Не потерять тебя

Тея шла по коридору в сторону комнаты Лили – не торопясь, но и не задерживаясь, будто сама походка должна была стать частью этого вечера. В одной руке она крепко держала огромный букет лири’на: чёрные стебли с фиолетовыми прожилками, переливающиеся лепестки от тёмно‑синего к изумрудному – цветы будто хранили в себе отголоски сумерек Пандоры. В другой руке была небольшая коробочка – аккуратная, обтянутая тёмной тканью, в которой лежали серебряные часы с гравировкой «Время не лечит. Оно учит ждать». По пути на неё то и дело заглядывались – и студенты, и рекомбинанты постарше. Кто‑то едва заметно кивал, будто подтверждая про себя: «Да, сегодня особенный вечер». Кто‑то улыбался чуть шире обычного, а один из старших рекомбинантов, проходя мимо, тихо, почти шёпотом, сказал: – Сегодня вы особенно хороши, преподаватель. Пусть вечер будет таким же ярким, как эти цветы. Тея только улыбнулась в ответ – не кокетливо, а искренне, с лёгкой благодарностью за эти простые, но тёплые слова. И шла дальше, чувствуя, как в груди разгорается предвкушение – не нервное, а радостное, как перед чем‑то по‑настоящему важным. На середине пути она встретила Лили. Та стояла у поворота, будто специально ждала, и, едва увидев Тею, расплылась в широкой улыбке. На ней было тёмно‑фиолетовое платье в пол на тонких бретельках – не пышное, не кричащее, но и не в обтяжку: оно мягко струилось вдоль фигуры, подчёркивая её без лишней откровенности, а цвет напоминал грозовое небо перед рассветом. Они бросились друг к другу и крепко обнялись – так, будто не виделись не пару часов, а целую вечность. – Ты… просто невероятна, – выдохнула Лили, чуть отстраняясь и оглядывая подругу. – Этот топ, эти кристаллы… и эти цветы! Они будто созданы, чтобы быть с тобой рядом. – А ты… – Тея улыбнулась, покачав головой. – В этом платье ты похожа на ту самую волшебницу из старых сказок, которая может и торт испечь, и базу спасти, если надо. Лили рассмеялась, и этот смех прозвучал легко, свободно, без тени напряжения. – Ну, торт мы уже почти спасли. Осталось только донести. Она приподняла свою сумку – в ней, надёжно укутанный в ткань, лежал торт, а в маленьком внутреннем кармашке прятались две парные подвески с пульсирующими камнями. – Готова? – спросила Лили, глядя на подругу с той самой смесью азарта и нежности, которая бывает только у тех, кто вместе прошёл через кучу мелких бед и больших приключений. – Готова, – кивнула Тея, крепче прижимая к себе букет и коробочку.  – Пошли. Пусть этот вечер будет нашим. И они пошли в сторону бара – рядом, плечом к плечу, не торопясь, но и не теряя ни минуты. По дороге кто‑то из курсантов тихо присвистнул, кто‑то улыбнулся, а один даже поднял руку в приветственном жесте – и девочки ответили тем же, не останавливаясь, но принимая эту молчаливую поддержку базы как часть праздника. Коридоры, обычно такие строгие и деловые, сегодня будто стали чуть шире, чуть светлее, а воздух – легче. Даже привычные звуки – гул вентиляции, далёкие шаги, тихий треск ламп – звучали теперь как фоновая музыка к чему‑то хорошему. Когда впереди показалась дверь бара – с небольшой табличкой и тускло светящейся полосой у порога  – Лили на секунду замедлилась. – Знаешь, – тихо сказала она, – сегодня всё будет хорошо. Я это чувствую. – Я тоже, – улыбнулась Тея. – Потому что мы вместе. Они переглянулись, улыбнулись друг другу – и шагнули внутрь.   Когда Тея и Лили шагнули через порог бара, они одновременно ахнули – будто воздух в груди на секунду застыл от восторга, а потом вырвался наружу этим коротким, изумлённым звуком. Зал был украшен в стиле Пандоры – не просто парой безделушек ради вида, а так, будто кто‑то взял кусочек той дикой, прекрасной планеты и аккуратно перенёс его сюда, в металлические стены базы. С потолка свисали длинные искусственные лианы – не из пластика, а из какой‑то мягкой ткани, переливающейся в полумраке, будто покрытой росой. Между ними мерцали крошечные огоньки – не обычные лампочки, а что‑то вроде миниатюрных биолюминесцентных капсул, имитирующих свет пандоранских насекомых. Они горели неярко, но ровно, и от этого свет в баре казался живым, дышащим. По стенам тянулись объёмные панели, стилизованные под кору местных деревьев – шершавые, тёмно‑коричневые, с прожилками, подсвеченными тусклым зелёным. На столах стояли низкие чаши, в которых плавали лепестки лири’на – те самые, что пахли влажной листвой и грозой; они медленно кружились в воде, будто танцевали под неслышную музыку. Даже воздух был другим: чуть более влажным, с едва уловимым ароматом пряных трав, будто где‑то тихо тлели благовония. Тея медленно повернула голову, оглядывая зал, и на секунду забыла, как дышать. Всё вокруг было одновременно чужим и родным – как воспоминание, которое ты не знал, что хранишь, пока оно вдруг не ожило. Лили стояла рядом, приоткрыв рот, и её глаза блестели так, будто она боялась, что если моргнёт, то всё исчезнет. – Это… это просто… – Лили не смогла подобрать слов и просто махнула рукой, обводя зал. – Это лучше, чем я себе представляла. – Намного лучше, – тихо согласилась Тея. В углу зала, у небольшой сцены, они заметили Лайла и Софу – те как раз разбирались с официантами, раздавая последние указания. Софа выглядела так, будто сама была частью этого праздника – яркой, дерзкой, неотразимой. На ней было откровенное красное платье: без рукавов, с тонкими завязками, оплетающими плечо и спускающимися по руке лёгкими петлями. Юбка струилась вниз, но с одной стороны в ней был разрез – высокий, до самого бедра, – который при каждом движении открывал её длинные ноги и тут же снова прятал, играя с воображением. Лайл стоял рядом – спокойный, собранный, но в его глазах светилось то самое предвкушение, которое бывает только перед чем‑то по‑настоящему важным. Он был одет в чёрные брюки – строгие, но не парадные, такие, в которых можно и танцевать полночи, и в случае чего броситься на помощь. А поверх – красная рубашка, не кричащая, но насыщенная, идеально подходящая к образу Софы: будто они заранее договорились быть двумя половинами одного целого. Девушки подошли к ним, стараясь не шуметь, но Софа тут же их заметила – и её лицо озарилось такой широкой, искренней улыбкой, что все тревоги, все дневные переживания вдруг показались мелкими и незначительными. – Вы пришли! – воскликнула она, раскидывая руки, и тут же обняла сначала Тею, потом Лили, прижимая их к себе так крепко, будто хотела передать им всю свою радость. – Я так боялась, что вы задержитесь, или что что‑то пойдёт не так… – Ну, мы тут, – рассмеялась Лили, чуть отстраняясь и оглядывая подругу. – И, честно? Ты выглядишь так, что даже пандоранские духи бы позавидовали. – А ты в этом фиолетовом… – Софа покачала головой. – Ты будто соткана из сумерек. Тея, улыбаясь, протянула Софе букет лири’на: – Это тебе. Они странные, красивые и немного опасные – прямо как ты. Софа взяла цветы, поднесла к лицу, вдохнула их терпкий аромат – и на секунду закрыла глаза, будто хотела навсегда запомнить этот миг. – Они прекрасны, – прошептала она.  – Спасибо. Лили тем временем достала из сумки коробочку – ту самую, где лежали парные подвески. – А это вам двоим, – сказала она, протягивая её Лайлу и Софе. – Чтобы даже если вы будете в разных концах базы, вы всё равно чувствовали, что вы рядом. Лайл взял коробочку, открыл её, и крошечные камни внутри мягко вспыхнули, будто отозвались на тепло его рук. Он посмотрел на Лили, потом на Тею – и в его взгляде было столько благодарности, что девушкам даже стало немного неловко. – Спасибо, – просто сказал он, и голос его звучал чуть ниже обычного, будто эмоции мешали говорить. – Это… много значит. Тея достала из своей коробочки серебряные часы и протянула их Софе, для Лайла: – Тут есть гравировка. Но я думаю, ты её уже увидишь сама. Главное – помни: время не всегда лечит, но оно точно даёт шанс всё исправить. Или просто побыть рядом. Софа провела пальцем по крышке, читая надпись, и её глаза на секунду блеснули – не от слёз, а от чего‑то большего, от той самой силы, которая рождается, когда ты понимаешь, что тебя по‑настоящему ценят. – Я буду их беречь, – тихо пообещала она, прижимая часы к груди. Они ещё немного постояли, обнявшись, – четверо, посреди этого украшенного зала, где пахло Пандорой, цветами и счастьем. А потом Софа выпрямилась, тряхнула волосами и, снова становясь той самой энергичной хозяйкой вечера, хлопнула в ладоши: – Так, хватит стоять! У нас ещё куча дел! Надо расставить цветы, проверить, чтобы музыка начиналась вовремя, и… и просто наслаждаться этим вечером! И они рассмеялись – легко, свободно, без остатка. Потому что теперь всё было готово. Оставалось только дождаться, когда в бар начнут стекаться остальные, и позволить этому вечеру стать тем самым воспоминанием, которое они будут доставать из памяти снова и снова – в те дни, когда базе будет слишком холодно, а миру – слишком серо. Тея, Софа и Лили, будто ведомые каким‑то общим порывом, направились к диджею – по крайней мере, так они объяснили остальным, кто мог бы заметить их стремительное шествие через зал. На самом деле им просто хотелось оказаться где‑нибудь в стороне от суеты, где можно было шептаться, смеяться и выпытывать у Софы все секреты этого вечера. – Ну‑ка, признавайся, – Лили наклонилась к Софе почти вплотную, будто боялась, что кто‑то подслушает. – Что тебе Лайл подарил? Наверняка что‑то невероятное! Я весь день гадаю – кольцо? Браслет? Секретный пропуск на запрещённую часть базы? – Пока ничего, – рассмеялась Софа, чуть пожав плечами, но в её глазах плясали озорные искры. – Он сказал, что подарок будет позже. Когда наступит «тот самый момент». Лили на секунду нахмурилась, словно пыталась разгадать эту загадку, а потом махнула рукой: – Ладно, интриган. Держи свои секреты. Но если он вытащит что‑то космическое, я буду ревновать! Тея слушала их и вдруг почувствовала, как внутри у неё всё вспыхивает тихой, тёплой улыбкой – той самой, которую она не хотела показывать подругам, чтобы не выдать себя раньше времени. Она сразу поняла намёк Лайла: «тот самый момент» – это не просто слова. Это будет что‑то особенное, что случится не среди суеты и болтовни, а когда все вокруг на секунду замрут, чтобы посмотреть только на них двоих. И в этом был весь Лайл – он не любил шумных жестов, но умел сделать так, что один его поступок запоминался навсегда. Тея прикусила губу, чтобы сдержать улыбку, и перевела разговор на более безопасное русло: – А еда? Вы видели, что там на столах? Я готова поспорить, что повара сегодня превзошли самих себя. Там есть эти маленькие пандоранские пирожки, которые тают прямо во рту… И они тут же переключились – начали обсуждать закуски, спорить, кто первым доберётся до десерта, и смеяться над тем, как один из рекомбинантов уже трижды подходил к столу с едой, делая вид, что просто «проверяет ассортимент». В этом шуме, в этих простых разговорах было столько уюта, что даже самые сложные мысли становились легче. Потом Лили театрально вздохнула, приложила ладонь ко лбу и заявила: – Всё, я больше не могу. Мои носики требуют срочной пудры! Кто со мной? Софа закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку: – Ты их припудриваешь каждые полчаса. – Зато я сияю, – парировала Лили, подмигнув. – Ну, идёмте! Нельзя же встречать «тот самый момент» с жирным лбом. Они рассмеялись и, взявшись за руки, пошли к дамской комнате – не торопясь, но и не задерживаясь, потому что знали: стоит только остановиться, как их тут же перехватят с каким‑нибудь поручением: то цветы поправить, то музыку поменять, то кого‑то успокоить. В дамской комнате было тихо и прохладно – совсем другой мир по сравнению с шумным, сверкающим баром. Свет здесь был мягче, зеркала чуть искажали отражение, делая лица чуть более загадочными. Лили тут же бросилась к зеркалу, достала свою любимую пудру и начала колдовать над «носиками», как она это называла. Софа встала рядом, поправила бретельку платья, провела ладонью по волосам, чтобы уложить выбившуюся прядь, и на секунду замерла, глядя на своё отражение. В её глазах читалось лёгкое волнение – то самое, которое бывает перед чем‑то очень важным. Тея стояла чуть в стороне, не спеша доставать свою косметичку. Она просто смотрела на подруг и улыбалась – теперь уже не пряча улыбку, потому что здесь, в этой маленькой комнате, они были только втроём, и никто не мог её увидеть, кроме тех, кто знал её лучше всех. – Знаете, – тихо сказала она, – что бы сегодня ни случилось, я так рада, что мы вместе. Даже если Лайл подарит тебе целый корабль, Софа, а не какую‑то безделушку, даже если музыка будет слишком громкой, а торт – слишком сладким… главное, что мы тут. Софа повернулась к ней, подошла и обняла – крепко, по‑сестрински. Лили тут же присоединилась, и они стояли так, втроём, в тесном кольце объятий, пока Лили не хихикнула: – Так, хватит, а то я сейчас расплачусь, а плакать нельзя – тушь потечёт, и все подумают, что я рыдала из‑за салата. Они снова рассмеялись, и это был тот самый смех, который смывает любое волнение. Тея достала свою пудру, слегка припудрила нос, поправила локоны, которые всё ещё держались в лёгкой «мальвинке», и посмотрела на подруг: – Готовы? – Готова, – кивнула Софа, выпрямляясь и снова становясь той самой уверенной, дерзкой девушкой, которая могла организовать праздник на целой базе. – Всегда готова, – подмигнула Лили, пряча пудру в сумочку. И они вышли из дамской комнаты – не просто как три подруги, а как команда, которая знала: этот вечер будет особенным. А впереди их уже ждал шум зала, музыка, которая вот‑вот должна была заиграть громче, и тот самый «момент», ради которого всё и затевалось. Девушки вышли из уборной и направились туда, где ещё минут пятнадцать назад стояли Софа и Лайл – к той самой небольшой сцене, вокруг которой уже начинали собираться первые гости. По дороге они шутили, перебрасываясь колкостями и подначивая друг друга так, что смех звенел над залом, перекрывая даже тихий гул разговоров. – Если ты опять схватишь последний пирожок, я тебя сдам рекомбинантам на тренировку по выживанию, – пригрозила Лили, хитро прищурившись. – Да я даже смотреть на него не буду! – театрально возмутилась Тея.  – Я буду героически держаться… первые три минуты. Они смеялись громко, искренне, и в этом смехе было столько света, что казалось, будто они сами стали источником этого праздничного сияния. Их глаза блестели, лица раскраснелись от веселья, и даже привычные строгие линии базы вокруг будто сгладились, стали мягче, дружелюбнее. Они прямо‑таки светились от счастья – не от какого‑то одного события, а от самого ощущения: они вместе, вечер только начинается, и впереди столько хорошего. Когда Софа увидела Лайла – он стоял у сцены, чуть в стороне, будто специально выбрал место, откуда мог видеть весь зал, но при этом оставался немного в тени, – она не стала идти спокойно. Она рванула к нему, как будто между ними вдруг натянулась невидимая, но очень прочная нить, которая просто не давала ей идти медленно.  Подбежала, обхватила его за шею, прижалась всем телом – и Лайл тут же обнял её в ответ, крепко, уверенно, будто боялся, что если хоть на секунду ослабит хватку, она исчезнет. А потом он поцеловал её – и этот поцелуй был не просто проявлением нежности. Он был страстным, горячим, полным той самой энергии, которую они копили весь день, пряча её за делами, поручениями, попытками казаться собранными и спокойными. В нём была вся их история: все ссоры, все примирения, все взгляды, брошенные украдкой, все слова, которые не успели сказать. Тея, стоявшая чуть позади, тут же инстинктивно подняла руку и закрыла Лили глаза ладонью – резко, но не грубо, скорее по‑сестрински, из той самой привычки оберегать, даже когда оберегать уже вроде бы и не нужно. – Эй, ну… тебе только почти девятнадцать, – пробормотала она, слегка смутившись. – Это, наверное, слишком… для такой сцены. Но Лили тут же убрала её руку – спокойно, но твёрдо, без обиды, просто как человек, который уже вырос и имеет право видеть мир таким, какой он есть. – Не надо, – тихо сказала она, глядя прямо на Софу и Лайла. – Это же моя сестра. И это… красиво. Пусть будет. И Тея вдруг поняла, что Лили действительно выросла. Что она уже не та маленькая девочка, которая пряталась за её спиной во время грозы или просила не выключать свет в комнате. Она стала девушкой, которая умеет видеть красоту даже в самых сильных, почти обжигающих эмоциях. Тея опустила руку, встала рядом с Лили, и они обе просто смотрели – не осуждающе, не смущённо, а с тихой радостью за Софу. Потому что этот поцелуй был не про страсть саму по себе – он был про то, что два человека наконец‑то позволили себе быть настоящими друг с другом, без масок, без ролей, без необходимости всё время держать лицо. Когда Лайл и Софа наконец оторвались друг от друга, оба чуть запыхавшиеся, с блестящими глазами, Лайл прижал её к себе, уткнулся лбом в её висок и прошептал что‑то – так тихо, что услышали только они вдвоём. Софа рассмеялась, уткнулась ему в плечо, а потом подняла голову и, заметив подруг, помахала им рукой: – Ну что, видели? Теперь официально: вечер начался! Лили первой сорвалась с места и бросилась к сестре: – Ладно‑ладно, я сдаюсь! Это было… вау. Но теперь ты мне должна три пирожка! Софа рассмеялась, отстранилась от Лайла и поймала Лили в объятия: – Договорились. Но только если ты поделишься подвесками – я хочу их примерить! Тея осталась на секунду стоять на месте, наблюдая за этой суетой, за тем, как легко они все снова стали просто друзьями, без всякого пафоса и тяжести. И в этот момент она вдруг почувствовала, как что‑то внутри неё расслабилось – будто узел, который она носила весь день, наконец‑то поддался и распустился. К ней подошёл Лайл – не отпуская Софу далеко от себя, но всё же сделав шаг в сторону Теи. – Спасибо, – просто сказал он, глядя ей прямо в глаза. – За то, что ты для неё делаешь. За то, что вы все для неё делаете. – Это не заслуга, – улыбнулась Тея. – Это просто… мы. Он кивнул, будто принимая эти слова, и снова притянул Софу к себе. В этот момент диджей, будто почувствовав, что напряжение в зале достигло нужной точки, резко опустил руки на пульт – и зал накрыла музыка. Не оглушающая, не давящая, а живая, ритмичная, с пандоранскими мотивами, в которых слышался и шёпот ветра, и гул далёких водопадов, и биение большого, сильного сердца. Люди начали двигаться к центру зала, кто‑то уже покачивался в такт, кто‑то смеялся, кто‑то тянул друзей танцевать. Атмосфера окончательно перестала быть «подготовкой к празднику» и стала самим праздником – шумным, тёплым, настоящим. Лили схватила Тею за руку: – Пошли! Я не могу стоять и смотреть! Я должна двигаться! Тея рассмеялась и позволила утянуть себя в сторону танцпола. Но прежде чем нырнуть в эту весёлую суету, она на секунду обернулась – не на Лайла и Софу, не на толпу, а туда, к дверям. И там, в полутени, у самого входа, стоял Майлз. Музыка всё громче раскатывалась по залу, смешиваясь с хохотом, звоном бокалов и топотом ног на импровизированном танцполе. Тея, устав от бешеного ритма, наконец присела за небольшой столик в стороне – не чтобы спрятаться, а чтобы перевести дух, глотнуть прохладного напитка и просто на секунду побыть наблюдателем, а не частью этой весёлой бури. И едва опустившись на стул, она сразу увидела его. Майлз стоял, небрежно облокотившись на стену – так, будто эта поза была для него самой естественной, самой удобной. Чёрные брюки сидели на нём идеально, подчёркивая собранность и силу, а рубашка с закатанными до локтей рукавами открывала крепкие предплечья, на которых проступали тонкие вены и лёгкие шрамы – следы службы, жизни, прожитой не в кабинетах. Он выглядел… горячим. Не в смысле жары, а в том самом, от которого у кого угодно сбивалось дыхание: в нём была эта опасная, притягательная смесь строгости и скрытой страсти, будто под его спокойствием прятался огонь, который мог вспыхнуть от одной искры. Их взгляды встретились – и он уже не просто смотрел, он буквально прожигал её этим взглядом: тёмным, пристальным, не оставляющим ни шанса притвориться, что она его не заметила. Тея засмотрелась на него, забыв про музыку, про смех вокруг, про всё на свете. И в ту же секунду, как только она его увидела, внизу живота разлилось приятное, тягучее чувство – оно будоражило кровь, заставляло сердце биться быстрее, а пальцы чуть подрагивать на краю бокала. Этот взгляд длился слишком долго. Так долго, что Тея вдруг поняла: она забыла, как правильно дышать. Воздух застревал где‑то в горле, не желая ни входить, ни выходить, и в голове осталась только одна мысль: «Что мне делать? Кивнуть? Улыбнуться? Сделать вид, что я вообще не понимаю, о чём речь?» Она уже хотела коротко кивнуть – просто чтобы разорвать это напряжение, сбросить с себя этот взгляд, как с плеч тяжёлую накидку, – но в этот момент к Майлзу подошла Астрид. На ней был зелёный открытый топ, подчёркивающий каждый изгиб, и блестящие сетчатые штаны, которые ловили свет и рассыпали вокруг крошечные искры. Она шагнула к полковнику, легко, по‑свойски обняла его за плечи – не как подчинённая, не как знакомая, а как человек, которому позволено чуть больше, чем остальным, – и что‑то тихо сказала ему на ухо, улыбаясь так, будто знала какой‑то очень приятный секрет. Тея закатила глаза – быстро, едва заметно, но достаточно выразительно, чтобы это не осталось незамеченным, – и тут же резко отвернулась, делая вид, что её внезапно очень заинтересовала ваза с цветами на столе. Но это движение не ускользнуло от внимания полковника: она буквально почувствовала, как его взгляд на секунду задержался на ней, скользнул по её плечам, по волосам, по тому, как она нарочно отвернулась. Когда Майлз и Астрид направились в их сторону, Тея, уже не скрывая раздражения, демонстративно повернулась на стуле спиной к ним – так, что даже юбка чуть взметнулась от резкого движения. Софа, сидевшая рядом, прыснула в кулак, стараясь не рассмеяться вслух: – Ну ты даёшь… Прямо как в детстве, когда кто‑то смотрел на тебя дольше положенного, и ты делала вид, что вообще никого не видишь. – Замолчи, – прошипела Тея, не поворачиваясь, но уголки её губ всё равно дрогнули в улыбке. Майлз подошёл к столу, спокойно, без суеты, и первым делом поздравил Лайла и Софу – сдержанно, по‑военному, но с той самой искренностью, которая пробивалась сквозь привычную строгость: – Поздравляю. Вы заслужили этот вечер. И друг друга. Лайл кивнул, принимая эти слова как должное, но в его глазах читалось уважение. Софа улыбнулась, чуть склонив голову, будто благодарила не только за слова, но и за то, что он вообще пришёл, что не остался в стороне. А потом Майлз, обойдя стол, сел – ровно напротив Теи. Не рядом, не сбоку, а так, чтобы видеть её лицо, чтобы между ними не было ничего, кроме тонкой границы из воздуха и невысказанных слов. Тея почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок, а потом тут же сменился жаром. Она по‑прежнему не смотрела на него – делала вид, что увлечена разговором с Софой, что ей очень важно обсудить какой‑то пустяк, – но краем глаза всё равно замечала каждое его движение: как он положил руки на стол, как чуть наклонил голову, как его взгляд снова и снова возвращался к ней, будто проверяя: «Ты здесь? Ты правда здесь?» Софа снова едва слышно прыснула, но на этот раз Тея не стала шипеть. Она просто глубоко вдохнула, наконец посмотрела прямо на Майлза – и встретила его взгляд без страха, без попытки спрятаться. – Привет, – тихо сказала она, чуть приподняв подбородок. – Рада, что ты пришёл. Он чуть наклонил голову – не кивок, не поклон, а что‑то среднее между признанием и обещанием: – Я бы не пропустил. И в этом «не пропустил» было столько всего, что Тея вдруг почувствовала: вечер только начинается. И самое интересное ещё впереди. Тея снова подняла на него глаза – хотела просто проверить, не показалось ли ей это «я бы не пропустил», не было ли в его словах того самого подтекста, от которого внутри всё сжимается и тут же расправляется, как пружина. А он в ответ чуть ухмыльнулся – не насмешливо, а так, будто знал какой‑то секрет, которым пока не собирался делиться. Потом перевёл взгляд на Астрид и лёгким, почти незаметным движением заправил ей за ухо выбившуюся прядь. Лили, сидевшая рядом, едва слышно прошипела, так, чтобы услышала только Тея: – Вот же… сука. Тея тут же толкнула её локтем в бок – не сильно, но достаточно выразительно, чтобы дать понять: «Не надо. Я справляюсь». И снова повернулась к Лайлу и Софе, будто именно сейчас ей жизненно необходимо услышать, о чём они говорят. – …и тогда он говорит: «Я не буду прыгать, это не по уставу!» – Софа хохотала, размахивая руками, показывая, как именно тот рекомбинант стоял, упираясь ногами и делая вид, что его вообще ничем не сдвинешь. – А Лайл ему: «Сейчас я тебе покажу, что по уставу, а что – по жизни!» Лайл только качал головой, улыбаясь уголком рта: – Ну, я так не говорил. Но мысль была правильная. Они все заговорили разом – перебивая друг друга, смеясь, вставляя свои реплики, и на пару минут этот маленький кружок стал отдельным островком, где не было ни полковников, ни строгих правил, ни чужих взглядов. Только свои, только те, с кем можно было быть настоящей. Но стоило Тее на секунду замолчать, как она снова ловила на себе взгляд Майлза. И он – она это чувствовала – тоже не мог удержаться, чтобы не посмотреть на неё. Эти взгляды были короткими, будто украденными: на долю секунды – и тут же в сторону, к разговору, к бокалу, к чему угодно, лишь бы никто не заметил. Но они замечали. Оба. И от этих коротких встреч глазами по коже бежали мурашки, а в груди становилось тесно от эмоций, которые не получалось уложить в слова. А потом в зал ввалились остальные – те, кто задерживался, кто «ещё пять минут доделает отчёт», кто «просто заскочит на полчасика». И вот когда они все наконец собрались, праздник начался по‑настоящему. Первой ворвалась Жница – как ураган, как гроза, которая не предупреждает, а сразу бьёт молнией. Она с криками выхватила у поварихи бутылку водки – так резко, что та только охнула и отступила на шаг, прижимая к себе половник, как щит. С грохотом Жница водрузила бутылку на главный стол, так, что посуда подпрыгнула, и заорала куда‑то в сторону двери, будто обращаясь сразу ко всем и ни к кому: – Кому в задницу – тому сейчас налью! Остальные – подтягивайтесь, вечер только начинается! Повариха закатила глаза, но в уголках её губ мелькнула улыбка: – Ох, Жница… Хоть бы раз ты вошла тихо. – Тихо – это не про меня, – рявкнула та, хлопая ладонью по столу. – Тихо мы на дежурствах сидим! А тут – праздник! И зал будто взорвался. Кто‑то засмеялся, кто‑то подхватил крик, кто‑то уже тянулся к бутылке, кто‑то тащил к столу тарелки с едой, а диджей, словно дождавшись этого сигнала, резко добавил басов – и музыка ударила по нервам так, что захотелось не просто двигаться, а жить в этом ритме. Теперь уже не было отдельных островков – все слились в одно большое, шумное, живое целое. Курсанты обнимались с рекомбинантами, офицеры хлопали по плечам тех, кого ещё вчера отчитывали, а поварихи, махнув рукой на все правила, вытаскивали из подсобки ещё тарелки, ещё чашки, ещё что‑нибудь, чем можно было накормить эту внезапно ставшую такой родной толпу. Тея смотрела на этот хаос – и вдруг почувствовала, как напряжение, которое весь день сжимало её плечи, наконец отпускает. Даже взгляд Майлза теперь не казался ей таким обжигающим – скорее, он был частью этого вечера: ещё одной искрой в общем костре. Он чуть наклонил голову, будто хотел что‑то сказать, но музыка была слишком громкой, а толпа – слишком плотной. Вместо слов он просто поднял свой стакан – не с водкой, а с каким‑то тёмным напитком, пахнущим пряностями, – и чуть приподнял его в её сторону. Тея улыбнулась – не широко, а так, чтобы поняла только она сама и, может быть, он. И тоже подняла свой бокал. Этот молчаливый тост длился всего пару секунд. Лайл вдруг резко встал из‑за стола – так, что стул чуть не опрокинулся, – и, не спрашивая разрешения, схватил бутылку «Талки» и налил Майлзу полный стакан. – Без разговоров, полковник, – твёрдо сказал он, ставя стакан прямо перед Майлзом. – Сегодня ты не на дежурстве. Сегодня ты с нами. Пей. Майлз на секунду задержал взгляд на Лайле – в нём мелькнуло что‑то вроде «я тебе это ещё припомню», но потом уголки его губ дрогнули, он коротко кивнул и одним движением опрокинул стакан. Даже не поморщился – будто для него это было не крепче чая. А в этот же миг Лили, не теряя ни секунды, схватила бутылку виски, поднесла её прямо к губам Теи и буквально влила немного ей в рот – резко, по‑дружески бесцеремонно. – Ну‑ка, не отставай! – хохотала она, пока Тея кашляла, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Ты сегодня слишком серьёзная! Надо стряхнуть эту броню! Жница, стоявшая неподалёку, наблюдала за этим всем, широко ухмыляясь, будто именно такой хаос и был её любимым зрелищем. Потом она схватила высокий стакан, плеснула туда водки, добавила щедрую порцию лимонного сока, сверху – немного коньяка, встряхнула всё это так, что лёд звякнул о стенки, и, прищурившись, повернулась к Тее: – А ну‑ка, давай. Слабо? Тея на секунду замерла – посмотрела на эту мутную, пузырящуюся смесь, потом на Жницу, потом на Майлза, который теперь сидел, чуть наклонив голову, будто пытался понять, что сейчас произойдёт. И вдруг в ней что‑то щёлкнуло: усталость, напряжение, все эти взгляды, которые она весь вечер ловила и отводила, – всё это вдруг собралось в одну короткую  вспышку упрямства. – Не слабо, – спокойно сказала она, беря стакан из рук Жницы. – Но если я завтра не смогу встать на урок – ты идёшь вместо меня. Жница расхохоталась, ударив ладонью по столу: – Договорились! Но ты не свалишься! В этом напитке – дух Пандоры! Он не ломает, он закаляет! И Тея выпила его залпом – одним резким движением, не давая себе времени передумать. Внутри всё обожгло, по горлу прокатилась волна жара, а в груди будто что‑то вспыхнуло и тут же осело тёплым, тяжёлым теплом. Не дожидаясь, пока этот огонь начнёт жечь сильнее, она схватила стакан с клубничным соком и быстро, жадно запила – сладкий, прохладный сок сгладил остроту, оставив после себя лишь терпкое послевкусие и странное чувство: будто она только что сделала что‑то очень дерзкое, очень своё. Полковник чуть приподнял брови – не осуждающе, а скорее удивлённо, как человек, который привык видеть Тею собранной, строгой, всегда держащей дистанцию, и вдруг увидел её другой: живой, настоящей, готовой бросить вызов даже самой себе. Софа вообще раскрыла рот, глядя на подругу так, будто видела её впервые: – Ты… ты это серьёзно? Да ты же обычно от одного запаха алкоголя морщишься! Тея поставила пустой стакан на стол, выдохнула и, тряхнув головой, улыбнулась – чуть криво, но искренне: – Иногда надо просто перестать быть «правильной». Особенно когда вокруг такие люди. Лили тут же обняла её за плечи, прижимая к себе: – Вот это моя девочка! Теперь ты официально часть банды! Жница хлопнула в ладоши, довольно потирая руки: – Отлично! Значит, так: первый раунд – за нами! А теперь – танцы! Кто не танцует, тот пишет отчёт по вчерашнему дежурству! Музыка снова ударила по залу – ещё громче, ещё ритмичнее, будто сама атмосфера требовала движения. Люди начали стягиваться к центру, кто‑то уже кружился, кто‑то хлопал в такт, а кто‑то просто смеялся, потому что смеяться сегодня было легче, чем молчать. Лайл подошёл к Софе, протянул ей руку: – Пойдём. Покажем им, как это делается. Она, всё ещё не до конца отойдя от увиденного, взяла его за руку и кивнула: – Покажу. Но если я споткнусь – это всё из‑за Теи и её подвига. Тея рассмеялась – свободно, легко, без остатка. И вдруг почувствовала, как внутри что‑то окончательно расслабилось, как будто тяжёлый груз, который она носила весь день, наконец соскользнул и остался где‑то позади, в тени, куда не доходил свет праздничных огней. Рядом с ней снова оказалась Лили: – Ну что, готова к следующему раунду? Или сначала просто потанцуем? – Сначала потанцуем, – кивнула Тея. – А дальше… посмотрим. И она шагнула вперёд, в самую гущу движения, туда, где музыка забирала все мысли и оставляла только ритм, только смех, только ощущение, что сегодня всё возможно. Диджей будто ждал именно этого момента: он резко сменил ритм, и зал накрыла очень качающая музыка – плотная, тягучая, с тяжёлым басом, который отдавался в груди и заставлял тело само искать движение. Тея и Лили тут же слились с этим ритмом – не старались танцевать «красиво», а просто отдались звуку. Лили кружилась, смеялась, вскидывала руки, будто хотела поймать эти вспышки света, а Тея двигалась чуть сдержаннее, но с каждым тактом всё смелее: покачивала бёдрами, поворачивалась, позволяла музыке вести себя туда, куда ей хотелось. В этом танце не было правил – только пульс, только дыхание, только ощущение, что сейчас она может быть любой. Чуть в стороне, на небольшом возвышении, идеально танцевали Софа и Лайл – просто идеально, будто они не просто слышали музыку, а чувствовали её на каком‑то другом уровне. Их движения совпадали до мелочей: он чуть наклонял её, она скользила обратно, не теряя контакта, и в каждом жесте читалось это тихое «я здесь, я держу». А Тея, растворяясь в танце, не сразу заметила, как много взглядов приковано к ней. Кто‑то из курсантов откровенно засмотрелся, кто‑то даже шагнул было ближе, будто хотел вклиниться между ней и Лили, но тут же отступал под тяжёлым, почти осязаемым взглядом Майлза. Полковник стоял у стены, не двигаясь, но в нём сейчас не было ничего от привычной собранности. Его взгляд прожигал пространство между ним и Теей, и в этом взгляде было столько напряжения, что казалось, будто воздух между ними искрит. Ему очень не нравилось, как на неё смотрят другие. Совсем не нравилось. Он стискивал челюсть, чуть хмурился, и каждый раз, когда кто‑то слишком явно задерживал на Тее взгляд, в его глазах мелькало что‑то опасное – предупреждение, которое не нужно было озвучивать. Астрид, заметив, как он застыл, наклонилась к нему и прошептала на ухо: – Пойдём потанцуем? Я покажу тебе пару движений – ты же у нас строгий, но наверняка умеешь двигаться. Майлз даже не повернул головы в её сторону. Его глаза по‑прежнему были прикованы к Тее. – Пока не хочу, – коротко бросил он, голос звучал глухо, будто ему приходилось сдерживать что‑то внутри. И он смотрел на Тею открыто, не стесняясь никого – ни толпы, ни Астрид рядом, ни того, что кто‑то мог заметить, как сильно его это цепляет. В этот момент для него не существовало никого, кроме неё. В середине танца Тея вдруг слегка остановилась – не потому, что устала, а потому что почувствовала этот взгляд. Он ударил по коже, как порыв ледяного ветра посреди жаркого зала. Она подняла глаза, нашла его в полумраке – и на секунду замерла, глядя прямо в эти тёмные, напряжённые глаза. В груди что‑то ёкнуло, а внизу живота снова разлилось то самое приятное, будоражащее чувство, которое она уже узнавала. Лили тут же заметила, что подруга застыла. Она схватила Тею за руку, резко крутанула вокруг себя, возвращая её в ритм: – Эй, не останавливайся! Мы только разогнались! Смотри на меня, ладно? Только на меня! Тея тряхнула головой, будто сбрасывая с себя этот взгляд, и снова начала двигаться – но теперь уже не так свободно, как раньше. В каждом повороте она чувствовала, что он всё ещё смотрит. И от этого хотелось то ли убежать, то ли, наоборот, подойти вплотную и спросить: «Что ты видишь? Что тебе так не нравится?» Музыка гремела, люди вокруг смеялись, кто‑то кричал, кто‑то пытался перекричать бас, а для Теи весь этот шум вдруг стал фоном – далёким, неважным. Важным был только этот взгляд, который она чувствовала кожей, и Лили, которая не давала ей остановиться, дёргала за руку, кружила, заставляла снова и снова возвращаться в танец. Софа, заметив, что Тея на секунду выпала из ритма, подмигнула ей с другого конца зала – мол, всё хорошо, ты справляешься. Лайл чуть склонил голову, будто тоже понял, что происходит, и на его лице мелькнуло что‑то вроде лёгкой, понимающей улыбки: он знал, каково это – когда эмоции накатывают так, что хочется одновременно и кричать, и молчать. А Майлз всё стоял, не отрывая взгляда, и в его глазах читалось одно‑единственное, упрямое: «Ты моя. Даже если ты этого ещё не знаешь». Резкая, грубая музыка вдруг оборвалась – так неожиданно, будто кто‑то выдернул шнур из розетки. Вместо неё полилась медленная, тягучая мелодия, в которой слышался и шёпот ветра, и тихий стук сердца. Все в зале на секунду замерли, а потом, как по команде, обернулись на Лайла и Софу. Софа не сразу поняла, что происходит: она стояла, чуть нахмурившись, будто пыталась уловить какой‑то скрытый смысл в этой внезапной тишине, нарушаемой только мягкими аккордами. А Лайл смотрел на неё с такой искренней нежностью, что у Теи вдруг перехватило дыхание – она всё поняла ещё до того, как он сделал первый шаг. – Да, да,да! Это то, что я думала! – завопила Тея, подпрыгнув на месте и хлопая в ладоши так, будто от этого признания зависела судьба всей базы. Лили обернулась на неё, сначала с полным недоумением – мол, что ты несёшь? – а потом снова повернулась к паре, и в её глазах мелькнуло осознание. Она прижала ладони к щекам, будто боялась, что от восторга они лопнут. Лайл на секунду отошёл, быстрым, уверенным шагом подошёл к Рику, стоявшему у барной стойки, и взял у него огромный букет алых роз – таких, что лепестки казались почти бархатными, глубокими, будто впитавшими в себя весь свет зала.  Потом он вернулся, достал из кармашка маленькую коробочку в красном бархате – и опустился перед Софой на одно колено. Зал взорвался визгами, криками, аплодисментами – кто‑то даже свистнул так, что диджей поморщился, но тут же расплылся в улыбке. Но среди этого шума было слышно только одно – голос Лайла, спокойный, твёрдый, звенящий от эмоций: – Ты выйдешь за меня, любовь моя? Софа закричала на весь бар: – Да! Да, конечно, да! И тут же расплакалась – не тихо, не сдерживаясь, а так, как плачут, когда счастье становится слишком большим, чтобы его можно было удержать внутри. Слезы катились по её щекам, смешиваясь с улыбкой, и она даже не пыталась их вытирать. Лайл поднялся, надел ей кольцо – тонкое, с одним крупным камнем, который ловил свет и рассыпал его вокруг тысячами крошечных искр, – и притянул её к себе. Их поцелуй был не страстным, как раньше, а другим – тихим, благодарным, полным обещания: «Я с тобой. Всегда». А потом праздник продолжился – уже на совсем другом уровне. Теперь это был не просто вечер, не просто танцы и смех, а настоящее торжество, в котором каждый чувствовал себя частью чего‑то большого, важного. Кто‑то обнимал кого‑то, кто‑то кричал поздравления, кто‑то тянулся к столу за бокалами, чтобы поднять тост, а Жница уже вопила, размахивая бутылкой: – Так, всем налить! У нас тут помолвка, а не посиделки! Тея подбежала к Софе, крепко обняла её, чуть не сбив с ног, и прошептала прямо в ухо: – Я знала. Я чувствовала, что сегодня случится что‑то невероятное. – Я тоже, – сквозь слёзы рассмеялась Софа. – Просто боялась поверить. Лили присоединилась к объятиям, и они стояли втроём, смеясь и плача одновременно, пока Лайл, улыбаясь, наблюдал за ними – спокойный, уверенный, счастливый.