Ангелы Чена

«Подкрепление! Мы не справимся! Отходим к заднему холлу! Выбиваем окно — сразу к фургону! БЕГОМ, БЕГОМ, БЕГОМ!» Бекки всё ещё пробивалась сквозь толпу охранников, когда услышала приказ. — Уже делаю! — выплюнула она, ударом ноги отправив одного мужчину в штабель ящиков и разбив челюсть другому. И даже во время боя зоркие глаза Бекки и Фрин не переставали впитывать детали. Бекки отметила главную производственную линию: порошок засыпался в бочки, цветные жидкости, газовая инфузия, розлив по бутылкам, маркировка, упаковка — тошнотворно эффективная система массового производства. Фрин отмечала пути отхода. Количество врагов. Потенциальные узкие места. Где сейчас были Нам с детьми, которых нужно было вытащить любой ценой. Звук марширующих сапог и рев двигателей грузовиков становился громче, ближе, удушая воздух. Фабрику вот-вот должны были захватить. А Ангелы? Они не собирались здесь погибать. Пора исчезать. Но стоило Фрин отдать команду, как грянул хаос. Краем глаза Бекки заметила бросившуюся фигуру — отблеск стали в мерцающем свете. Она повернулась, но недостаточно быстро. Лезвие полоснуло её по боку чуть выше талии. Неглубокий порез, но достаточно острый, чтобы жечь огнём. — А-а-а... ублюдок! — прорычала Бекки в коммуникатор, дыхание сбилось. Кровь струилась по её костюму, теплая и липкая. Фрин это услышала — и этого хватило. Красная пелена застлала ей зрение. В одно мгновение она перестала просто сражаться — она стала бурей. — Хочешь играть грязно? — тихо прорычала Фрин себе под нос. Она выхватила пистолет из кобуры и двумя выстрелами уложила двух охранников. Один попытался напасть на неё металлическим прутом — она врезала ему рукоятью пистолета в горло, отправив его кувырком в груду бутылок. Другой замахнулся ножом, и Фрин перехватила его руку, выкручивая до влажного хруста сломанной кости, прежде чем впечатать ботинок ему в грудь. Каждый её шаг был направлен к Бекки. Каждый удар — безжалостным. Сочетание ярости и точности. Бекки, истекающая кровью, но продолжавшая драться, стиснула зубы и обрушила обломок трубы на колено очередного противника, опрокинув его. Но она замедлялась, рана болела. Кровь пропитывала костюм. Фрин добралась до неё, одной рукой рывком поставила на ноги за воротник, а второй продолжала стрелять через плечо Бекки, свалив мужчину прямо в прыжке. — Ты цела? — рявкнула Фрин, не дожидаясь ответа. Бекки криво усмехнулась сквозь боль: — Всё равно ведь красотка, да? — Заткнись, — процедила Фрин, закидывая Бекки на плечо так легко, словно та ничего не весила. Вокруг них свистели пули, кричали охранники, ревела сирена — но Ангелы не дрогнули. Как призраки, как тени в дыму, они двигались вперёд. По заднему коридору Нам уже загнала ослабевших детей в фургон. Её лицо было покрыто потом и грязью, маленькая девочка цеплялась за её бок, пока остальные спотыкались позади. — Я их загрузила! Нужно валить немедленно! — крикнула Нам в комлинк. Фрин не останавливалась. С бесчувственной Бекки на плече, под преследующим их огнем, она бежала по узкому проходу. Не промахнувшись ни разу, она двумя точными выстрелами сняла ещё двоих. И ровно в тот момент, когда Крик со своей армией ворвался на фабрику, грохоча сапогами по бетону, там никого не осталось. Ни Ангелов. Ни следа. Только тела на полу и стойкий запах пороха. Словно туман перед рассветом, Ангелы испарились. Двигатель фургона взревел. За рулём сидела Нам, рядом дрожащий ребёнок прижимался к её плечу. Остальные сгрудились сзади. На пассажирское место запрыгнула Фрин, пристроив Бекки наполовину у себя на коленях, кровь пятнала их обеих. — Давай, Нам, жми! — рявкнула Фрин, последний раз взглянув на фабрику. Нам вдавила педаль газа в пол. Шины завизжали. Фургон вырвался в ночь. Ангелы оставили дьявольское логово позади — живые, окровавленные, но непобеждённые. Руки Нам впились в руль, словно в спасательный круг. Фургон нёсся по узким пустым улицам, шины визжали на ухабах, фары прорезали тьму. Она вела машину как пулю, выпущенную из ствола — безрассудно и точно, челюсти сжаты намертво. Каждая кочка подбрасывала кузов, но она не смела сбросить скорость. Пока не убедится, что они в безопасности. На пассажирском сиденье Фрин действовала на инстинктах. Лицо напряжено, взгляд прикован только к Бекки. Одним резким движением она оторвала рукав своей рубашки и крепко прижала ткань к ране на талии девушки. Кровь просачивалась сквозь тряпку, тёплая и пугающе быстрая. Бекки всхлипнула, лицо исказилось от боли, и молча уткнулась лицом в плечо Фрин, спрятавшись в изгибе её шеи, как ребенок, ищущий укрытия от бури. Её руки судорожно вцепились в жилет Фрин. — Держись со мной, bb. Даже не думай закрывать глаза, — прошептала Фрин. Голос сорвался, но оставался твёрдым. Одной рукой она держала давление на рану, другой обнимала Бекки крепче прежнего. Фургон летел через спящие окраины города, мимо тускло освещённых фабрик и затенённых переулков, пока хриплое дыхание Бекки не заполнило весь салон. Каждая секунда тянулась тяжело и бесконечно. Глаза Нам постоянно метались между дорогой и зеркалом заднего вида. Ни фар. Ни преследования. Никакой опасности. Только тьма, поглощающая их целиком. Когда она убедилась, что они достаточно далеко, глубоко в безлюдной промышленной зоне, куда ни один здравомыслящий человек не сунется, Нам ослабила давление на педаль газа. Фургон замедлился, гневное рычание двигателя сменилось тревожной тишиной. Она пошарила под сиденьем, достала аптечку и швырнула её Фрин. Та поймала коробку одной рукой, трясущимися пальцами откинула крышку и принялась за работу. Как только она отодвинула пропитанную кровью ткань, Бекки зашипела от боли. — Прости, прости... Я с тобой, — прошептала Фрин, вытирая кровь. Её руки были твёрдыми, но нежными. Она обработала порез антисептиком, заставив Бекки прикусить язык, и туго перебинтовала рану. Но лицо Фрин было слишком неподвижным. Слишком тихим. Взгляд непроницаемый. Казалось, она боялась выдохнуть. Вина липла к ней как тень — за то, что не успела вовремя, не остановила лезвие, позволила своей BB истекать кровью у себя на руках. Бекки, бледная и измученная, сумела выдавить слабую кривую улыбку. — Ты опять это делаешь, — прохрипела она, голос звучал тонко, голова покоилась на груди Фрин. — Что делаю? — мягко спросила Фрин, продолжая возиться с повязкой. — Становишься тихой и страшной. Не надо. Я в порядке... Помнишь, я крепкая как ад? Фрин не ответила. Она просто убрала окровавленную прядь волос со лба Бекки, поцеловала её в лоб и прижала к себе чуть крепче. Нам глянула на них, увидела, как сжалась челюсть Фрин и блеснули глаза в тусклом свете, — и промолчала. В этом не было нужды. Они все носили свои шрамы. Этот будет лишь немного глубже. Теперь фургон катился почти беззвучно, нарушая тишину лишь ровным дыханием Бекки, гулом шин по старому асфальту и невысказанной клятвой, повисшей в воздухе. Дети на заднем сиденье едва были в сознании, привалившись друг к другу. Их хрупкие тела качало на поворотах. Лица бледные, одежда испачкана старой кровью, следы от игл капельниц всё ещё видны на дрожащих руках. Один из них издал слабый лихорадочный стон. Костяшки пальцев Нам побелели на руле. — Мы не можем везти их на базу. Не в таком состоянии. Это слишком рискованно. И в больницу тоже нельзя — нас вычислят за минуты. Фрин сидела неподвижно на пассажирском кресле, а Бекки свернулась клубком у её бока, полусонная от боли и потери крови. — Позвони Святому, — сказала Фрин после долгой мрачной паузы. Голос был низким, командным. — Он знает, что делать. У него есть убежища и люди, которые вылечат их без лишних вопросов. Никто не идёт по следу Святого. Нам не стала спорить. Она схватила коммуникатор, переключила частоту и отправила кодированное сообщение. Три слова. Простые. Смертоносно эффективные. «Груз для Святого». Спустя несколько минут пришёл ответ. Одинарный пинг. Координаты отправлены. Без слов. Таков был стиль Святого. Они въехали на пустынную стоянку грузовиков на окраине города, где ржавые трейлеры стояли во тьме словно спящие звери. Единственный свет исходил от дальних фар матово-чёрного фургона, уже ожидавшего их в конце площадки. Из машины вышел Святой — тень в длинном пальто, лицо наполовину скрыто, по бокам двое его людей. Никаких вопросов, никаких колебаний. Нам заглушила двигатель. Фрин осторожно разбудила Бекки. — Держись, птичка. Почти закончили. Один за другим они перенесли детей. Нам брала по двое, аккуратно укладывая их на заднее сиденье встречной машины, где были готовы одеяла и медикаменты. Фрин помогала поднимать самых слабых, шепча им мягкие заверения, хотя не была уверена, слышит ли её хоть кто-то. Святой ничего не сказал — лишь коротко кивнул каждой девушке, когда та проходила мимо. Его холодные расчётливые глаза смягчились на долю секунды, когда самый младший ребёнок вцепился в его рукав. Он опустился на колено, прошептал что-то, и малыш отпустил его. Когда последнего ребёнка погрузили, Святой повернулся к Фрин. — Вы хорошо справились. Фрин не ответила. Она была слишком истощена, слишком взвинчена, слишком зла на себя, чтобы принять похвалу. Она лишь отрывисто кивнула, прижимая Бекки ближе. Не говоря больше ни слова, Святой забрался на водительское место своего фургона. Его люди захлопнули двери. И, подобно призрачному конвою, машина растворилась в темноте, исчезнув с дороги без следа. В считанные секунды казалось, будто их здесь никогда и не было. Нам выпустила долгий, дрожащий вздох. — Давайте выбираться отсюда. Наконец, фургон Ангелов загрохотал по гравийной дорожке их скрытого лагеря. Как только он остановился, Фрин не стала ждать. Она подхватила Бекки на руки так легко, словно та ничего не весила. Кровь уже пропитала самодельную повязку на талии девушки, и хотя лицо её было бледным, она одарила подругу слабой дразнящей ухмылкой. — Я могу идти, ты же знаешь. Но Фрин не ответила, даже не попыталась улыбнуться — просто внесла её внутрь и бережно уложила на мягкую постель. Нам уже распаковывала аварийную медицинскую сумку. — Несу антисептики, шовный материал и обезболивающее, — деловито бросила она, натягивая перчатки. Тяжесть ночи читалась на лицах всех троих. Усталые. Окровавленные. На нервах. — Может, вызовем настоящего врача? — наконец заговорила Фрин. Голос её сорвался, низкий, надтреснутый. Прежде чем Нам успела ответить, прозвучал голос Бекки — хриплый, но твёрдый: — Нет. Оба — и Бекки, и Нам — сказали это одновременно, словно повторяя давно установленное правило. Бекки потянулась, хватая Фрин за запястье. — Я знаю, что ты волнуешься, детка. Но мы обучены этому. Рана неглубокая. Жжёт как в аду, но меня не убьёт. Нам успокаивающе похлопала Фрин по спине. — Она будет в порядке. Нужно оказать правильную помощь, немного отдохнуть, и слава богу, завтра воскресенье. Она сможет проспаться. Но Фрин не собиралась сдаваться. Челюсть напряглась, пальцы впились в руку Бекки крепче. — Даже не думай. Она никуда не полезет в понедельник. Так быстро не заживёт. Я не позволю. Дрожь в её голосе была не злостью. Это был страх. Лицо Бекки смягчилось. Несмотря на боль, она притянула ладонь Фрин к себе и сжала. — Если ты оставишь меня дома, это вызовет подозрения. И ты это знаешь. Это поставит меня в большую опасность. Детка, я в норме. — Большой палец медленно чертил круги по тыльной стороне ладони Фрин, молчаливо прося довериться ей, уступить на этот раз. — Это не глубокий порез. Обещаю. Фрин опустила взгляд, горло судорожно дернулось от невысказанных слов. Тихо она вернулась к работе — стерилизовала рану, наложила швы аккуратными, уверенными движениями, пока Бекки кусала тряпку, чтобы сдерживать стоны. Нам передала обезболивающие, антибиотики и старую бутыль антисептика. Воздух в комнате стал тяжёлым, густым от усталости и того, о чём никто не готов был говорить вслух. Когда дело было сделано, Фрин наконец села обратно, отбрасывая прядь волос с лица Бекки. Рука Бекки всё ещё сжимала её ладонь. Нам посмотрела на них обеих и выдохнула. — Поговорим обо всём завтра, — сказала она голосом более лёгким, но с весом лидера. — Была жуткая ночь — но никого не поймали, детей вытащили, и у нас куча разведданных для анализа. Настоящая битва только начинается. Фрин и Бекки синхронно кивнули. — Я останусь с ней, — добавила Фрин, не отпуская руки Бекки ни на секунду. — Отдохни, Нам. Пожалуйста. Нам подарила им маленькую гордую улыбку, наклонилась и легонько поцеловала Бекки в лоб. — Ты крутая. Я чертовски горжусь тобой. Бекки слабо улыбнулась, глаза стали мягкими. — Спокойной ночи, Нам… спасибо тебе, на кха. Нам последний раз взглянула на своих девочек — израненных, в крови, но живых — и выскользнула за дверь, тихо закрыв её за собой. Внутри комнаты воцарилась тяжёлая, целительная тишина. Фрин держала Бекки за руку как за спасательный трос, и ни одна из них не проронила больше ни слова до конца ночи. Фрин сидела на краю кровати, выпрямив спину, глядя в пустоту. Её поза говорила о выигранном сражении, но разум вёл совершенно другую войну. Она потерялась в мыслях, тяжесть ночи давила на плечи. Единственным звуком в комнате был тихий гул системы жизнеобеспечения базы. Бекки, несмотря на боль, терзавшую тело, не могла не заметить, какой непривычно неподвижной стала Фрин. — Эй, — мягко позвала Бекки, в голосе сквозило беспокойство, — это ерунда. Мы же Ангелы, помнишь? Мы практически подписались на такое. Она попыталась улыбнуться, чтобы разрядить обстановку, но улыбка угасла, когда она поняла, что взгляд Фрин устремлён вовсе не на неё. Она смотрела сквозь пространство, в никуда, на собственные руки, словно ища там ответы, которых не могла задать. Голос Фрин прозвучал тихо: — Знаю. Но в нём не было уверенности. Лишь глубокая, устоявшаяся тишина, кричащая о вине, которую она не могла сбросить. Она слегка отвернула лицо, избегая взгляда Бекки, хотя та не сводила с неё глаз. — Посмотри на меня, — настойчиво, но ласково потребовала Бекки, словно вытягивая Фрин из места, где ей быть не положено. После мучительно долгой паузы глаза Фрин наконец встретились с её взглядом, но тяжесть в них была неподъёмной. — Ты сделала всё, чтобы защитить меня, — прошептала Бекки, теперь её голос был тише, уязвимее. — Я здесь благодаря тебе. Она подождала ответа, но, не дождавшись, добавила: — Почему ты устроила себе сеанс самобичевания, а? Пальцы Фрин сжали руку Бекки крепче, но она молчала. Взгляд упал на их переплетённые пальцы. — Я могла бы сделать лучше. Сердце Бекки сжалось от этих слов — тех самых, которыми Фрин всегда пользовалась, чувствуя поражение. — Теперь понятно, — тихо сказала Бекки, почти шёпотом, считывая скорбь в глазах подруги. — Почему говорят, что нельзя открываться эмоционально, иначе станешь уязвимой. Нам нужно оставаться сильными, да, на кха? Но слова прозвучали фальшиво. Они казались маской, скрывающей правду о том, что происходило между ними на самом деле: правда заключалась в том, что Фрин нуждалась в ней, что ей нужно позволить себе опереться на кого-то, пусть всего на мгновение. — Мы сильные, — тихо произнесла Фрин, но это звучало скорее как попытка убедить саму себя. —Посмотри на тебя... тебе больно, а ты читаешь мне лекции. Уголок губ Бекки дрогнул в самой лёгкой улыбке, тепло от слов Фрин согрело её самым неожиданным образом. Она тихо усмехнулась, приглушённо. — А как же ты? Ведёшь себя как ребёнок, сломавший любимую игрушку, сразу после того, как изображала мою мать. Фрин улыбнулась, и эта нежность растопила напряжение в комнате. Это была не улыбка радости, а понимание — глубокое, невысказанное. Момент мягкости, когда они сбросили все щиты и просто... были рядом друг с другом. После паузы Бекки подвинулась на кровати, освобождая место. Кровать была маленькой, пространства мало, но Фрин не колебалась. Она легла рядом, не выпуская руки Бекки. Она перевернулась на бок, лицом к подруге, всё ещё касаясь её, словно это прикосновение удерживало её на земле. Взгляды встретились, и время, казалось, замерло. Им не нужны были слова. В этой неподвижности было нечто невысказанное — настолько глубокое, что не требовало озвучивания. Это был тот момент, когда взгляд Фрин смягчился, а рука Бекки сжала её ладонь крепче, словно всё, что должно было быть сказано, уже существовало в пространстве между ними. Это была не просто любовь — это было взаимопонимание, взаимная забота и острая потребность быть опорой друг для друга в мире, который казался слишком тяжёлым. Так они и лежали, глядя друг на друга, не произнося ни звука. Сердца бились в тихом унисоне, груз пережитого делал их сильнее, притягивал ближе так, как ничто другое не могло. А затем, когда таблетки начали действовать и сон потянул сознание Бекки вниз, её веки сомкнулись. Она заснула под действием изнеможения, выдыхая самый мягкий вдох, пока тело расслаблялось на матрасе. Но Фрин не спала. Она бодрствовала, наблюдая за Бекки, сердце её было полно, но оставалось тихим. Рука не отпускала её ладонь, взгляд не отрывался от лица. И спустя некоторое время, когда она больше не могла держать глаза открытыми, она склонилась и коснулась мягким, благоговейным поцелуем лба Бекки. В тот миг, когда её губы коснулись кожи, внутри неё что-то сместилось. На неё снизошёл покой, словно всё, через что они прошли, привело именно к этому тихому моменту умиротворения. Фрин осталась там, охраняя сон Бекки, пока собственное изнеможение окончательно не одолело её. И только тогда она позволила себе отдохнуть, её рука всё ещё сплеталась с рукой Бекки, их дыхания вошли в идеальный ритм. И они спали. Вместе.