Чужие губы, свои желания

Воздух в Топкапы пахнет иначе.  Махидевран поняла это сразу, едва переступила порог внешних ворот — ещё до того, как слуги склонили головы, ещё до того, как евнух повёл её через первый двор. Запах. В Манисе воздух напитан морем и кипарисовой смолой, а здесь — камнем, нагретым за день, тяжёлой розовой водой, которой моют полы в покоях, и чем-то ещё. Чем-то, чему она никак не могла подобрать названия. Может быть, памятью. А может — пылью, осевшей на старых обидах. И ароматом той, чьё имя она запрещала себе произносить долгими ночами изгнания.  Она шла медленно, не столько от усталости — хотя дорога и вымотала её сильнее, чем она готова была признать — сколько от странной, глухой боли в груди, отзывавшейся на каждый шаг. Когда-то она ходила по этим плитам совсем по-другому. Быстрее. Легче. Тогда это были шаги главной госпожи, матери наследника, женщины, чьё сердце ещё принадлежало султану.  Теперь она ступала тихо, почти невесомо. Как гостья, которая боится нарушить чужой порядок. Или как грешница, возвращающаяся к месту своего тайного падения.  У входа в гарем её никто не встретил — лишь молоденькая рабыня, незнакомая и робкая, поклонилась и повела через полутёмные, знакомые до боли переходы. Махидевран ловила себя на том, что вглядывается в узоры на стенах, в тяжёлые ковры и занавеси: всё ли осталось прежним? Её не было здесь почти год. Год в Манисе, в благословенной, но удушающе холодной тишине, где она упрямо пыталась задушить, выжечь из себя то, что годами согревало и одновременно губило её душу. И вот теперь — возвращение. Ради сына, ради его будущего, которое снова решалось в этих стенах. Так она говорила себе всё это время. Но сейчас, вдыхая этот воздух, она понимала: была и другая, неосознанная, пугающая причина.  — Госпожа, покои приготовлены, — тихий голос рабыни прервал её мысли. — Госпожа Хюррем-султан распорядилась…  Махидевран остановилась так резко, что девочка отшатнулась.  — Госпожа Хюррем-султан, — повторила она одними губами, пробуя чужое имя на языке, точно горькое зелье, — распорядилась?  В её голосе не было прежней ярости. Усталость. Только глухая, застарелая усталость — как ноющая боль в костях перед затяжным дождём. Когда-то одно это имя заставляло кровь закипать, а пальцы — судорожно сжимать кинжал. Теперь — почти ничего. Лишь едва уловимый холодок вдоль позвоночника да дрожь в руках, которую она скрыла, покрепче переплетя пальцы.  Махидевран не ответила. Какая теперь разница? Пусть распоряжается. Пусть упивается властью. Она, Махидевран, больше не соперница ей в султанской постели. Её собственное сердце давно билось ради другой женщины, и Хюррем никогда не имела над этим власти.  Отпустив рабыню, она вышла в сад.  Он ничуть не изменился. Розы цвели всё так же буйно — белые, кремовые, истекающие сладким ароматом. Фонтан мерно журчал, ловя каплями лучи заходящего солнца. Махидевран провела ладонью по лепесткам — влажным, прохладным — и прикрыла глаза. В этом самом саду она когда-то сидела с Сулейманом. Молодая, счастливая, верившая, что милость повелителя останется с ней навек.  Всё это оказалось прахом. Нет, тогда это было правдой, но со временем её правда истаяла, как дым над свечой на ветру. Любовь к мужчине ушла, оставив после себя лишь пепелище гордости. Но на этом пепелище давным-давно проросло иное чувство — тёмное, запретное, выстраданное в бесчисленных разговорах и украдкой брошенных взглядах.  — Махидевран.  Оклик прозвучал так тихо, что она сперва сочла его шелестом листвы. Обернулась.  У входа в сад стояла Хатидже.  Махидевран не видела её почти два года — с тех самых пор, как похоронили Ибрагима. Хатидже тогда казалась ожившим мертвецом: бледная, с тёмными провалами глаз и губами, запекшимися в безмолвном крике.  Сейчас она стала иной. Похудела до прозрачности — скулы заострились, ключицы резко проступали под тонким шёлком. Волосы были убраны просто, без единой жемчужины. Наряд строгого покроя, скромный, лишённый золотого шитья или парчи — лишь тонкая серебряная цепочка на шее удерживала бледный камень, похожий на застывшую слезу. Но лицо… Лицо той, что пытается улыбаться, но улыбка эта казалась едва заметной трещиной на безупречном фарфоре. Махидевран поймала себя на знакомом, годами терзавшем её желании подойти ближе и заглянуть в эту трещину. Маниса не помогла. Время не вылечило. Стоило лишь раз увидеть её — и вся возведённая за год глухая защита рухнула в одно мгновение.  — Хатидже, — сорвалось с её губ, и она сделала шаг навстречу. — Ты…  Слова застряли в горле. Что сказать? «Ты хорошо выглядишь»? Очевидная ложь. «Я скорбела вместе с тобой»? Слишком мало и слишком поздно.  Хатидже подошла сама. Её движения были плавными, осторожными — так ступают те, кто долго балансировал на краю бездны и ещё не доверяет собственной силе. Но в этой зыбкой поступи крылось нечто завораживающее. У Махидевран перехватило дыхание — не от жалости, а от прежнего, лихорадочного трепета, который она так отчаянно пыталась усыпить в изгнании. Ей безумно, до боли захотелось коснуться руки Хатидже, просто чтобы проверить: осталось ли в этом измученном теле хоть капля того тепла, о котором она помнила каждую ночь?  — Мне сказали, что ты приехала, — произнесла Хатидже. — Я искала встречи. Нам нужно поговорить.  Голос её изменился — стал ниже, глубже, с едва различимой хрипотцой, совсем не похожий на тот звонкий, девичий смех, что помнила Махидевран. Этот голос словно прошёл сквозь очистительный огонь или долгую пытку. Махидевран слушала его, и по коже пробегал знакомый озноб — так манит родная, опасная глубина, в которую страшно, но невыносимо хочется шагнуть вновь.  — Я тоже рада тебе, — тихо ответила Махидевран, и в этих словах не было ни капли лукавства.  Они опустились на мраморную скамью у фонтана — ту самую, где годами ранее делились тайнами, плели гаремные интриги и судили врагов. Тогда они были союзницами, объединёнными общей ненавистью. Тогда мир казался ясным и простым.  Теперь между ними воцарилось молчание. Не мирное, какое бывает у близких людей, а тяжёлое, беременное несказанными словами. Но Махидевран вдруг осознала, что эта тяжесть не тяготит её. Она знала это чувство слишком хорошо. Весь этот бесконечный год вдали от столицы она обманывала себя, надеясь, что разлука превратит её любовь к Хатидже в безопасный пепел. Оказалось — лгала самой себе. Влечение не исчезло, оно лишь затаилось, как хищник перед прыжком, и теперь манило с новой силой, словно край высокой скалы.  Махидевран смотрела на воду и думала, как причудливо переплелись их судьбы. Две отвергнутые женщины, чья борьба окончена. Обе потеряли тех, кто составлял видимый смысл их жизни. Обе оттеснены в тень: одна — в далёкой Манисе, другая — в запертых покоях собственного дворца. Обе познали, каков на вкус холод чужого равнодушия. Но только сейчас Махидевран поняла, что её собственное одиночество в Манисе было соткано из тоски по этой хрупкой женщине, сидящей рядом.  Хатидже нарушила тишину первой. Она повернулась к Махидевран, всматриваясь в её лицо так, словно изучала старинную, потемневшую от времени икону.  — Ты стала другой, — обронила она задумчиво.  — Как и ты, — отозвалась Махидевран.  — Да. — Хатидже опустила взгляд на свои тонкие пальцы, неподвижно лежащие на коленях. — Я знаю. Порой я смотрю в зеркало и не узнаю собственного лица. Точнее… узнаю, но это лицо чужой, незнакомой мне женщины.  Она говорила тихо, будто в забытьи, словно разговаривала со стенами. Махидевран неотрывно смотрела на её хрупкие запястья, на едва заметное биение жилки под бледной кожей, и внутри проснулся прежний, отчаянный и порывистый голод: протянуть руку, убрать за ухо непослушную прядь волос, поправить цепочку. Она вовремя осеклась, приказав себе опомниться, но щемящее чувство завороженности, преследовавшее её годами, не исчезало.  — Я часто думала о тебе, — продолжала Хатидже, вновь поднимая на неё глаза. — Там, в Манисе… Ты ведь знаешь, каково это, когда тишина в покоях становится громче любых криков? Когда сидишь в темноте и слышишь лишь собственное дыхание? И знаешь, что никто не придёт. Никогда.  Махидевран сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле от интимности этого момента.  — Знаю, — выдохнула она.  — Вот видишь. — Губы Хатидже тронула едва заметная, горькая улыбка. — Ты понимаешь меня. Он… Ибрагим… всегда уверял, что не оставит меня. Обещал, что его дух будет рядом. А теперь… теперь я ловлю себя на том, что забываю его голос. Он ускользает, как вода сквозь пальцы. И всё, что мне остаётся — это…  Она оборвала речь на полуслове, и Махидевран заметила, как судорожно дёрнулся уголок её губ.  — Что? — спросила она, удивляясь тому, каким заговорщическим, до боли знакомым вышел её собственный шёпот. Так она шептала лишь ей, и никому больше.  Хатидже не ответила. Она перевела взгляд на увядающий розовый куст, и выражение её лица разительно изменилось. Это не было скорбью о покойном муже. В глубине её зрачков вспыхнуло нечто иное — тёмное, лихорадочное. Махидевран мгновенно узнала этот неистовый блеск: он всегда лишал её воли, подчинял себе без остатка. Черты Хатидже в этот миг исказились пугающей, гибельной красотой, от которой сердце Махидевран забилось чаще.  — До меня дошли слухи, что ты больше не ищешь ссор с Хюррем, — заговорила Хатидже, и голос её внезапно обрёл опасную, звенящую высоту. — Поговаривают, ты обрела мудрость. Покорность. Стала той, кто безропотно склоняет голову перед новой хозяйкой гарема.  Махидевран выпрямилась, чувствуя, как в груди шевельнулась старая, заржавевшая гордость. Но вместе с ней поднялось и другое, гораздо более сильное чувство — глухое, древнее желание разделить с Хатидже эту ярость, стать для неё единственной опорой, укрыть от всего мира.  — Я не покорна, — отчеканила она. — Я просто истощена. Это не одно и то же.  — Верно, — кивнула Хатидже, и её глаза блеснули, словно обнажённое лезвие. — Ты истощена. А она — нет. В жилах этой ведьмы течёт не кровь, а неугасимый огонь, пожирающий всё на своём пути. Мужей. Братьев. Нас с тобой. Всех.  После этих слов сад точно вымер. Даже фонтан, казалось, стал журчать тише, страшась потревожить воздух. Махидевран смотрела на Хатидже и видела: мелкую дрожь в её пальцах, болезненный, лихорадочный румянец на бледных щеках. Этот безумный блеск не был обычной злобой. В нём пульсировала неодолимая, тёмная сила, которая притягивала Махидевран так же непреодолимо, как и годы назад вопреки всякому разуму.  Ей казалось, что она смотрит на бушующий пожар, в который безумно хочется опустить пальцы — просто чтобы сгореть вместе с этой женщиной.  — Хатидже, — начала она хрипло, — я знаю, какая рана горит в твоём сердце. Потерять супруга…  — Она убила его.  Слова Хатидже упали, как тяжёлые камни, — глухо и страшно.  — Хатидже…  — Она убила его. — Теперь султанша смотрела прямо на Махидевран, и этот взгляд лишал воли, связывал по рукам и ногам, возвращая Махидевран в состояние полной, добровольной зависимости от неё. — Ты знаешь это так же твёрдо, как и я. Мой венценосный брат тоже знает, но он ослеплён её чарами. Весь мир ослеп. Но не я. Я вижу её насквозь. Каждый день, каждую минуту я вижу её грехи.  В этой фразе не крылось угрозы — лишь обречённость, признание в некоем тайном, мучительном знании. Хатидже замолчала, грудь её бурно вздымалась под шёлком платья. Махидевран заметила крошечную каплю пота на её виске и тонкую синюю жилку, бьющуюся на шее.  Что-то внутри Махидевран окончательно надломилось. Сердце застучало тяжело, глухо бясь о рёбра. Ей до судорог захотелось протянуть руку, коснуться этой влажной, горячечной кожи, произнести слова, которые она хранила в себе слишком долго. Испытывать это влечение к сестре султана было безумием, грехом, приговором. Она бежала от него в Манису, молилась об освобождении, но стоило сделать один шаг назад — и старая любовь вспыхнула с новой, сокрушительной силой. Ей хотелось просто стоять рядом и смотреть, как горит эта прекрасная женщина.  — Прости, — вдруг тихо произнесла Хатидже, и лицо её вмиг разгладилось, вернув прежнюю маску безмятежности. — Я не должна была вываливать это на тебя… Просто ты — единственная душа во всем дворце, кто знает цену поражения. Кто разделил со мной эту участь — видеть, как чужеземка забирает всё, что принадлежало нам по праву.  Махидевран молчала. Воздух между ними стал густым и тягучим, как созревающий мёд. Махидевран давно уже не желала излечения от этой внутренней болезни. Она хотела остаться здесь, в полумраке сада, слушать этот хриплый голос и чувствовать, как дрожит от напряжения воздух между ними.  — Я не знаю, как исцелить твою душу, Хатидже, — наконец вымолвила она. — Я и своей-то помочь не в силах. Хатидже медленно повернула голову. Их взгляды встретились, и султанша улыбнулась — теперь в её улыбке сквозило нечто глубокое, потаённое, словно она наконец обрела то, что искала долгие годы разлуки.  — Ты уже помогаешь мне, — прошептала она. — Тем, что ты здесь. Тем, что не отворачиваешься и не испытываешь страха.  — Отчего я должна бояться тебя? — спросила Махидевран, хотя её сердце совершило кульбит, подтверждая обратное: она боялась не Хатидже, а собственной неспособности противостоять этой любви.  Хатидже не ответила. Она поднялась со скамьи единым порывистым движением, напоминающим взмах крыла раненой птицы.  — Мне пора, — лаконично бросила она. — Солнце зашло, скоро гарем погрузится во тьму. Но… я искренне рада твоему возвращению. Быть может, нам удастся развлечь друг друга в эти дни. Сыграть вдвоём.  — Во что же?  Хатидже остановилась у самого выхода из сада и обернулась через плечо. В её глазах на мгновение вспыхнула и погасла пугающая, манящая искра.  — В нарды, — ответила она с едва уловимой усмешкой. — Помнишь, как часто мы бросали кости? Давно. В той, прежней жизни.  И она исчезла в вечерних сумерках прежде, чем Махидевран успела издать хоть звук.  Махидевран осталась совершенно одна. Длинные тени от кипарисов легли на мраморные дорожки, напоминая чёрные, тянущиеся к ней руки. Она сидела неподвижно, до боли сцепив пальцы, и слушала яростный стук собственного сердца.  Это не было появлением нового чувства. Это было возвращением к старому, неизлечимому недугу. Запретное чувство, дремавшее в разлуке, вспыхнуло с новой, сокрушительной силой, и Махидевран, содрогаясь от ужаса перед самой собой, понимала: она готова сделать шаг в эту пропасть.  Она поднялась и медленно направилась к дворцу. Вечерний воздух дышал увядающими розами и чистой горечью.  Завтра наступит утро. Завтра она, возможно, столкнётся в коридоре с Хюррем — вежливо склонит голову, обменяется парой ледяных приветствий и проследует мимо.  Но в этот вечер все её мысли принадлежали не сыну и не повелителю. Она видела лишь, как пульсирует жилка на шее Хатидже, как лихорадочно горят её глаза. Перебирая в памяти каждое слово и жест, Махидевран чувствовала, как по телу разливается это давнее, запретное тепло.  Она закрыла глаза и забылась сном.  Ей снился старый сад в Манисе, залитый зловещим полумраком. Хатидже стояла у фонтана в полном одиночестве, её глаза светились, точно тлеющие угли, а Махидевран шла к ней — медленно, покорно, не в силах противиться этому року, который она любила больше самой жизни.  Затем сад поглотила непроглядная тьма, и Махидевран резко проснулась, тяжело дыша и сжимая пальцами шёлковую подушку. Сердце бешено колотилось у самого горла.  За окном занимался холодный рассвет Топкапы.