Россыпь Андромеды

Чужачка стоит посреди опустевшей пристани — лишь сверху демонстративно бликуют прицелы снайперов. Солнечный день сменился лиловым, холодным, ветренным вечером. Ткань вокруг её шеи то и дело бьётся о подбородок. Она, тонкая и бесцветная, похожа на тень, отброшенную кем-то из народа в свете заката. Лишь блëклого цвета остриженные фигурно нити смутно прикрывают болезненно тонкую шею, прячут голый-голый затылок. Всë напоказ, нет витых мышц, нет защитных валиков. Только слабая выпуклость трахеи, беспечно пульсирующие сосуды. Всё так легко смять. Хватит одной руки. Обхватить черепок, повернуть до щелчка. Как головку цветка свернуть. Такая преступная беззащитность нагоняет жути. Этому хрупкому существу он будет прикрывать спину. А может, выстрелит в неё. Ведомый ей, он вступает на трап. За спиной остаётся буря, Буря же лежит впереди.

***

Повторяется старая история. Из-за терний Скверны пришли чужаки с открытыми руками и словами о дружбе. Каждый из присутствующих, глядя на это существо, видит, как уже их внуки будут говорить о весагара так же, как они ныне — о кеттах. В первый раз ангара были слепы. Сегодня же Джаал решил стать глазами их народа. Рассматривая корабль перед отправлением, он понял — не так просто будет не обмануться. Буря была восхитительна. Обводы изящные, как пущенная стрела, пытались сказать: руки и умы, что их сотворили, чувствуют. Нельзя породить что-то настолько прекрасное, будучи лишь винтиками военной машины. И обещанию корабля с алой полосой хотелось верить. По позвоночнику гуляли искры тревоги. Джаал молча поклялся — ради праматерей и праотцов, ради потомков близких и далёких — не обмануться.

***

— Джаал, добро пожаловать на борт. Ровный голос, едва ли намек на улыбку, нефтяные капли тяжёлого взгляда — что кроется за ними? Лишь отблески в чужих глазах живо пляшут непонятно о чём. Джаал любит разбираться, как и что устроено. Сейчас его интерес нашёл применение на пользу Сопротивлению. Чужаки доверили ему своё оружие. Турианка Ветра водит когтем по составным частям, объясняя. Вместе, рука к руке, они разбирают его до последней детали. Турианка пахнет песком и травами. Кэлло — саларианец — взахлëб и не таясь часами говорит о Буре. Как и Гил, человек. Слушать о ней, разглядывать — расшифровывать её схемы лучше всего. Человек, Кора, рассказывает о своей пугающей силе, биотике, показывая один трюк за другим. Как союзнику. Джаал пишет в отчëте: биотиков бить на дальней дистанции. Людей вообще непропорционально много. Человеков рассмотреть нужно больше всего. Первопроходец. За что и почему столько власти и столько ответственности? Молодь и выскочка. Закрытая коробочка, в которой что-то позвякивает. Человек. Рия. У людей — тонкая, сухая кожа. Розоватый гранит скал Эоса, его же рыжая пыль, золотистые берега озер Айи и влажная, темная почва Хаварла. Ничего яркого. Отличаются тела, похожи лица. Иные глаза. Особенно у Райдер. Точки зрачков и кружки радужек, сливающиеся в тёмные сферы чернил на белом. Белая склера. Удивительно! Как оборотная, переливчатая сторона раковин. На корабле кто-то сказал, что глаза — зеркало души. Джаал смотрел в проруби, чернеющие во льду. Немая глубина посреди гулкого холода. Воелд приближался. Кожа потрескивала электричеством от страха за Мошаэ.

***

Чужачка — Рия — упоëнно говорит о переходе цветов снега от солнечной, золотой стороны в кобальтовую синеву тени. Обещает показать, как кататься на снежной доске. Щеки и нос у нее закатно — розовые от просвечивающей крови. Впервые на его памяти всë здесь не затянуто тучами. Лишь тонкие пока облака парниковых газов мирно пасутся по распогодившемуся небу. Меж ними нитями натянулись яркие, тугие лучи Нола. Навстречу им запрокинуто расслабленное лицо Райдер. Монолиты мерно гудят. Она призвала чудо ещё раз. Первопроходец дала течь. Струями из-под кожи бьют облегчение, радость и гордость. Уже не получается отгораживаться от её вечно-под-настом эмоций, особенно в этот момент — от не задрапированных по-человечески в выдержку и профессионализм. Выхватывать и анализировать их только как потенциальные рычаги давления тоже больше не выходит. Не после Завода. Там Райдер мягко и бесстрашно берёт его ладони, ладони того, кто вдвое крупнее её, ладони того, кто и себя-то готов сейчас разорвать на части от ужаса и боли. Братья и сестры, изъятые из колеса рождения, перелицованные в безропотных врагов. Та, что не может прочувствовать эту боль, разделяет её. И становится легче.

***

У людей нежная кожа, а под ней — узкая, слабая плоть. Красная, розовая. То яркая, то тёмная кровь. Всë — будто начинка в ягодных пирогах старшего брата. Странное, будто понарошку. И сейчас ставшее слишком реальным. Багровое сочится из-под разбитого нагрудника, жиже, бегучее, чем он думал. Вмерзает в лëд. Отступает от поверхности щёк. Лицо Райдер бледное-бледное. С кораллового цвета юшкой на видимой слизистой губ. В алом мясе подреберья виднеются осколки кости. Кровь выбегает из Райдер так быстро, так страшно. Не плодовый сок, не краска к празднику — жизнь, жизнь паром исходит в кусучем воздухе. Джаал много раз держал собратьев так — повернуть голову, закрыть рану. Напряжённо ждать отрядного медика. Медгель чужаков творит чудеса. Но сейчас и его мало. Мало, мало, мало! Джаал сдавленно рычит. Райдер дышит с присвистом. Страшно. И за неë. И от неё. Та, к кому привязываться не следовало. Выдох — приближается Буря.

***

Она любит рассказывать о народах далёкой-далекой. О людях — в том числе. Адаптация, выносливость, социальность. Всё то же, что могут сказать о себе остальные. Что же? Чем эти странные, нежные на вид существа выживали до того, как облеклись в металло-полимерно-керамические шкурки? У неё самой есть биотика. Новинка для людей, впитанная за одно поколение. А ещё? То, что она зовёт вторым, третьим, пятым дыханием. Бежать и бежать — не торопясь, бесконечно. Идти и идти по холмам Кадары. Назавтра мышцы длинных бёдер горят. Крохи-клыки радостно сверкают в сизом свете кухни. Человек говорит — приятная боль. И жадность. До знаний, ощущений, до материальных благ. Взгляд парой угольков расчерчивает неубитую шкуру планеты. Сок парипо стекает по предплечью, увитому прозрачными волосками. Голова наклонена набок, ушной хрящ-грибная шляпка краснеет на просвет. Каждое слово стекает дождевой водой к мицелию ее нейронов. Этим чужакам нельзя дать и пяди земли. И другим — тоже. Азари цветущих оттенков, турианцам — стойкости духа и упрямой почве плоти, саларианцам — влажным глазам и ртути ума за ними, мощи и ярости кроганов. Разноголосая масса — семена-парашютики из ниоткуда — пустила корни. Поздно, не вытравить. Палец, откушенный по локоть. Джаал, по колено в разнотравье, вдыхает запах и слушает шелест пока тонких стеблей. На него глядят белёсые цветы с антрацитовыми серединками.

***

Ему хочется вскрыть её — желание, украдкой мелькающее в моменты блуждания мыслей. Не из желания найти слабые места, а из тяги оказаться ближе. Он зря пенял на жажду знаний пришельцев. Он и сам всегда был до боли любопытен. Райдер хочется обнажить. Что же мелькает там, под затвердевшей от бремени оболочкой? Скользят друг под другом полупрозрачные слои. Каждый проблеск чувств отзывается радостью и предвкушением — вдруг увидит ещё? А потом оказалось — в этот раз хуже каркина. Не только любопытство, но и жажда соприкоснуться, разделить. Каждый момент доверия — радостно, горячо в груди. Джаал робеет идти напролом, оставив себе лишь наблюдение. Джаал уже так боится навредить тому, что между ними есть и тому, что может случиться.