таких, что они били не по коже, а по самому больному. Майлз не стал слушать дальше. Не произнёс ни слова – просто шагнул вперёд и с силой ударил Диего ногой в живот. Тот согнулся ещё сильнее, захлебнулся собственным криком, и звук этот был таким жалким, что даже злость на мгновение стала горькой. Тея испуганно вскрикнула, инстинктивно рванулась вперёд, будто хотела заслонить Диего, хотя он был последним, кого ей хотелось защищать. – Ты что делаешь?! – завизжала Астрид, всё ещё держась за щёку, будто теперь это было самое важное.  – Ты его убьёшь! – Пора заканчивать этот цирк, – голос Майлза прозвучал глухо, но твёрдо, как приговор. Он резко выдохнул, будто сбрасывая с себя всю эту ярость, и шагнул к Тее. Она, увидев, как он приближается, вдруг начала бить его кулаками – не сильно, скорее по инерции, потому что внутри всё дрожало, и эти удары были не нападением, а попыткой удержать себя, не рассыпаться. Она колотила его в грудь, в плечи, будто хотела выбить из себя эту боль, этот страх, эту усталость. Майлз не дрогнул. Ни один мускул на его лице не дёрнулся. Он просто стоял, принимая эти удары, позволяя ей выплеснуть всё, что накопилось. А потом резким, уверенным движением приподнял её, не давая упасть, и вцепился в её губы – не нежно, не осторожно, а так, будто это был единственный способ заставить её замолчать, перестать плакать, перестать бояться. Поцелуй вышел рваным, сбивчивым, горячим – в нём не было никакой красоты, только чистая, обнажённая эмоция, которая не умещалась в слова. Тея не успела ничего сообразить – ни понять, ни испугаться, ни оттолкнуть. Всё произошло слишком быстро, слишком остро, чтобы успеть подумать. Не разрывая поцелуя, Майлз подхватил её – крепко, уверенно, так, что она вдруг почувствовала себя в безопасности, – и резко, решительно вывел из бара. Мимо ошеломлённых гостей, мимо застывших официантов, мимо всего этого безумия, которое ещё минуту назад казалось таким важным. Двери бара хлопнули за их спинами, и шум вечеринки резко оборвался, сменившись прохладным, свежим воздухом улицы. Здесь было тихо – только далёкие голоса, только редкий гул проезжающих машин, только их собственное дыхание, которое постепенно начинало выравниваться. Тея наконец оторвалась от его губ, посмотрела на него широко раскрытыми глазами, будто только сейчас поняла, где она и что происходит. А Майлз просто держал её, не отпуская, и тихо, почти шёпотом, сказал: – Теперь ты в порядке. Пока я рядом – ты в порядке.