Maledictum

Первым чего касается рука Дагура, когда он просыпается это холодное место на их кровати там, где должен был быть Иккинг. Сон тут же уходит, а сам Дагур вскакивает и распахивает глаза. На кровати пусто, в палатке тихо и темно от сумерек. Он один. — Стража! Он завопил во весь голос так, что чуть сам не оглох, и сразу же двое его стражников забежали внутрь. — Где он?! Где?! Где Иккинг?! Дагур был в ярости. Они потеряли его! Упустили! Упустили! Он уже хотел кинуться на кого-то из своих людей, когда слышит звук цепи под ногами. Цепь! Как Иккингу удалось оборвать цепь?! Он берёт её в руки и рассматривает. Её конец был таким ровным, словно бы её не распилили и не обрубили топором, а идеально разрезали ножом так, как нарезали бы обычное масло. Гладко, без единого скола. В груди шевелится тревожное чувство. Кто на такое способен? И когда это произошло? Неужели пока он спал? Как он мог не услышать звон цепи? — Мой лорд, он не мог выйти из палатки. Мы были на страже всю ночь, клянусь вам. Заслышав голос солдата, Дагур снова скалится. — Тогда где он?! — Я не знаю- — Болван! — Дагур дает ему пощечину, а был бы топор под рукой, то снёс бы голову. — Искать его! Быстро соберите отряд и ищите Иккинга! Мы идем в лес сейчас же! Стража убегает, а сам он начинает натягивать одежду. Только сейчас Дагур замечает, что до этого он был полностью голым перед своими людьми. — Да и плевать на них. — Он взялся шнуровать сапоги с особой злостью. — Идиоты. Идиоты! Каждый из них мог провалиться под землю, ведь они подвели его в одной простой задаче: оберегать Иккинга, чтобы он всегда был рядом с ним. Он не мог далеко уйти, но никакая одежда из его палатки не пропала, а это значит, что Иккинг сбежал в зимний лес обнаженный. Его красная туника всё ещё лежит у кровати и Дагур забирает её для гончих. Весь мир может провалиться, если они найдут его!

* * *

Когда Иккинг открывает глаза, он не сразу понимает, где он находится. Всё вокруг солнечное, зелёное, свежее и, что самое важное, без Дагура за спиной. Сначала к нему пришла радость, затем тревога и непонимание. Иккинг оглядывается несколько раз, чтобы удостовериться, что его и вправду нет рядом. Неожиданно для себя, он смеётся так, что из глаз текут слёзы. — Я, наверное, умер! Ведь как иначе можно было объяснить то, что в один день он засыпает пленником и рабом в палатке Дагура, а следующим просыпается посреди бескрайних зелёных долин и скал? Кто его сюда переместил? Дагур? Зачем? Как? За одну ночь они приплыли из севера куда-то, где вовсю цветет лето? Обрубили цепь, положили его на землю, протез заботливо оставили рядом и все тихонечко спрятались? Иккинг смеется громче и закрывает лицо руками. Затем он резко замолкает. Касается бинтов рукой. Даже не снимая их он мог понять что клеймо всё ещё здесь, ибо оно болит, как и надпись на его бедре. Окова на его ноге всё ещё на нём, как напоминание. Её конец обрублен слишком ровно для меча или топора, что очень странно и походит на какую-то загадку. Если бы он умер и попал в Хельхейм, то его не встретили бы зеленые равнины. Если бы он умер и попал в Вальхаллу, то клейма и цепи бы не осталось. Это не то с чем он видит себя счастливым в заслуженной хорошей загробной жизни. Тогда это всё значит, что он жив, но это делает вещи только сложнее. Почему он здесь и кто за этим стоит?

* * *

Дагур отправил своих людей в разных направлениях, пока сам скакал во главе самой главной и многочисленной группы. Каждый из его воинов был на коне, а впереди бежали гончие, самые лучшие, самые жадные до крови любой дичи, но даже они уже который час петляли между деревьями в растерянности. Дагур изрубил бы их от досады, если бы не знал, что это лучшие псы и они участвовали в каждой его охоте и с каждой он возвращался с добычей. Если они ещё не взяли след, значит Иккинг здесь просто не проходил. И это сводило с ума. Где он мог быть? Где он? Где? Дагур рывком останавливает своего коня и тот встревоженно ржет и машет хвостом, но останавливается. Его воины повторяют за ним, но никто не осмеливается ни спросить, ни лишний раз вздохнуть. Зимний лес молчит, как и его люди. Только снег скрипит под копытами переминающихся с ноги на ногу лошадей, вдалеке иногда слышится крик случайной птицы, скрип веток над головой. Ели и сосны тоже молчат. Весь мир замирает. Злости внутри нет. По крайней мере не на Иккинга, а на себя, на стражников, на проклятый молчаливый лес вокруг. Про Иккинга внутри теперь только тревога, липкая и страшная, как яд, и она ползёт по венам, когда он думает о том, что Иккинг ушёл уже очень давно и что, скорее всего, он уже замёрз. Дагур смотрит на бледный рассвет, который щекочет линию горизонта вдалеке, и мысли становятся только мрачнее. Развернув своего коня, он скачет вперёд в совершенно другом направлении и его люди следуют за ним. Несмотря на тоску и боль в сердце, но Дагур молится богам, что Иккингу просто повезло найти дракона и улететь и что он не найдет его холодного тела в глубине чащи.

* * *

Иккинг постеснялся бы своей наготы, если бы мир вокруг не был пуст. Это стало и облегчением, и тревогой, ведь к кому обратиться за помощью, если вокруг только скалы, да долины? Он не видит даже драконьих следов и это удивительно. В таких богатых и плодородных землях должны водиться дикие козы, быки, лошади, а там где есть добыча, там есть и драконы. Он мог бы попытаться поговорить с ними, попросить помощи. Хотя навряд ли он смог бы покорить кого-то в таком облике: раненный, голый, слабый от пыток и с клеймом на груди. Но даже если он умрёт в первую же ночь от холода или во вторую от того, что не в состоянии лечить свои раны, это всё равно будет лучше, чем- Перед глазами вспыхивает кровь и боль и крики и чужой смех, и Иккинг корчится, как от удара. Видение пропадает так же быстро, как оно и появилось, и только позже Иккинг замечает слёзы на своём лице. Он в спешке вытирает их, как что-то постыдное и решает больше не вспоминать и не думать, а только идти вперёд. Но всё-таки Иккинг по-прежнему время от времени оборачивается со страхом, что его мучитель будет стоять позади. Но долина пуста. Только дождь начинает накрапывать сверху, а мир становится холоднее. Это нехорошо.

* * *

У каждого предводителя группы был с собой рог на тот случай, если они найдут Иккинга, но ни один из них так и не зазвучал. Дагур параноидально думает, что его люди сбежали от него или прохлаждались, если бы не знал, что они боятся его настолько, что не посмеют ослушаться. Если он сказал искать, значит они ищут. Просто не могут найти. Как и он. Скакать дальше в чащу означает остаться в лесу на ночь без еды, палаток и воды. Они не брали с собой ничего, что могло потребоваться для ночлега. Дагур был уверен, что они найдут Иккинга ещё в первый час. — Обратно в лагерь. Трубите, чтобы все возвращались. Он зол, но больше измотан от страхов внутри. Что если Иккинг умрет? Что если он лежит там, в глубине лесной чащобы, один? Что если, если, если… Дагур встряхивает головой, сердце под ребрами колотится, как бешеное, но он только подгоняет своего коня и тот мчится сквозь зимний лес, поднимая облака снега, как вьюга. Ветер хлещет в лицо и кусает руки даже сквозь меховые перчатки, но в голове только одно: Что если его Иккинг уже мертв?

* * *

Дождь начинается так быстро, что Иккинг не успевает добежать до пещеры, как ливень уже стоит стеной. Он сразу же промокает, бинты на груди болезненно липнут, волосы лезут в глаза, а сам он начинает замерзать. Во снах нельзя почувствовать ни холод, ни жар, а значит это не кошмар, да? Он не проснётся в лапах Даг- Вспыхивает молния, гремит гром вдалеке. Иккинг поскальзывается на мокрой траве на возвышенности к пещере и благодарит богов, что здесь хотя бы нет острых камней. Иначе он поранил бы ноги. И что бы он делал тогда? Умер бы от кровопотери в тайном мире? Ужасная смерть, но лучше чем- Нет. Не сейчас. Иккинг затыкает уши ладонями и усиленно дышит. Раз, два три… Ещё раз гремит гром, но теперь от него содрогается земля, и Иккинг чувствует странную дрожь в ней. Он весь замирает от знакомого чувства. Внезапно вода перестает литься на него, а мир темнеет, но дождь не стихает на фоне. Он со страхом убирает волосы с глаз и смотрит наверх, и в ответ на него смотрят два голубых глаза. Размеры дракона над ним ужасают, и восхищают одновременно. Он был подобен сапфировой горе, которая гордо резала стену ливня. «Приветствую.» — заговорил глубокий женский голос в его голове, и Иккинг устыдился, что не сразу разобрал пол тайфумеранга перед Самого огромного тайфумеранга, которого он когда-либо видел в своей жизни. В два или даже в три раза больше, чем был Светоч или его мать. — Привет! — Иккинг машет ей рукой и драконица заинтересованно склоняет голову. Её голубые глаза поблескивают в полумраке, как две звезды, а чёрно-синие крылья уходят куда-то далеко за пределы его видения. Она в целом была темнее любого тайфумеранга, которого видел Иккинг. Темнее, больше и спокойнее. — Ты могла бы мне помочь? Пожалуйста. Я ранен, меня пытали. Мне нужно укрыться и согреться. Он знает, что выглядит жалко, но драконица не спешит сжигать его даже из жалости, несмотря на дурную славу всех кочегаров и в особенности тайфумерангов. Она шумно втягивает воздух ноздрями и высовывает язык, как делают драконы тогда, когда их что-то заинтересовало сильнее обычного. «Помогу.» — доносится сверху и не успевает Иккинг пискнуть, как к нему наклоняется зубастая пасть. Мягко и аккуратно, она берёт его в пасть, как они делают с детёнышами, и сквозь зубы (которые размером почти, как человек) Иккинг видит мир на многие километры вперёд. Конечно, во рту дракона мерзко и склизко, но это лучше, чем умереть мокрым и замерзшим. На методы спасения не жалуются, пока метод служит цели. — Как тебя зовут?! — Он кричит, неуверенный, что его услышат сквозь шум дождя, но очень хочет узнать имя своей спасительницы. «У меня было имя раньше, но я не помню его. Если хочешь, можешь дать мне новое.» Иккинг слышит её тяжелую поступь по мокрой земле и смотрит на горы теперь как на почти равных. Они движутся в сторону самых больших скал, куда он сам бы не дошёл. Внезапно, но имя само ложится на язык: — Тенекрылая! Тебе нравится это имя?! «Да. Тем более, оно про нашу первую встречу.» — После этого драконица затихает и они оба молчат до самих скал, где пещеры такие огромные, что в них влезет даже такой большой тайфумеранг.

* * *

Дагур ест поспешно, практически глотает еду, не чувствуя её вкуса. Все его мысли гудят про Иккинга, про цепь, про то, что гончие так и не нашли следов в лесу и вернули его к его же палатке. Они кружили вокруг неё, словно бы Иккинг пропал под землю, а не выбежал наружу. Его люди собирают припасы на несколько дней, готовят новых лошадей, других собак, а сам он отмечает те зоны в лесу, где они уже были. Они обязательно проверят их ещё раз, но сперва обойдут всю чащу. Он перевернёт каждый камень в лесу, если потребуется, чтобы отыскать Иккинга. Его Иккинга. Через час, который его лагерь проводит в шуме и суматохе, множество групп снова выезжает в лес. Теперь идут все его люди без исключения, кроме слуг и рабов. Все на конях, с припасами, оружием и гончими.

* * *

Дров, чтобы развести костер нет, да и если он найдёт ближайший лес, то древесина будет мокрая и непригодная. Благо Тенекрылая раскрыла свою громадную пасть и позволила ему греться рядом с пламенем, лениво ворочащимся в её горле. — Спасибо тебе ещё раз. Спасибо большое, что спасла. — Иккинг растирает свои руки, смахивая последние остатки влаги с кожи. — Ты явилась, как раз вовремя. Я уже думал, что погибну, так и не добравшись до укрытия. И до дома. Ему хочется верить, что его ещё ждут на Олухе и что отец ещё не успел похоронить пустую ладью. Что Беззубик его также ждёт. Он пытается обратиться к связи со своим драконом, но чувствует внутри пустоту. Если бы Беззубик умер, он бы почувствовал это, но в том то и дело: в сердце была пустота. Не боль от разорванной связи и не сама связь, а словно бы они просто не могли добраться друг для друга, как не могут докричаться люди сквозь толщу воды или слишком большое расстояние. Но даже в лагере Дагура он чувствовал то, что чувствует его дракон, видел его сны и боль. Что случилось сейчас? «Всегда пожалуйста.» — прозвучало в голове и Иккинг вздрогнул. Он так ушёл в свои мысли, что уже забыл на что ответила Тенекрылая. Она мягко рассматривает его в свете собственного пламени, но когда её взгляд цепляется за клеймо, Иккинг напрягается. Бинты он снял, чтобы просушить, и теперь миру было обнажена его уродливая рана и одна из причин его кошмаров. «Кто это сделал?» — её ноздри задрожали, а зрачки сузились, словно бы она ощутила его боль, как свою. Иккинг жмурится, чтобы отогнать от себя видение огненного скрилла, но тот словно бы въелся в подкорку его сознания. Он размахивает крыльями, жжет и кричит его собственным голосом. — Один ублюдок. Берсерк. — выпалил Иккинг, всё ещё зажмурившись. «Не знаю таких. Где они живут? Сколько до них лететь?» — огонь в горле Тенекрылой поднимается выше, злее. — По правде говоря… Я не знаю. Где мы сейчас находимся? «Люди называют это место Ванахейм.» — Тенекрылая урчит, когда Иккинг гладит её по голубой чешуе. Ванахейм? Святое кладбище драконов? Но он так и не увидел ни одной кости, и Тенекрылая была единственной живой душой здесь. — Почему здесь нет драконьих захоронений? Чешуйчатое чёрно-синее веко распахнулось и один глаз уставился на Иккинга. Между ними повисло странное и непривычное молчание. «Что значит, почему здесь нет драконьих захоронений? А они должны быть?» — драконица пододвигает голову ближе к Иккингу. — Однажды и мои всадники нашли остров, усеянный драконьими костями. Мы выяснили, что старые драконы улетают сюда и умирают здесь. — Иккинг гладит чешуйки на бледно-голубой пасти и со странным трепетом замечает, что некоторые больше его руки. — Это место стало священным для нас и мы назвали его Ванахейм. «Это другой Ванахейм.» Ох… Настолько его далеко занесло от его дома?..

* * *

Иккинга не нашли. Не через час и не через два и не к самой ночи. Дагур бесновался, рубил деревья, псов, людей, любого, кто попадёт ему под руку. Хотелось разрубить и себя надвое за то, что позволил Иккингу улизнуть прямо из-под его бока. Они могли бы лежать сейчас вдвоем в тепле и в комфорте, но нет, этому придурку нужно было сбежать! Он признался в любви, чтобы сбежать на следующую ночь! Сразу же! — Какого чёрта, Иккинг?! Какого, блять, чёрта! — Дагур швыряет надоевшую цепь и та с лязгом падает на пол палатки. Кто её так обрубил? Кто-кто-кто?! Он садится в своё резное кресло и падает лицом в ладони. Глаза жжет от усталости, но тот хаос, что творится у него в голове, не позволяет отдохнуть ни на минуту. Дагур уже разбил новый небольшой лагерь в самой чаще и послал людей искать Иккинга даже ночью с факелами и собаками. Они будут сменять друг друга за ночь и искать, искать, искать, потому что он так сказал. Они должны найти. Должны. Сдавшись, он всё-таки скидывает с себя тяжёлый меховой плащ и идёт к кровати. Пустой и холодной. Происходящее хуже любого кошмара.

* * *

— Ты знаешь, как добраться до Мидгарда? Это мир людей, откуда я родом. «Знаю только то, что есть разные двери. Можно попробовать пройти через них, если найдёшь.» — голос Тенекрылой звучит в его голове, пока сам Иккинг устраивается под её крылом. — Ты знаешь, где их искать? «Я лишь видела их издалека и очень давно. Не знаю, есть ли там что-то теперь.» Это неприятно, но это лучше, чем ничего. Если Тенекрылая уже видела их, значит они смогут попробовать найти их вновь. Тем более на её громадных крыльях они, кажется, могут облететь весь мир за несколько дней. «С твоей природой у тебя получится искать лучше.» Иккинг приоткрывает один глаз хоть и не может ничего видеть от той глубокой темноты, что накрыла его под чужим крылом. Синий бок драконицы мерно вздымается, а сама она, кажется, и не собирается ничего разъяснять. — Что ты имеешь в виду? «Это вопрос завтрашнего дня. Теперь спи.» Её тяжелый выдох прокатывается по склонам пещеры и заставляет землю задрожать. Дождь шумит тише, совсем отдаленно, и его звук постепенно баюкает Иккинга в сон.

* * *

Сон приходит к Дагуру разгоряченным, мельтешащим бредом, который не имеет ни смысла, ни начала. Всё дрожит, крутится, блестит сотней ярких красок до тошноты и рези в глазах, пока наконец-то не выливается в единую тьму. Тьма становится светом, зелёным цветом, солнцем, долиной. Его разум замирает, когда он видит человека на траве. Иккинг! Его Иккинг! Сердце дрожит, но Дагур пытается успокоить себя из-за страха, что он может проснуться, если будет волноваться слишком сильно. Иккинг лежит в солнечной долине, на земле, чьё название для Дагура неизвестно. Это не север, ведь здесь цветёт лето в самом разгаре. Но как он там оказался? Что это может значить? Это так же не Олух. Пейзажи этого острова он узнал бы сразу. Затем идет ливень. Гром. Молнии. Дагур с тревогой смотрит, как из-за скал появляется дракон и как эта громадная тварь подползает прямо к Иккингу. Он боится увидеть смерть своего возлюбленного, но Иккинг, кажется, может укротить любую зверюгу, потому что дракон относит его в безопасность. Он даже говорит с ним. С ней. Дагур не слышит её ответов, но всё выглядит так, словно бы они общаются друг с другом. Сквозь шум дождя и гром он плохо слышал их разговор, тем более, что сон почему-то отказывался подпускать его ближе. Но Дагур услышал самое важное: Ванахейм. Остров умирающих драконов? Проснувшись, он чувствует себя лучше. Это, конечно, сон, но отчего-то его воспаленное сознание цепляется за него, как за подсказку.

* * *

Утро после ливня приходит к ним свежим и на удивление тёплым, и Иккинг очень благодарен богам за такую погоду в этом мире. Вот бы лето в Мидгарде было дольше и теплее, как здесь. «Мидгард разный. В нём есть и места, где тепло никогда не кончается, а зимой вместо снега с неба идет дождь.» — Тенекрылая подталкивает его на выход из пещеры навстречу к солнцу. — Неужели я сказал это вслух? «Да. Вслух.» — Тенекрылая вылезает следом за ним, бережно расставляя крылья так, чтобы не задеть его, а потом встряхивает шеей. — И откуда ты знаешь такие места? «Я летала там со своей всадницей когда-то давно.» Иккинг замирает, как вкопанный. Он оборачивается и при свете солнца он и вправду видит, что могучая грудь и шея Тенекрылой запряжена седлом. Материал, из чего сделано снаряжение, тёмный, и потому он не заметил его во мраке пещеры или в серой стене дождя. Правда снаряжение выглядит так, словно бы оно повидало много времени, а само седло еле получается рассмотреть из-за размеров драконицы. — Она умерла?.. «Нет.» — Её большая грудь раздувается, когда она высовывает язык, чтобы почувствовать запахи вокруг. — «Мы просто потерялись друг с другом. Я смутно помню, почему и где. Но ты пахнешь почти как она. Это вселяет в меня надежду.» Вопросов становится только больше и вместе с ними к нему в сердце приходит и сопереживание. — Мы тоже потерялись с моим драконом. Я не могу почувствовать его, но теперь я думаю, что это из-за того, что мы так далеко друг от друга. «Возможно, она в Мидгарде. Поэтому мы должны вернуться.» Иккинг сразу же вспоминает их вечерний разговор. — Что про мою природу? «Тебе нужно обратиться, чтобы стать сильнее. Залезай на мою морду.» — она ложится на землю так аккуратно, как может, но та всё равно сотрясается. Иккинг удивляется, как он не был задавлен во сне, находясь рядом с таким грациозным и огромным существом. В свете горячего солнца Ванахейма Тенекрылая сияет, как статуя, высеченная из драгоценных камней. Разбежавшись он запрыгивает на один из её многочисленных ороговевших выступов — не полноценные рога, но и не плоская чешуя, а рельеф, который вытягивается и увеличивается ближе к концу челюсти и настоящим рогам. Подтянувшись, Иккинг, кажется, забывает о боли в груди, и лезет вверх, пока не окажется на носу драконицы. Только сейчас клеймо даёт о себе знать и кровит. Иккинг только шипит, но не жалеет. «Готов?» — К чему? Тенекрылая разом поднимается, а потом встряхивает головой и подкидывает его вверх. Иккинг не успевает закричать, как уже летит вверх на десятки метров над землёй. Он не слышит и не видит ничего, кроме крутящегося мира и собственного крика, а потом земли, которая быстро-быстро приближается к нему. Иккинг от страха вытягивается приземляется, на удивление, мягко и ловко, как рысь, пока всё внутри колотится и холодеет. «Поздравляю! Теперь ты самое опасное чудовище всех девяти миров!» Тенекрылая гогочет, а Иккинг с ужасом отнимает руки от земли и видит, что вместо них у него теперь чёрные и когтистые лапы, а сам он возвышается над миром намного больше, чем положено человеку.