Плющ и лоскут

      Хрусталь глухо звякнул о полированный дуб барной стойки. Янтарная жидкость плеснулась на край, пачкая белоснежную манжету, но Энзали даже не моргнул. В ушах звенело от нестройного смеха, визгливого хохота девиц и фальшивых аккордов рояля, на котором кто-то в углу пытался выдать регтайм.       «Старый лев» — заведение на самой границе респектабельного Лондона и тех кварталов, куда джентльменам его круга соваться не следовало. Самое то для вечера пятницы. Или четверга. Энзали уже потерял счёт дням.       — Эй, графёныш, ты словно на собственные похороны пришёл! — Чарли, захмелевший приятель из министерских сынков, бесцеремонно хлопнул его по плечу, едва не опрокинув свой бокал. — Вон, посмотри на Рози, она уже полчаса строит тебе глазки. Разомнись!       Энзали медленно повернул голову. Рози — девица в вызывающе алом платье с дешёвыми перьями в волосах — томно улыбнулась ему сквозь табачный дым. Красивая. Вульгарная. Доступная. Именно такая, от одного упоминания которой у его достопочтенного отца, графа Эверарда, случился бы апоплексический удар.       — Она прелестна, Чарльз, — лениво протянул Энзали. Голос прозвучал хрипло, с надменной хрипотцой, которую он оттачивал годами, чтобы скрыть тревогу. — Но сегодня я предпочитаю общество более надёжного собеседника.       Он приподнял (продемонстрировал) свой стакан с виски.       — Не часто ты отказываешь красавицам, казанова, — подсел с другой стороны второй дружок. — Не чванься, Энз!       Чарли попытки уговорить друга оставил, разочарованно махнул рукой и уплыл обратно вглубь душного, пропахшего дешёвым парфюмом и элем зала, где уже вовсю гремели кости. Энзали остался один. Вокруг него всегда было шумно, всегда крутились люди, но никто — абсолютно никто — не смел заглянуть за его стеклянный фасад. Он пил не ради удовольствия. Он пил, чтобы заглушить тиканье часов в своей голове, отсчитывающих время до неизбежного возвращения в родное гнездо. В эту крипту, которую отец зачем-то называет домом.       — Отвяжись, Карл, — рыкнул предупреждающе Энзали.       «Ты позоришь имя, которое носишь, Энзали. Твой кузен в твои годы уже управлял тремя поместьями. Если к концу года ты не остепенишься, я сам приведу тебя в порядок».       Голос отца преследовал его даже здесь, пробиваясь сквозь пьяный угар. Энзали злорадно усмехнулся про себя и единым глотком осушил стакан. Обжигающая жидкость привычно устремилась вниз по пищеводу.       — Ещё один, — бросил он бармену, швырнув на стойку серебряную монету. Сумма была втрое больше, чем стоил этот паршивый виски, но Энзали швырял деньги швейцарам, извозчикам и шлюхам с одинаковым, демонстративным безразличием. Отец ненавидел расточительность. Значит, Энзали будет сорить золотом, пока карманы не опустеют.       Ближе к двум часам ночи в баре вспыхнула потасовка — кто-то кого-то уличил в жульничестве за карточным столом. Полетели стулья, взвизгнули женщины. Чарли с радостным воплем полез в самую гущу.       Энзали закатил глаза и зачесал назад тёмные волосы. Выступивший на лбу пот послужил лосьоном       Рядом снова появился Карл. Щёлкнул пальцами, подзывая бармена. Шум вокруг его задорил.       — Твоя Рози сейчас кто-то украдёт, — запел он.       — Она не моя Рози, отвяжись, — снова прорычал Энзали, и на сей раз с предупреждением.       — Кто из вас дамочка? Ты посмотри, она сейчас сама подойдет.       Энзали старался не слушать. В его груди шевельнулось знакомое, тёмное желание — ворваться в драку, подставить лицо под удар, почувствовать хоть какую-то острую, настоящую боль вместо этой удушающей пустоты. Но благородная кровь, которую он так презирал, взяла своё. Брезгливость перевесила. На долго ли?       — Карл... — молодой граф оскалился, со стуком опустив на столешницу стакан.       — Эй, полегче, я всего-лишь дурачусь.       — Так прекращай.       — Не указывай мне, Энз, — голос парня из игривого стал провокационным. — То, что твой папочка — граф, не делает тебя лучше нас. Ты заносчивый сукин сын...       Следующий удар стакана о столешница разбил его в дребезги. Ещё доля секунды — и Энзали соскочил со стула, едва ли встав на ногах, — сразу накинулся на друга. Толпа, сбежавшаяся на соседнюю потасовку теперь рассосалась и стянулась у молодых аристократов. Вечер только начинался.