Не потерять тебя

Утро началось неприлично рано – ровно в четыре. Небо над базой ещё не успело толком посветлеть: оно было тёмно‑синим, почти чёрным, с редкими холодными звёздами, которые медленно гасли, уступая место рассвету. Воздух стоял колючий, плотный от ночной сырости, и каждый выдох превращался в лёгкое облачко пара. Тея и Лили стояли посреди двора на задней части базы – там, где редко ходили патрули и почти не горели фонари. Тени от ангаров и складов ложились на бетон широкими тёмными полосами, и в этой полутьме девушки казались почти силуэтами. Лили возмущённо ёжилась, кутаясь в толстую куртку, которую накинула поверх пижамы, и топала ногами, пытаясь хоть немного согреться. – Да за что мне это?! – шёпотом, но очень выразительно ворчала она. – Четыре утра! На улице – ледяная Пандора, а не курорт! Я думала, мы просто торт испечём, а не будем устраивать спецоперацию по его доставке! Тея, напротив, выглядела бодрой. Она прислонилась плечом к стволу старого дерева – его кора была шершавой, тёплой даже в этот холод, будто дерево хранило в себе остатки дневного тепла. Тея тихо смеялась над подругой, но в её смехе не было насмешки – только тепло и привычная близость. – Ты просто не умеешь ценить красоту раннего утра, – поддразнила она. – Смотри: ни суеты, ни криков, ни Майлза с его приказами. Только мы, тишина и звёзды. – И холод, который пробирается прямо до костей, – буркнула Лили, но всё равно улыбнулась. – Ладно, ладно, я всё понимаю. Это для Софы. Ради неё можно и замёрзнуть. В этот момент из темноты со стороны внешнего периметра показалась машина – не обычная базарная техника, а что‑то более лёгкое, манёвренное, с приглушёнными фарами. Она подъехала к краю двора, мягко остановилась, и из неё вышел мужчина – высокий, собранный, с той особой осанкой, которая бывает только у тех, кто слишком долго жил между небом и землёй, между долгом и болью. Рекомбинант с десятилетним стажем.  Тея узнала его сразу – по походке, по тому, как он на секунду замер, проверяя периметр, прежде чем сделать шаг вперёд. – Тея, – коротко кивнул он, и в этом кивке было больше уважения, чем в десятке долгих приветствий. – Кайл, – она оттолкнулась от дерева и пошла ему навстречу, Лили поспешила следом, уже не ворча, а настороженно глядя на гостя. – Спасибо, что приехал так рано. Мы не хотели, чтобы кто‑то лишний знал про сюрприз. Кайл молча протянул ей большую охапку цветов – не обычных земных роз или лилий, а пандоранских, странных и прекрасных, будто сотканных из света и тени. Это были лири’на – длинные стебли, почти чёрные, с прожилками, светящимися тусклым фиолетовым, а сами цветки – крупные, похожие на чаши, с лепестками, переливающимися от тёмно‑синего к изумрудному. Они пахли не сладко, а терпко, с нотками влажной листвы и грозы, и казалось, что в них живёт тихий гул самой Пандоры. Рядом с цветами лежали серебряные часы – тонкие, изящные, с гравировкой на внутренней стороне крышки: «Время не лечит. Оно учит ждать». Тея взяла их осторожно, будто они были не из металла, а из чего‑то очень хрупкого, и на мгновение прижала к груди. Лили тем временем забрала большую коробку с тортом – он был украшен кремовыми узорами, напоминающими переплетения лиан, и сверху блестели съедобные кристаллы, похожие на капли росы. А под коробкой лежали две парные подвески – тонкие серебряные нити с крошечными светящимися камнями, которые, если их поднести друг к другу, начинали мягко пульсировать в унисон. – Всё, как договаривались, – сказал Кайл, снова коротко кивнув. – Удачи с сюрпризом. – Спасибо, Кайл, – искренне сказала Тея. – Без тебя бы не справились. Он снова кивнул, сел в машину и уехал так же тихо, как и приехал, растворяясь в предрассветной темноте. – Ну вот, – выдохнула Лили, прижимая к себе коробку. – Теперь главное – донести это до столовой, пока все ещё спят. Иначе весь сюрприз пойдёт прахом. Они переглянулись, усмехнулись и, не сговариваясь, рванули бегом через двор – мимо тёмных ангаров, вдоль забора, по знакомой короткой тропе, ведущей к служебному входу. Холодный воздух обжигал лёгкие, но от скорости и азарта становилось жарко. Лили чуть не поскользнулась на влажных плитах, но Тея схватила её за руку, удержала, и они снова побежали, уже смеясь в голос. Через несколько минут они влетели в тёплую, пустую столовую – здесь пахло свежим хлебом и кофе, и этот запах был таким уютным после ледяной улицы. Девушки осторожно поставили торт на стол, Тея аккуратно положила рядом цветы и часы, а Лили пристроила подвески рядом, чтобы они тоже светились в полумраке. – Вот, – Лили выдохнула, упираясь руками в колени. – Сделано. Теперь остаётся только ждать. Тея улыбнулась, глядя на эту маленькую композицию – цветы, часы, подвески, торт. Всё это было не просто подарками, а кусочками памяти, обещаниями и надеждами. – Осталось самое сложное, – тихо сказала она. – Дождаться, когда все проснутся. И надеяться, что Софа оценит.  Лили подошла и обняла её за плечи: – Оценит. Ещё как. Потому что это от нас. А мы её любим. И они сели на край стола, свесив ноги, и стали ждать рассвета – уже не дрожа от холода, а согретые тем, что делают что‑то хорошее для близкого человека. Они просидели почти час, не разговаривая, а только переглядываясь и время от времени вздрагивая, когда где‑то в глубине базы щёлкали реле или гудели вентиляционные шахты. Обе понемногу обмякли, прислонившись спинами к стене, и полусонно моргали, пока тёплый воздух столовой потихоньку выгонял из костей ночную стужу. Лили пару раз начинала что‑то шептать, но тут же зевала и замолкала. Тея улыбалась, глядя на подругу: в этом сонном, расслабленном состоянии Лили казалась совсем юной, будто все тревоги и сложности базы на эти минуты просто не могли до неё добраться. Тишина была уютной, но недолговечной. В какой‑то момент Тея вдруг выпрямилась, будто её окатили ледяной водой, и уставилась на подарки, аккуратно разложенные на столе. – Чёрт, – тихо, но отчётливо выдохнула она. – Мы же не можем отдать это сейчас. Лили приоткрыла один глаз: – А? Что не можем? – Это нужно дарить на вечеринке, – Тея уже говорила быстрее, голос звенел от внезапной ясности. – Сегодня же праздник у Лайла и Софы. Все соберутся, будет музыка, огни, все будут улыбаться… Вот тогда это будет по‑настоящему. А если мы сейчас просто отдадим торт и цветы, это будет… ну, как будто мы просто что‑то принесли, а не сделали сюрприз. Лили окончательно стряхнула сонливость, села прямо и посмотрела на стол так, будто видела его впервые. – Ты права, – кивнула она, потирая лицо ладонями. – Если сейчас всё это выставить, половина базы растащит торт, кто‑нибудь обязательно потрогает подвески, а лири’на… ну, ты знаешь, как у нас любят «просто посмотреть» и сломать. Тея вскочила, уже действуя на чистой инерции: – Значит, прячем. Срочно. Пока столовая не начала наполняться людьми. Они схватили подарки – быстро, но бережно, будто боялись, что любое резкое движение разрушит хрупкое волшебство этого утра. Лили прижала к себе коробку с тортом, придерживая крышку, чтобы не съехала. Тея бережно завернула лири’на – эти пандоранские цветы с чёрными стеблями и светящимися фиолетовыми прожилками, с лепестками, переливающимися от тёмно‑синего к изумрудному, – в мягкую ткань из кармана куртки: лири’на не любили грубых прикосновений и могли сбросить лепестки от одного неловкого тычка. Серебряные часы с гравировкой «Время не лечит. Оно учит ждать» Тея спрятала во внутренний карман – они легли рядом с сердцем, и от этого казалось, что ответственность за них стала ещё ощутимее.  А Лили сунула в свой рюкзак две парные подвески – тонкие серебряные нити с крошечными светящимися камнями, которые, если поднести их друг к другу, начинали мягко пульсировать в унисон. – Надо спрятать торт так, чтобы его точно никто не тронул, – сказала Тея, оглядываясь. – В столовой оставлять нельзя. – В баре есть холодильник, – тут же подхватила Лили. – Он почти всегда закрыт, а ключ у бармена – но я знаю, где он его прячет. Если по-тихому… – По-тихому, – твёрдо кивнула Тея. – И быстро. Они выскользнули из столовой через служебный выход и по узкому коридору, где редко ходили патрули, метнулись к бару. Дверь была закрыта, но Лили на секунду задержалась у стены, быстро пошарила рукой за декоративной панелью – и вытащила маленький ключ на шнурке. – Вот, – шепнула она, улыбаясь. – Бармен думает, что это надёжно. Дверь тихо щёлкнула, открываясь, и они проскользнули внутрь. В баре было темно и прохладно, пахло крепким кофе, старыми деревянными панелями и чуть‑чуть – алкоголем, который здесь хранили в отдельном шкафу. Холодильник стоял в дальнем углу, массивный, с тяжёлой дверцей.  Лили потянула её на себя – та открылась с низким гулом, выпустив волну ледяного воздуха. – Сюда, – прошептала Тея, и Лили осторожно поставила коробку с тортом на самую дальнюю полку, среди контейнеров с заготовками и ящиков овощей – туда, где его точно не заметят при обычной проверке.  Тея на секунду задержала ладонь на крышке коробки, будто прощаясь, а потом Лили закрыла дверцу. Звук защёлки показался в тишине почти оглушительным, но они только переглянулись и выдохнули. – Теперь остальное, – сказала Тея. – Надо разнести по комнатам, пока нас никто не видел. Они снова вышли в коридор. Здесь уже чувствовалось, как база потихоньку просыпается: где‑то хлопнула дверь, послышались шаги, вдалеке загудел лифт. – Я возьму цветы и часы, – сказала Тея. – У меня в комнате есть шкаф с двойным дном – ещё с тех времён, когда я прятала конспекты перед проверками. Туда никто не полезет. – А я заберу подвески, – кивнула Лили. – У меня под кроватью коробка из‑под ботинок – выглядит как мусор, никто не станет её открывать. – Отлично, – выдохнула Тея. – Тогда бежим. По отдельности, чтобы не привлекать внимания. Встретимся у лестницы на третьем уровне через десять минут. Лили кивнула, крепче прижимая к себе рюкзак, и свернула в боковой проход. Тея пошла в другую сторону, прижимая к груди свёрток с цветами и чувствуя, как сквозь ткань едва заметно пробивается их терпкий запах – запах влажной листвы и грозы, будто сама Пандора шептала ей: «Ты всё делаешь правильно». По пути она пару раз останавливалась, чтобы пропустить патрульного или прижаться к стене, когда мимо проходил кто‑то из старших офицеров. Сердце колотилось где‑то у горла, но не от страха – от азарта, от ощущения, что они делают что‑то важное и хорошее. Наконец она добралась до своей комнаты, тихо открыла дверь, скользнула внутрь и закрыла её за собой. Комната была небольшой, но уютной: кровать заправлена, на столе – стопка книг и несколько фотографий в рамках, на полке – пара безделушек, привезённых с разных уголков Пандоры. Тея быстро подошла к шкафу, отодвинула одну из панелей и спрятала свёрток с лири’на на дно потайного отделения. Затем достала часы из кармана и положила их туда же, прикрыв сверху тонкой тканью. – Тут тебя никто не найдёт, – тихо сказала она часам, будто они могли её услышать. – До вечера. Она закрыла панель, проверила, чтобы снаружи не было видно ни зазора, ни следа, и выдохнула. Когда Тея вышла из комнаты и дошла до лестницы на третьем уровне, Лили уже ждала её – слегка взъерошенная, но с широкой улыбкой. – Всё на месте, – шёпотом отчиталась она. – Никто не видел. Даже кот из технического отсека не обратил внимания. – И у меня всё спрятано, – улыбнулась Тея. – Теперь остаётся только прожить этот день. – Не смотреть на дверь бара, – хихикнула Лили. – Не трогать рюкзак. И не проболтаться, даже если Софа будет смотреть на нас своими большими глазами и спрашивать: «Вы чего такие загадочные?» – Особенно тогда, – рассмеялась Тея, и этот смех прозвучал легко, почти беззаботно – как обещание, что сегодня всё будет хорошо. И они пошли по коридору, расправляя плечи и возвращая на лица обычные, ничем не примечательные выражения. Впереди был длинный день, полный тренировок, отчётов и случайных встреч – и среди всего этого им предстояло хранить свой маленький, но такой важный секрет. На часах уже было 6:40 – рассвет окончательно вступил в свои права, и коридоры базы наполнились мягким золотистым светом. Он ложился на металлические стены, смягчая их холодную строгость, и даже привычные серые панели казались сегодня чуть теплее, чуть дружелюбнее. Тея и Лили шли в сторону столовой, болтая о цветах – о том, как странно и красиво переливаются лепестки лири’на, будто в них спрятаны кусочки сумерек. Лили восхищённо вздыхала: – Представляешь, если бы такие росли прямо у нас под окнами… База сразу стала бы похожа не на казарму, а на какой‑нибудь сказочный сад. – Только попробуй их посадить, – смеялась Тея. – Через неделю все рекомбинанты начнут жаловаться, что цветы «смотрят на них не так». Они хихикали, и в этом смехе было столько лёгкости, что казалось – весь мир сегодня на их стороне. Тея шла весёлая, жизнерадостная, она буквально светилась от счастья, будто внутри неё зажгли маленькую, но очень яркую лампочку. Её глаза блестели, улыбка не сходила с лица, и даже обычная, почти домашняя одежда – серые шортики, белая маечка и накинутая сверху толстовка – выглядела на ней как наряд для праздника. В этой непринуждённости, в её лёгкой походке было столько жизни, что хотелось просто стоять и смотреть, забыв про все приказы и отчёты. Когда они завернули на лестницу, ведущую на второй уровень, то столкнулись с полковником. И эта встреча прошла очень напряжённо – воздух будто сгустился, стал тяжёлым, и каждый вдох давался чуть труднее, словно пространство между ними внезапно наполнилось электричеством. Майлз был одет просто: чёрная футболка плотно облегала плечи и грудь, подчёркивая каждую линию мышц, серые штаны сидели свободно, но так, что было видно – он привык к этой одежде, она ему удобна, она – часть его. Он выглядел очень красивым – не той глянцевой, показной красотой, а настоящей, суровой, выточенной из дисциплины и силы. В нём чувствовалась эта внутренняя собранность, будто он в любой момент мог сорваться в действие – шагнуть вперёд, отдать приказ, броситься в бой. Но сейчас в этой собранности проскальзывало что‑то ещё – едва уловимое напряжение, будто его самоконтроль держался на тончайшей нити. Тея посмотрела ему прямо в глаза –  и в ту же секунду её щёки вспыхнули, словно кто‑то провёл по ним горячей ладонью. Она остановилась прямо перед ним, не успев даже подумать, что нужно сделать шаг в сторону, обойти, скрыться. И в этот момент она буквально врезалась лицом в его грудь – не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать, какой он твёрдый, тёплый, живой. На долю секунды она замерла, прижавшись к нему, и этот миг растянулся, будто время решило остановиться специально для них. Они замерли. Смотрели друг другу в глаза минуты две – а может, и дольше; время будто потеряло смысл. Его взгляд был холодным, отстранённым, как и положено полковнику, но в глубине этих глаз читалось что‑то непонятное, противоречивое: ледяной контроль боролся с чем‑то горячим, упрямым, почти отчаянным. Тея видела, как в его зрачках мелькает тень – будто он сам не мог понять, что с ним происходит, и злился на себя за эту потерю контроля. Его взгляд скользнул по её телу – быстро, почти незаметно, но Тея почувствовала этот взгляд, как лёгкое прикосновение. Он задержался на её плечах, на тонкой ткани майки, на небрежно накинутой толстовке, и тут же снова вернулся к её глазам – будто извиняясь за эту секундную слабость, будто приказывая себе не поддаваться. В этом движении было столько внутренней борьбы, что у Теи на мгновение перехватило дыхание. В этот момент Лили потянула Тею за руку – резко, настойчиво, и только тогда до обеих дошло, что они смотрят друг на друга слишком долго, что вокруг них уже собирается тишина, которая становится слишком громкой, слишком заметной. – Пойдём, – шепнула Лили, утягивая подругу в сторону столовой. – Не надо… не сейчас. Тея пошла за ней, послушно, но на полпути обернулась – просто не смогла удержаться. Хотела увидеть, стоит ли он ещё там, смотрит ли им вслед. Но Майлз уже ушёл – растворился в коридоре, оставив после себя только лёгкий запах металла и озона, который всегда будто тянулся за ним шлейфом. И ещё – это странное, звенящее ощущение, будто между ними только что протянулась невидимая нить, тонкая, но прочная, и теперь ни один из них не мог просто так её оборвать. Лили тихо вздохнула: – Ну вот. Опять всё сложно. – Да, – прошептала Тея, сжимая кулаки и пытаясь унять дрожь в пальцах. – Но… он смотрел. Правда смотрел. Не сквозь меня. В нём было… что‑то. Я это видела. Лили на секунду остановилась, внимательно посмотрела на подругу, потом взяла её за руку и крепко сжала: – Значит, есть шанс. А пока – кофе. И завтрак. И попытка вести себя так, будто мы самые обычные девчонки, которые просто идут есть. И они пошли дальше – уже не смеясь, но и не теряя той самой искорки, которая зажглась в Тее этим утром. Впереди был день, полный суеты, тренировок, отчётов… и вечера, когда всё должно было стать чуть яснее. Когда Тея и Лили наконец ввалились в столовую, воздух там уже был густым от запаха свежего кофе, поджаренного хлеба и чего‑то пряного, что всегда готовили по утрам на Пандоре – будто даже еда здесь была чуть острее, чуть ярче, чем где‑либо ещё. И в самом центре этого уютного хаоса, у большого круглого стола, сидели Лайл и Софа – и выглядели они так, будто сами не верили, что этот день наконец настал. Не обращая внимания ни на кого вокруг – ни на курсантов, уткнувшихся в тарелки, ни на офицеров, которые уже привычно хмурили брови при малейшем шуме,  – Тея и Лили рванули к ним, будто их тянула какая‑то невидимая, но очень мощная сила. – С ПРАЗДНИКОМ!!! – завопила Тея, размахивая руками, будто хотела обнять сразу всю базу. – УРААА!!! – подхватила Лили, подпрыгивая на месте. – С днём вашего безумия, дорогие! Их крики разнеслись по столовой, отразились от высоких потолков, прокатились между столами и ударили даже по самым угрюмым лицам. И тут случилось то, чего никто не ожидал: из кухни с грохотом распахнулись двери, и оттуда выбежали поварихи – все трое, в накрахмаленных колпаках, с полотенцами через плечо… и с ножами. Да, с настоящими кухонными ножами – большими, блестящими, которыми обычно разделывали пандоранские туши. Они встали в боевую позицию – плечом к плечу, ноги на ширине плеч, ножи подняты, взгляды острые, как лезвия. На секунду в столовой повисла тишина – такая звенящая, что было слышно, как где‑то капает вода из крана. А потом… потом эта тишина взорвалась. Столовая вспыхнула диким, заразительным смехом. Курсанты хохотали, закрывая рты ладонями, офицеры, которые ещё секунду назад собирались сделать замечание, теперь прятали улыбки в чашки с кофе, а кто‑то даже стукнул ладонью по столу так, что подпрыгнули ложки.  Напряжение, которое висело в воздухе все эти дни, будто сдуло одним этим смехом – как штормовой ветер сдувает пыль с металлических крыш. Даже Ардмор, которая всегда сидела за самым дальним, самым неприметным столиком – в полутени, где её почти никто не замечал, – подняла голову, посмотрела на эту суету… и улыбнулась. Не широко, не радостно, а так, будто вспомнила что‑то давно забытое, тёплое, из другой жизни. Эта улыбка была короткой, едва заметной, но она была – и от этого казалось, что даже самые холодные уголки базы сегодня стали чуточку теплее. А Тея, Лили и Софа уже обнимались – долго, крепко, так, будто хотели передать друг другу всё то, что не могли сказать словами. Лили втиснулась между ними, обхватив обеих сразу, и смеялась сквозь слёзы: – Я так рада, что вы у меня есть! Даже если из‑за нас сейчас всех поварят под арест! – Да пусть! – выдохнула Софа, прижимая к себе подруг. – Сегодня можно. Сегодня всё можно. Тея уткнулась лбом в плечо Софы и на секунду закрыла глаза, вдыхая знакомый запах – чуть сладковатый, с нотками ванили и чего‑то терпкого, как у старых книг. В этот момент всё остальное – Майлз, их неловкая встреча на лестнице, спрятанные подарки, тревоги и сомнения – будто отодвинулось на задний план. Сейчас были только они: три подруги, один праздник и целая база, которая вдруг стала похожа на дом. Когда объятия наконец чуть ослабли, они сели за стол – все четверо, тесно, плечом к плечу. Кто‑то из курсантов тут же подтащил ещё пару стульев, кто‑то поставил перед ними тарелки с горячей кашей и ломтями хлеба, а повариха, которая ещё минуту назад стояла с ножом наперевес, теперь подошла и тихо, но строго сказала: – Ешьте. Пока горячее. А орать больше не надо. У меня от вашего крика чуть сердце не остановилось. Все рассмеялись, и она, фыркнув, ушла обратно на кухню – но Тея успела заметить, как уголки её губ чуть дрогнули в улыбке. Софа взяла кружку с чаем, подняла её, будто собиралась сказать тост, но потом просто улыбнулась и сказала: – Сегодня в баре, в восемь вечера. Начало праздника. Никаких отчётов, никаких тренировок, никаких «надо ещё пять минут поработать». Просто мы, музыка, торт… и всё, что делает нас нами. Лили тут же подняла свою кружку: – За нас! За тех, кто даже в самом глухом углу Пандоры умеет устроить праздник! – За нас, – тихо, но твёрдо повторила Тея. И они чокнулись кружками – не фарфоровыми, не изящными, а простыми, металлическими, с отбитыми краями, такими, какими и должна быть посуда на базе. И в этом простом жесте было столько тепла, столько единства, что казалось – никакие расстояния, никакие ссоры и никакие полковники не смогут это разрушить. Потом они просто ели – кашу, хлеб, варенье, которое кто‑то принёс из личных запасов, – и болтали. О пустяках: о том, как странно ведёт себя новый рекомбинант, о том, что в коридоре опять мигает лампа, о том, что, может быть, стоит завести на базе кота – просто чтобы было кого гладить в тяжёлые дни. И в этой болтовне, в этих простых, ничем не примечательных словах, было самое главное – ощущение, что они вместе. Что они держатся друг за друга. И что сегодня вечером всё обязательно будет хорошо. Тея доела кашу, машинально провела ложкой по тарелке, собирая последние капли варенья, и посмотрела на часы. До начала её урока оставалось двадцать пять минут – как раз впритык, чтобы дойти до учебного блока, не бегая по коридорам, как загнанный зверь. Она уже хотела встать, отодвинуть стул, сказать всем «до вечера», но в этот самый момент двери столовой распахнулись, и внутрь вошёл полковник. Он шагал так, как всегда – громко, уверенно, будто каждый его шаг был приказом, который база обязана была выполнять. Металлические подошвы слегка звенели по полу, и этот звук, такой привычный и в то же время такой властный, заставил Тею обернуться на шум – и тут же замереть, будто её пригвоздили к стулу невидимыми цепями. Майлз подошёл к раздаче, коротко кивнул поварихе – та, к удивлению всех, даже не попыталась пошутить или поворчать, а просто молча протянула ему кружку горячего чая.  Он взял её, кивнул ещё раз и, не оглядываясь, направился прямо в сторону их столика. Тея резко отвернулась, будто если она не будет на него смотреть, он её не заметит. Под столом она сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Ей хотелось одновременно вскочить и убежать, и остаться сидеть, притворяясь, что она вообще ничего не видит и не слышит. Сердце колотилось где‑то у горла, мешая дышать. Лили это заметила. Не спрашивая, не говоря ни слова, она просто накрыла ладонью руку Теи – крепко, уверенно, как будто передавала ей часть своей смелости. И этого хватило: Тея чуть расслабила пальцы, но всё равно не могла заставить себя поднять глаза. Майлз остановился у их стола. На секунду в воздухе повисла тишина – не напряжённая, а какая‑то уважительная, будто даже шум столовой притих, чтобы послушать, что скажет полковник. – Поздравляю с праздником, – произнёс он, и в этих словах не было ни капли привычной сухости. Он говорил по‑военному – чётко, без лишних эмоций, но в самой этой сдержанности чувствовалось уважение. – Ваша работа, ваша выдержка, ваша способность держаться вместе в любой ситуации – это пример для всей базы. Желаю, чтобы впереди было больше поводов для радости, чем для отчётов. Софа улыбнулась – тепло, искренне, без тени обиды или напряжения: – Спасибо, полковник. Это много значит. Лайл тут же вскочил со стула – не по  уставу, а по дружбе – и шагнул к Майлзу. Они обнялись крепко, по‑мужски, без лишних слов: один короткий хлопок по спине, второй – и они снова стали просто двумя старыми товарищами, а не полковником и подчинённым. Потом Майлз сел за тот же столик – не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения, просто как человек, который имеет право быть здесь. Взял кружку, сделал глоток, посмотрел на всех по очереди – спокойно, без давления. В этот момент Лили громко, нарочито бодро сказала: – Так, нам с Теей пора! У нас работа, отчёты, куча дел, которые сами себя не сделают! Она схватила Тею за руку и потянула её со стула, почти отрывая от места, где та будто приросла к полу. Тея поднялась, стараясь не смотреть на полковника, но краем глаза всё равно заметила, как он чуть наклонил голову, будто хотел что‑то сказать, но сдержался. Они уже почти дошли до дверей, когда Лили на секунду притормозила возле Софы, наклонилась к её уху и тихо прошептала: – Мы уходим из‑за полковника. Тее сейчас… тяжело. Софа кивнула – так же тихо, без слов, просто давая понять, что всё поняла. Её взгляд на секунду задержался на Майлзе, потом скользнул к Тее, и в нём было столько поддержки, что Тея даже остановилась на миг, будто хотела сказать «спасибо» хотя бы глазами. А потом они вышли из столовой – в коридор, где воздух был прохладнее, где не пахло кашей и кофе, а только металлом и озоном. Лили не отпускала руку Теи, пока они не отошли на десяток шагов, и только тогда чуть ослабила хватку. – Ты как? – тихо спросила она. – Жива, – выдохнула Тея, наконец позволяя себе улыбнуться – криво, немного нервно, но всё‑таки по‑настоящему. – Просто… когда он рядом, я не знаю, куда себя деть. То ли стоять по стойке смирно, то ли сбежать на другую сторону базы. – Это нормально, – серьёзно сказала Лили. – Когда человек столько для тебя значит, рядом с ним всегда немножко страшно. Но знаешь, что ещё я заметила? – Что? – Он сел с нами. Не прошёл мимо. Не сделал вид, что его тут нет. Это что‑то да значит. Тея на секунду задумалась, потом кивнула: – Да. Значит. Но сегодня мне этого достаточно. А сейчас… сейчас мне надо на урок. Иначе я вообще забуду, как слова складывать. И они пошли дальше по коридору – уже не торопясь, но и не задерживаясь. Впереди был обычный день: лекции, студенты, отчёты… и вечер, который обещал быть совсем не обычным.  Лили вдруг громко, заливисто рассмеялась – так неожиданно, что звук будто ударил по тишине коридора, разорвав её на мелкие звенящие кусочки. Тея не сразу поняла, из‑за чего, и окинула подругу озадаченным взглядом, нахмурившись: – Ты чего? Тут вообще‑то серьёзный момент… я пытаюсь собраться с мыслями, а ты хохочешь. Лили, всё ещё хихикая, махнула рукой и кивнула вниз: – Ты что, в пижаме на урок пойдёшь? Серьёзно? Тея машинально опустила глаза – и только сейчас будто впервые увидела себя: серые шортики, белая маечка, поверх – та самая толстовка, которую она накинула с утра, не думая ни о стиле, ни о приличиях. В голове тут же вспыхнуло: «Студенты. Целая группа. Смотрят. Ждут. А я выгляжу так, будто только что выползла из кровати и решила по пути захватить праздник». Не говоря ни слова, она резко развернулась – так резко, что Лили едва успела отступить на шаг, чтобы не получить локтем в бок, – и рванула в сторону жилых блоков. Бежала она так, будто за ней гнался разъярённый турук макто: длинные, размашистые шаги, руки работают как поршни, дыхание сбивается, но она не сбавляет темп. Мимо мелькали серые стены, одинаковые двери, таблички с номерами – всё сливалось в одну сплошную полосу, и только одна мысль стучала в висках: «Пять минут. Всего пять минут до звонка. Если опоздаю – всё, конец. Студенты тут же поймут, что у преподавателя голова не на месте». Она свернула в боковой коридор, проскочила мимо дежурного, который только и успел, что приподнять бровь, взлетела по лестнице через две ступеньки, чудом не врезавшись в курсанта с кипой бумаг, и наконец ворвалась в свою комнату, захлопнув дверь спиной. В комнате было полутемно – плотные шторы ещё не успели полностью впустить утренний свет, и в этом приглушённом сиянии всё казалось чуть нереальным, как в полусне. Но Тее было не до красоты: она метнулась к шкафу, рванула дверцу так, что та чуть не слетела с петель, и выхватила первые попавшиеся вещи – чёрные джинсы и чёрную футболку.  Натянула их за считаные секунды, даже не задумываясь, насколько они сидят, лишь бы закрыть эту «пижамную катастрофу». Толстовку швырнула на кровать, майку поправила под футболкой, джинсы застегнула на ходу. – Так, – выдохнула она, глядя на себя в зеркало над тумбой. – Теперь хотя бы похожа на преподавателя, а не на человека, который сбежал с вечеринки и забыл переодеться. И снова рванула к двери – теперь уже не в панике, а собранная, готовая к бою. В коридоре она на секунду притормозила, выровняла дыхание, провела ладонью по волосам, чтобы убрать выбившиеся пряди, и пошла быстрым, уверенным шагом – так, будто у неё в запасе не пять минут, а целый час. Когда она влетела в аудиторию, звонок ещё не прозвенел – он раздался ровно в тот момент, когда она переступила порог. Студенты, которые уже расселись по местам и тихо переговаривались, разом повернулись к ней. Кто‑то удивлённо приподнял бровь, кто‑то едва заметно улыбнулся, но большинство просто привычно выпрямились, ожидая начала занятия. Тея встала у доски, глубоко вдохнула, на секунду закрыла глаза – и когда открыла их снова, в них уже не было ни паники, ни смущения, ни воспоминаний о полковнике, о празднике и о пижаме. Только спокойная уверенность и готовность вести урок. – Доброе утро, – сказала она ровно, чуть громче, чем обычно, чтобы голос звучал твёрдо. – Сегодня у нас важная тема. И мы не будем терять ни минуты.   *** Уроки пролетели очень быстро – будто кто‑то подкрутил время, ускорив его в полтора раза. Студенты сегодня были на удивление собранными, задавали толковые вопросы, спорили не ради спора, а чтобы докопаться до сути, и даже самые упрямые, те, кто обычно тянул время до звонка, сегодня будто чувствовали: Тее хочется, чтобы занятие закончилось не в хаосе, а на хорошей ноте. Когда вышел последний студент – тот самый, что вечно задерживался, чтобы уточнить «ещё один маленький момент», – Тея откинулась на спинку стула, закрыла глаза и выдохнула так глубоко, будто только что вынырнула из воды после долгого, тяжёлого заплыва. – Вечер, – прошептала она, растягивая это слово, как что‑то очень вкусное. – Наконец‑то вечер. А завтра вообще выходной. Красота… Она снова прильнула к столу, уронив голову на скрещённые руки, и на несколько секунд позволила себе просто побыть в тишине, без голосов, без вопросов, без необходимости каждую секунду держать лицо и выглядеть уверенно. Потом, усмехнувшись своим мыслям, достала из ящика пару листов бумаги и принялась писать отчёт – аккуратно, разборчиво, без лишней воды, но и не сухо, так, чтобы любой, кто будет читать, понял: она не просто отписалась, а действительно вникла в то, что происходило на занятиях. На отчёт ушло минут сорок – не так уж и много, если подумать, но эти сорок минут были выстроены из мелких деталей, точных формулировок и осторожных оговорок там, где хотелось сказать больше, но нельзя было. Когда она поставила последнюю точку и отложила ручку, в комнате снова стало тихо – но теперь эта тишина была не усталой, а почти праздничной, как затишье перед фейерверком. И в этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет вошёл Гален. Он всегда появлялся так – без стука, но и без наглости, будто имел полное право быть здесь, потому что знал: Тея не станет злиться. Высокий, спокойный, с этой своей вечной полуулыбкой, от которой даже самые хмурые дни казались чуть светлее. – Ну что, выжила? – спросил он, прислоняясь плечом к дверному косяку и глядя на неё с той самой смесью заботы и лёгкой иронии, которую она так ценила. – Почти, – усмехнулась Тея, выпрямляясь и потягиваясь так, что хрустнули плечи. – Если не считать того, что я чуть не уснула прямо на фразе про «тактику выживания в условиях враждебной среды». – Это потому что ты слишком много энергии тратишь на то, чтобы выглядеть бодрой, – спокойно заметил он. – Но у тебя получается. Студенты тебя слушают. Они ещё немного поболтали – о пустяках, о том, кто из курсантов в последнее время стал старательнее, кто, наоборот, будто потерял интерес, о том, что в столовой опять пересолили суп, и что бармен в баре наконец‑то научился делать нормальный кофе. Это были обычные, ничем не примечательные разговоры, но в них было столько уюта, что Тея вдруг почувствовала, как с плеч сползает ещё один слой напряжения. Потом она протянула ему стопку отчётов: – Вот. Всё, как просили. Можешь сразу нести Ардмор, если хочешь. – Не буду я сразу нести, – хмыкнул Гален, забирая бумаги. – Пусть полежат. Сегодня никому ничего не надо. Сегодня праздник. – Точно, – улыбнулась Тея. – Праздник. Она глянула на часы – 17:20. До начала вечеринки оставалось чуть больше двух часов. И этих двух часов как раз должно было хватить, чтобы принять душ, переодеться, привести мысли в порядок и, может быть, даже немного понервничать – но уже по хорошему поводу. Не дожидаясь, пока Гален скажет что‑нибудь ещё – а он наверняка сказал бы что‑нибудь мудрое и успокаивающее, – Тея вскочила со стула, схватила толстовку, которую накинула утром и так и не сняла, и рванула к двери. – Я побежала! – крикнула она уже из коридора. – Увидимся в баре! Гален только усмехнулся, покачал головой и тихо пробормотал: – Беги. Сегодня тебе можно. А Тея уже летела по коридорам – не так отчаянно, как утром, когда мчалась переодеваться, а легко, свободно, будто каждый шаг отдавался внутри предвкушением чего‑то хорошего. Мимо проплывали двери, таблички, знакомые лица, которые кивали ей, улыбались, кто‑то даже махал рукой – и она махала в ответ, не замедляясь, потому что знала: сегодня каждый миг на счету, и она не хотела тратить ни одного из них на спешку, которая не приносит радости. Наконец она ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь спиной, прислонилась к ней на секунду и закрыла глаза, вдыхая этот особенный запах своего пространства – запах старых книг, лёгкого парфюма, металла и Пандоры, который каким‑то чудом пробирался даже сюда, сквозь фильтры и вентиляцию. – Так, – сказала она себе, открывая глаза и оглядываясь. – Теперь главное – выбрать наряд. Не слишком броский, но такой, чтобы… ну, чтобы один полковник, если вдруг посмотрит, понял, что он многое упустил. Тея распахнула шкаф, пробежалась взглядом по вешалкам – и наконец вытащила то, что давно лежало «на особый случай». Это был красивый чёрный топ без рукавов – лаконичный, но не скучный: спереди, чуть выше линии груди, мерцали три чёрных кристаллика, ловивших свет и рассыпавших вокруг крошечные тёмные искры. Рядом с ним она достала чёрную атласную юбку в пол – струящуюся, невесомую, будто сшитую из ночного неба. У неё был разрез до бедра: дерзкий, но изящный, он открывал ногу лишь на мгновение, когда Тея делала шаг, и тут же снова прятал, играя с воображением. А к этому – туфли: не высокие и неудобные, а такие, в которых можно и танцевать полночи, и сбежать, если вдруг станет слишком шумно. Она положила вещи на кровать – аккуратно, почти благоговейно, словно боялась, что от резкого движения волшебство исчезнет.  Ткань юбки мягко легла складками, кристаллы на топе поймали свет лампы и на секунду вспыхнули, будто подмигнули. А сама Тея, не задерживаясь ни на миг, убежала в ванную. Там она включила воду – не слишком горячую, но такую, чтобы смыть с себя весь день: усталость от уроков, напряжение от встречи с Майлзом, липкое ощущение спешки. Тёплые струи скользили по плечам, по спине, смывая не только пыль коридоров, но и те невидимые слои тревоги, которые она носила весь день. Она нанесла гель с лёгким запахом полевых трав – не резким, а едва уловимым, таким, который остаётся на коже тонкой вуалью. Волосы она промыла дважды, чтобы они стали послушными, гладкими, чтобы потом из них можно было сотворить что‑то красивое. Когда вода наконец перестала шуметь, Тея завернулась в полотенце, глубоко вдохнула влажный тёплый воздух и почувствовала, как внутри становится тише. Потом она села перед зеркалом, достала косметичку и принялась за дело – не торопясь, но уверенно, как будто это был ещё один урок, который она точно знала, как вести. Сначала – стрелки: тонкие, чёткие, они подчёркивали форму её глаз, делали взгляд чуть более загадочным, чуть более острым. Потом – ресницы: тушь легла густыми слоями, удлиняя их, придавая взгляду глубину. Губы она аккуратно подвела, выровняв контур, – не для кричащей яркости, а чтобы они выглядели живыми, настоящими. С волосами она возилась чуть дольше. Сначала высушила их феном, придавая объём, потом накрутила крупные локоны – такие, чтобы они пружинили при каждом движении, чтобы казалось, будто они живут своей жизнью. А потом собрала их в лёгкую «мальвинку» – не тугую, не строгую, а свободную, небрежную, с парой выбившихся прядей, которые обрамляли лицо и делали образ мягче. Тея откинулась назад, посмотрела на своё отражение и улыбнулась – не широко, а так, будто проверяла: «Это я? Та самая, что утром бежала по коридорам в пижаме?» И да, это была она. Только другая – собранная, красивая, готовая к вечеру, который обещал быть особенным. Тея встала, подошла к небольшому комоду, где лежало нижнее бельё. Дерево было чуть шершавым на ощупь, с едва заметными царапинами – следами долгих лет службы, как и почти всё на базе. Она потянула на себя узкую полочку, достала оттуда аккуратный пакетик и, чуть помедлив, разорвала его. Внутри лежал комплект: лифчик нежного голубого цвета и такие же стринги – тонкие, почти невесомые.  Тея хмыкнула, разглядывая их: – Мда… Не трусы, а нитки. Она скинула с себя всё ненужное – полотенце, домашнюю одежду, – и надела бельё. Ткань легла мягко, приятно, а голубой оттенок будто добавил коже лёгкого сияния. Комплект идеально подчеркнул все её линии, но при этом не кричал о себе – он был таким, который чувствуешь, а не выставляешь напоказ. Потом она подошла к кровати, где лежали её вещи, и медленно, будто пробуя каждый предмет на ощупь, надела наряд. Сначала – чёрный топ без рукавов. Три кристаллика спереди легли ровно там, где и должны были, и снова поймали свет, рассыпав вокруг крошечные тёмные искры. Затем – атласная юбка в пол: она скользнула по бёдрам и легла мягкими волнами, а разрез до бедра при каждом шаге напоминал о себе дерзким намёком. Туфли сели идеально – как будто ждали этого вечера всю свою жизнь. Тея ещё раз скользнула взглядом по отражению. Теперь это была не просто девушка, которая ведёт уроки и бегает по коридорам, стараясь всё успеть. Это была Тея, которая знала: сегодня вечер принадлежит ей и тем, кто ей дорог. – Готова, – прошептала она, подхватывая небольшую сумочку. – Почти. Осталось только цветы забрать. И она вышла из комнаты – не спеша, но и не медля, ровно так, как и должна идти девушка, у которой впереди самый долгожданный вечер за долгое время. В коридоре пахло озоном и металлом, но сегодня даже этот привычный запах казался ей праздничным.