Ангелы Чена

Солнце опустилось низко за горизонт, оставив после себя сумеречное золото, которое окрашивало края неба в романтическую дымку лилового и янтарного цветов. Ресторан «La Vela Étoile» был одним из тех захватывающих дух открытых заведений, зарезервированных для элиты. Элегантные кованые столы располагались под каскадами гирлянд, натянутых между деревьями, чьи ветви мягко покачивались на ветру. Узкая каменная дорожка петляла через ухоженный сад с мягкими фонариками, ведя гостей к их местам. В центре играл небольшой струнный квартет, мягкое гудение виолончели окутывало вечер, словно бархат. Это было то самое место, где люди делают предложение. То самое место, где секреты прячутся за светом свечей, а винные бокалы мерцают, как истины, ожидающие своего часа. Бекки прибыла ко входу, её каблуки мягко цокали по камню. Её присутствие не просто вписалось в обстановку — оно озарило вечер, подобно последнему мазку мастера на полотне. На ней было смелое, но эфирное платье нежно-розового цвета — длинное и струящееся, с дерзким разрезом до бедра при движении и тонкими бретельками, которые перекрещивались на спине, словно шёлковые ленты. Платье сидело на ней так, будто было вылеплено специально для её тела, обнимая талию и затем расцветая, словно роза в полном цвету. Волосы были уложены свободными локонами и заколоты набок, открывая линию шеи и мягкий изгиб ключицы. Она была воплощением красоты, окутанной элегантностью, — с опасностью, затаившейся в глазах. Нам, наблюдавшая из задней части припаркованного неподалёку фургона наблюдения, выдохнула: — Чёрт возьми. Если бы я была Криком, я бы сделала предложение, призналась во всём и сдала всю операцию за один вздох. Фрин стояла всего в нескольких шагах от Бекки, делая вид, что листает ленту в телефоне, небрежно прислонившись к фонарному столбу. На ней был строгий, изящный наряд — чёрные брюки, приталенный пиджак, гарнитура едва заметна за ухом. Её взгляд ни на секунду не отрывался от Бекки. Бекки выглядела как видение. Боевой ангел, замаскированный под искушение. И грудь Фрин сжалась не от ревности, а от всепоглощающей смеси гордости, благоговения и страха. Внутри ресторана Крик встал со своего места в тот момент, когда заметил приближающуюся Прау. И на секунду — всего одну секунду — он замер. Его глаза расширились. Перед ним стояла женщина, которую он никогда раньше не видел. Не та Прау из коридоров компании. Не женщина из переговорной. Сегодня вечером она была всем недосягаемым, всем магнетическим. — Ты выглядишь... — Крик прочистил горло и шагнул вперёд, помогая ей сесть с лёгким поклоном. — ...абсолютно потрясающе. Смертоносно… Бекки наклонила голову с лёгкой усмешкой: — Но я всё ещё вижу, как ты дышишь. Крик моргнул, застигнутый врасплох, затем хихикнул: — Медленная смерть должна быть твоей профессией. Но Бекки на мгновение замерла. Слова ударили слишком близко. Слишком реально. Медленная смерть — именно такой стала её профессия — выверенный танец на грани риска. Каждая улыбка, которую она носила сегодня, имела свою цену. Тем не менее, она прошла через это с шармом. Опустилась на стул с той грацией, которая заставила каждого мужчину в зале обернуться дважды. Всего в паре столиков от них Фрин заняла своё место за столиком на одного, перед ней лежали меню, которые она даже не собиралась читать. Её глаза не отрывались от Бекки. Она отпила глоток газированной воды, пальцы нервно постукивали под скатертью. Голос Нам тихо затрещал в наушнике Фрин: — Бекки внутри. Крик полностью очарован. Ты в порядке? Челюсть Фрин напряглась, взгляд всё ещё был прикован к Бекки. — Я в норме. Просто… сопротивляюсь желанию убить его. Со своего столика Бекки чувствовала тепло чужого взгляда, который не обжигал так, как взгляд Крика. Ей не нужно было смотреть. Она знала, что Фрин там. Тень. Да. Но её тень. И ужин начался. Представление, многослойное шармом, точностью и опасностью. Но Бекки села прямее, улыбнулась ярче, потому что знала — неважно, насколько глубока ложь за этим столом — она сидит за ним не одна. Не совсем. Музыка мягко плыла на фоне, смешиваясь со звоном серебра и случайным смехом с соседних столов, но в этом углу, освещённом свечами, мир сузился до двух человек — Бекки и Крика. И Бекки обвела его вокруг пальца. Она смеялась в нужные моменты, позволяла глазам сверкать ровно настолько, сколько требовалось, наклонялась так, что Крик забывал, как дышать. Каждый её намёк был преднамеренным, каждое касание волос, каждая пауза в речи — отрепетированы до совершенства. Она не просто играла роль — она поглощала её, позволяя своему шарму стекать мёдом и наблюдая, как Крик погружается в ловушку с каждым глотком вина. Они говорили обо всём и ни о чём. Детские воспоминания, бизнес, погода, искусство, звёзды, старые сердечные раны, неловкие подростковые истории — ничто из этого не имело значения, и всё же слова заполняли пространство, словно поэзия. Говорил в основном Крик, нетерпеливо подаваясь вперёд, бросая флиртующие шутки и двусмысленные фразы, а Бекки отвечала той медленной, озорной улыбкой, от которой он ёрзал на стуле. Подали ужин — фьюжн французской и тайской кухни, тщательно сервированный, но Крик почти не обращал внимания на еду. Он был весь поглощён Бекки таким образом, который мог бы оскорбить её в любой другой вечер. Но сегодня? Ей нужно было, чтобы он был именно таким — очарованным и уязвимым. Он зачерпнул ложку том-кха мусса и положил ей на тарелку. — Попробуй это. Ты потеряешь рассудок. Она усмехнулась: — Теперь пытаешься присвоить заслуги шеф-повара? — Я пытаюсь присвоить заслугу за твою улыбку, — гладко ответил Крик, потянувшись через стол с салфеткой и аккуратно промокнув её губы. Там нечего было убирать. Но дело было не в этом. За соседним столиком Фрин скрипнула зубами так сильно, что почувствовала, как кричат моляры. — Салфетка. Серьёзно. Там ничего не было, — пробормотала она в свой бокал. Нам, сидевшая в фургоне и изо всех сил стараясь не рассмеяться, сказала через наушник: — Глубокий вдох, влюблённая девочка. Она просто делает свою работу. — Я знаю, — прошептала Фрин в ответ. — Она великолепна. Чёртова богиня. Посмотри на неё — каждый её ход идеален. То, как она только что приняла его комплимент, словно поверила ему, то, как она смеётся, словно не замышляет его падение — она... она убивает это представление. — Это седьмой комплимент, который ты отпустила за последние пять минут, — поддразнила Нам. — Хочешь, я подключу твой голос напрямую к гарнитуре Бекки, чтобы она слышала твои любовные записки в реальном времени? Фрин закатила глаза, но уголки её губ дёрнулись в застенчивой улыбке. Бекки действительно убивала это представление. А Фрин сохраняла остатки здравомыслия, напоминая сердцу, что всё это ради миссии. Что всё это игра. Награждающая, душераздирающая, выворачивающая душу наизнанку игра. Вернувшись к столу, Крик подал знак официанту принести счёт. Официант подошёл, слегка поклонившись, когда Крик уверенно достал свою чёрную карту MasterCard и положил её на поднос. — Итак... — начал он непринуждённо, не сводя глаз с лица Бекки, словно сканируя его в поисках скрытого «да». — Какие планы на остаток ночи? Вилка Бекки замерла в воздухе. Она точно знала, что он имел в виду. Блеск в его глазах, тягучие интонации, лишний флакон одеколона, которым он явно воспользовался перед ужином — всё это кричало о приглашении. Но она не дрогнула. Она медленно отложила вилку, подняла бокал и склонила голову с тем же смелым шармом, который несла весь вечер. — Зависит от... Крик подался вперёд: — От чего зависит? — ...от того, так ли велик твой особняк, как твоё сердце. Резкий вдох эхом отозвался в наушнике Фрин. Она даже не осознала, что он вырвался у неё самой. Бекки произнесла эту фразу как бархат, покрытый сталью — уверенно, хитро, флиртующе. Идеальный сигнал. И это сработало. Улыбка Крика расплылась шире, словно ему только что вручили подарок на день рождения, завёрнутый в красную ленту. — Думаю, тебе придётся увидеть это своими глазами. В фургоне Нам победоносно прошептала: — Она сделала это. Он везёт её к себе. Это джекпот. Фрин тоже усмехнулась — но эта улыбка не коснулась её глаз. Победа в миссии, да. Вход в логово льва, где могут лежать секреты и файлы. Но образ Бекки, переступающей порог личного пространства Крика — его мира, — заставил что-то острое свернуться в груди Фрин. Нам могла почувствовать этот сдвиг даже из фургона. — Эй, — мягко сказала она в наушник Фрин. — Я знаю, о чём ты думаешь. Но это хороший знак. У неё всё под контролем. Ты прикрываешь её спину. И когда всё закончится, у нас будут доказательства. Мы прижмём этого парня навсегда. Фрин медленно кивнула, пальцы крепче сжали ножку бокала. — Я знаю. Просто... ненавижу мысль о том, что она окажется за дверью, которую я не смогу выбить за одну секунду. — Она не одна, — напомнила Нам. — Никогда не бывает одна. Особенно с тобой в поле. Фрин снова посмотрела вверх, её взгляд смягчился, когда она увидела, как Бекки смеётся над чем-то, что прошептал Крик. — Ты права, — прошептала она в ответ. — Она не одна. И даже когда Бекки встала из-за стола вместе с Криком — её осанка была безупречной, улыбка всё так же идеальна — Фрин беззвучно прошептала сама себе: «Я буду там. Я всегда буду там». Бекки скользнула в гладкую машину Крика цвета обсидиана, дверь закрылась с мягким стуком. Как только автомобиль выехал с подъездной дорожки ресторана, Фрин и Нам уже пришли в движение. Подобно теням, вышитым в ночи, их чёрный фургон следовал за ними на почтительном расстоянии — безмолвный, наблюдательный, неумолимый. Улицы сужались, когда они удалялись от городского сияния, поглощаемые длинными участками частных дорог, обрамлённых высокими живыми изгородями и элегантными железными воротами. Фургон замедлился, когда машина впереди сделала последний поворот и въехала на скрытый проезд, и тогда — он открылся. Особняк Крика. Нам немедленно нажала запись на своём ноутбуке. — Мы взяли его. Местоположение отмечено, идёт запись. Это было... величественно. Но не в громком, помпезном стиле, которого можно было бы ожидать от человека с репутацией Крика. Вместо этого он излучал сдержанность — словно власть, удерживаемая на поводке. Особняк раскинулся на невысоком холме, окружённый ухоженными садами и затенёнными дорожками, белый фасад мягко светился под стратегически расставленными наземными фонарями. Пара высоких дверей из тёмного дерева гордо возвышалась у входа, обрамлённая минималистичными колоннами. Стеклянные балконы выходили на залитый лунным светом внутренний двор. Здесь не было позолоченных ворот или безвкусных статуй — лишь тихое богатство, утончённый вкус и та самая спокойная уверенность, которая говорила: «Мне не нужно выпендриваться. Я уже владею всем». Но Фрин почувствовала это мгновенно — холодный гул под поверхностью. Ложную добродетельность. Это был не просто особняк. Это была маска. Тщательно созданная иллюзия для человека, который днём играл святого... а ночью становился кем-то гораздо более зловещим. Когда Крик с непринуждённой грацией провёл Бекки внутрь, Фрин припарковала фургон вниз по склону, за рядом деревьев. Затем она схватила бинокль, выскользнула в темноту, двигаясь с тренированной, бесшумной точностью. Нам осталась в фургоне, уже переключаясь между видеопотоками — кулон-камера Бекки ожила. Маленькое устройство фиксировало всё с уровня груди Бекки: планировку, мебель, близость Крика, даже дрожь её дыхания. Звук тоже транслировался. Мягкий шелест одежды, щелчок дорогих туфель по мрамору, гладкий голос Крика, пропитанный шармом и достаточной долей опасности, чтобы скрутить желудок. Нам настроила сигнал и пробормотала: — Вот теперь станет по-настоящему неловко. Потому что она не просто смотрела. Она слушала. Каждое интимное слово. Каждый вздох. Каждое движение. Всё ради миссии. Но всё равно — от этого мурашки бежали по коже. Снаружи Фрин пригнулась в траве, сканируя особняк на предмет слепых зон. Её бинокль скользил по элегантным каменным стенам, мимо высокотехнологичных куполов видеонаблюдения, датчиков движения и маршрутов патрулирования охраны. Она прошептала в рацию: — Я иду внутрь. Найди мне окно. Пальцы Нам летали по клавиатуре. — Уже работаю. Я отключаю внешние камеры одну за другой. У тебя есть 30-секундный глюк-петля — не трать её впустую. Фрин уже двигалась. Она взобралась на внешнюю стену так, словно принадлежала этой темноте — проскользнув за ряд лоз, затем перемахнув через садовую решётку, ведущую к служебному балкону. Её ноги бесшумно приземлились на гладкий бетон. Оставаясь в тени, с колотящимся сердцем, но ясной головой, она приоткрыла балконную дверь. Внутри тишина. Коридор был тусклым, с мягким настенным освещением и тяжёлыми бархатными шторами. Ни шагов. Ни сирен. Никто её не видел. Она была невидима. Голос Нам зажужжал в ухе: — Ты чиста. Все камеры зациклены на повторе. Ты призрак. Фрин прошептала: — Принято. Ниже, в самом сердце особняка, Крик и Бекки только что вошли в гостиную. Фрин присела на корточки за большим цветочным горшком на антресольном уровне, снова поднимая бинокль. Она подкрутила зум, пока розовое платье Бекки не попало в резкий фокус — такое мягкое, такое смелое, пламя против холодного интерьера мира Крика. Фрин не моргнула. Потому что что бы ни должно было произойти дальше... она должна была быть готова. Видеть всё. Защищать Бекки, даже если это сломает её изнутри. И сегодня — это вполне могло случиться. Гостиная встретила их как сцена спектакля — свет был приглушён ровно настолько, чтобы отбрасывать золотые тени на полированные дубовые полы, в камине тихо потрескивал огонь за стеклом, бросая тепло в пространство, которое в остальном состояло из чётких линий и холодной элегантности. Крик двигался так, будто владел не только комнатой, но и воздухом между ними, всегда слишком близко, всегда наблюдая за Бекки расчётливыми глазами, спрятанными за обаятельной улыбкой. Они поддразнивали друг друга, смеялись — Бекки вплетала сарказм в шёлковые нити, а Крик пожирал каждое слово, словно это была соблазнительная поэзия. — Вино? — предложил он, поднимая бутылку марочного вина с ближайшего декантера. Его глаза не отрывались от неё, пока он осторожно разливал рубиновую жидкость по двум тонким бокалам, вино блестело, как кровь под светом. Бекки взяла бокал с улыбкой, способной соперничать с Венерой. — Спасибо, — сказала она голосом гладким, как сатин. Но она никогда не позволяла краю бокала задерживаться надолго на своих губах. Она сделала лишь маленький глоток, достаточный, чтобы поддержать иллюзию. Она пришла сюда не пить. Она пришла, чтобы утопить его в его собственном желании. И это работало. Крик наклонился ближе, говоря бессмыслицу, роняя комплименты, как лепестки — «Твоя кожа светится в этом свете... У тебя такие глаза, которые превращают мужчину в поэзию...» — и Бекки, с отработанной лёгкостью, встречала его удар за ударом. Взмах ресниц. Наклон головы. Её смех — мелодия, за которой он не мог угнаться. — Потанцуешь со мной? — спросил он, музыка уже гудела из скрытых динамиков — мягкий джаз с медленно разгорающимся ритмом, предназначенный для босых ног и полуночных признаний. Бекки не колебалась. Она вложила свою руку в его, позволила ему провести её в центр комнаты, её розовое платье струилось, как жидкое розовое золото, вокруг ног. Его ладонь нашла её поясницу. Их тела двигались в отлаженном ритме — он преследовал близость, она была окутана целью. Для него это был танец соблазнения. Для неё это был танец пламени. И она была готова сжечь его. Сверху, за толстой бархатной шторой на антресоли, Фрин наблюдала за всем. Её дыхание перехватило в груди. Одна рука сжимала бинокль, другая была сжата в немой кулак. Она отслеживала каждое движение, каждую смену выражения лица Бекки — мягкость в глазах, напускную уязвимость в улыбке. Это было потрясающе. Это было безумие. Это... причиняло боль в местах, которым она не могла дать названия. Голос Нам шепнул в наушнике, осторожный, чтобы не спугнуть её: — Ты в порядке? Но Фрин не ответила. Потому что внезапно — Крик наклонился. Бекки почувствовала это. Изменение воздуха. Жар, который не принадлежал ей. Его дыхание коснулось её щеки, и её пульс участился — не в предвкушении, а в страхе. Не за себя. А за Фрин… Фрин смотрит. Её сердце сжалось под тяжестью этого знания. Она знала, как много это причинит боли. Она почти физически ощущала это в костях, в напряжении пространства между ними, хотя их разделяли этажи. Но сейчас она не могла позволить себе дрогнуть. Поэтому вместо того, чтобы отстраниться, Бекки подалась навстречу, так же медленно, соблазнительно. Их носы соприкоснулись. Лбы встретились. Общее дыхание. Игра огня и контроля. Это выглядело как страсть. Но это была война. Два пламени, бросающие вызов друг другу, кто первым упадёт в пепел. Нам перестала дышать в фургоне, глаза приклеились к экрану. — Она хороша, — прошептала она себе. — Слишком хороша... Но Фрин — Фрин больше не могла этого выносить. Она оторвала взгляд от биноклей, её глаза были влажными от сдерживаемой ярости, горло сдавило от чего-то, что она не могла проглотить. Не сказав ни слова, она потянулась к ремню, отсоединила микрофон, связывающий её с Нам, отключила звук на время, чтобы выпустить резкий, горький поток ругательств себе под нос. Фрин выплюнула несколько отборных слов с рейтингом 30+... и затем: — Ублюдок, — прошипела она сквозь зубы. — Только посмей. Ей было плевать, потеряет ли Нам сигнал на время. Ей нужно было выплеснуть яд. Выпустить ревность, ярость, душевную боль наружу, прежде чем они поглотят её стратегию, её сосредоточенность, её миссию. Как раз в тот момент, когда Крик наклонился, когда воздух между ними стал густым от фальшивого жара и губы Бекки вот-вот должны были коснуться его… Дрррынь! Его телефон зазвонил. Резкая трель разбила момент вдребезги, как треснувшее зеркало. Крик остановился, челюсть заметно напряглась от раздражения. Он моргнул раз, другой — губы всё ещё были приоткрыты от прерванного движения — и взглянул на жужжащий телефон на ближайшем мраморном столике. Бекки плавно отстранилась, мягкий выдох коснулся её накрашенных губ. Её сердце колотилось в груди — не из-за мужчины напротив, а потому что момент остановился прямо перед пропастью. Она выиграла этот раунд. Крик проверил определитель номера, лицо его потемнело. Он поднял трубку. — Что? — его голос, низкий и полный раздражения, стал жёстким. — Как они посмели? Мне нужен он прямо сейчас. Я выезжаю. Нам попыталась связаться с Фрин, спокойно и отрывисто: — Похоже, мы вот-вот получим что-то крупное. После паузы Фрин снова подключилась к Нам: — Чёртовски верно, — пробормотала Фрин. — Птенчик, следуй за ним. Посмотри, куда он поедет. Не теряй его. Вернувшись в гостиную, Крик вернулся к Бекки, его тон теперь был извиняющимся, но далёким. — Прости, любовь моя, — сказал он, кладя обе руки ей на плечи, словно это могло смягчить удар. — Мне нужно быть в другом месте, срочно. Клянусь, я заглажу вину. Пожалуйста — вызови водителя. Бекки, вечная актриса, сладко моргнула, губы изогнулись в притворном понимании. — Конечно. Я понимаю. Внутри она уже переходила к следующей фазе. Крик поцеловал тыльную сторону её ладони, прошептал что-то мягкое и бессмысленное, затем развернулся и ушёл по величественному коридору. Как только тяжёлая дверь закрылась за ним, спина Бекки выпрямилась. Игра изменилась. Она окинула комнату острыми, ястребиными глазами. Особняк кишел охранниками и горничными — безупречно представленными, идеально обученными — но ей нужна была причина остаться. Она подошла к проходящей мимо горничной, слегка прижав руку к виску: — Вы не возражаете, если я останусь ещё ненадолго? Мой водитель застрял в пробке, а у меня немного разболелась голова. Всего десять минут в тихой комнате для отдыха. Горничная кивнула, вежливо улыбаясь: — Пожалуйста, вы можете отдохнуть в хозяйской спальне. Прошу за мной. Идеально. Пока Бекки мягко ступала по тускло освещённому коридору вслед за горничной, каблуки её туфель тихо цокали по мраморному полу, она подняла ухоженный палец к маленькому коммуникатору, спрятанному под прядью волос. Её голос был шёпотом, гладким, но острым: — Я направляюсь в его комнату. Дайте знать, если Крик придёт в движение. Из фургона, припаркованного в двух кварталах отсюда, голос Нам затрещал в ухе, спокойный и настороженный: — Принято. Я уже слежу за ним. Он движется на северо-восток — быстро. Должно быть, это та самая фабрика, которую Фрин пометила ранее. Сердце Бекки дало молчаливый толчок. Это означало, что что-то пришло в движение. Что-то опасное. Но прежде чем она успела ответить, голос Фрин скользнул по линии связи — низкий, командующий, защитный, как лезвие, обнажённое в лунном свете. — О, если он направляется на фабрику… не следуй за ним. Не сегодня. Нам сделала паузу. — Уверена? — Да, — сказала Фрин, теперь решительно. — Завтра выходной. Он ничего не будет ожидать тогда. Мы совершим набег на фабрику завтра ночью. Я хочу, чтобы ты вернулась на базу прямо сейчас. Я скоро заберу своего птенчика. В линии повисла едва уловимая пауза — всего лишь вздох, — но она повисла с теплотой, подобной вспышке огня. Нам выдохнула, усмехнувшись прозвищу, и её голос смягчился от нежности и лёгкости: — Вас понял, босс. Уже еду обратно. Связь снова стихла, оставив Бекки окружённой лишь тонким гулом чрезмерно идеального особняка Крика — и стучащей уверенностью в груди. Голос Фрин вклинился следующим, низкий, но срочный: — Будь осторожна, Бекки. — Всегда, — ответила она, открывая дверь в комнату Крика. Хозяйская спальня была... острой. Ни единой фотографии. Никакого личного беспорядка. Всё нейтральное, серое и чёрное. Всё пахло деньгами и стерильным контролем. Она двигалась быстро, обыскивая ящики, сканируя стол, распахивая шкаф. Её пальцы двигались с грацией воровки. — Нашла что-нибудь? — спросила Нам в ухо. — Ничего полезного. Чисто. Слишком чисто — словно он соскабливает улики со своей собственной души. Голос Фрин промурлыкал: — Он бы так и сделал. Затем — как раз когда Бекки потянулась к одному из пошитых на заказ пальто Крика, висевших в гардеробе, что-то небольшое выпало из внутреннего кармана и рассыпалось по ковру. Леденцы. Брови Бекки нахмурились. Леденцы? Она присела на корточки и подобрала один. Дешёвые обёртки, почти комичные по сравнению с роскошью комнаты. Она собрала несколько штук, засунув их в свой клатч. — Они странные. Может быть, ничто. А может быть, всё, — прошептала она. Голос Фрин был мягким: — Так или иначе, мы не уйдём с пустыми руками. Бекки встала, бросила последний беглый взгляд на комнату и вышла, плавно и незаметно. Горничная одарила её коротким кивком, ожидая вежливо у края коридора. — Я подожду снаружи, — сказала Бекки, притворяясь, что набирает номер водителя. За воротами мигнули фары элегантной машины. Фрин уже была там — за рулём, глаза острые, двигатель работал. Бекки скользнула на сиденье рядом с ней. И в тот момент, когда двери захлопнулись, она испустила долгий вздох. Фрин искоса взглянула на неё, мягкий, невысказанный вопрос читался в её взгляде. Дверца машины щёлкнула, закрываясь за Бекки, и на мгновение воцарилась тишина — мягкая, плотная, словно покой после бури. Свет уличных фонарей оставлял бледно-золотые полосы на её лице, когда она наклонилась над центральной консолью, ведомая не рефлексом, а чем-то гораздо более глубоким. Не говоря ни слова, она обвила руки вокруг Фрин. Объятие не было осторожным. Оно было крепким — грубым, благодарным, полным боли от всего, чего Бекки не сказала внутри того особняка. Её пальцы вцепились в спину куртки Фрин, словно заземляя себя, словно её кости всё ещё дрожали от ходьбы слишком близко к краю. — Спасибо тебе… — прошептала Бекки, голос слегка приглушённо прозвучал у плеча Фрин. — За то, что была там. Я чувствовала тебя всё время. Твоё присутствие заставляло меня чувствовать… в безопасности. Фрин замерла на одно сердцебиение. А затем медленно… растаяла. Её челюсть разжалась, напряжение, которое она носила как доспех весь вечер, наконец ослабло по краям. Её рука поднялась, сначала неуверенно, потом твёрдо — пальцы нежно коснулись спины Бекки в безмолвном утешении. — Ты была потрясающей сегодня вечером, — пробормотала Фрин, её голос был ниже обычного — густой от восхищения и чего-то другого, чему она не осмеливалась дать имя. Бекки слегка отстранилась, её глаза были широко раскрыты и искали ответа. — Правда? Губы Фрин дрогнули в самой маленькой улыбке, глаза блеснули в тусклом свете. — Проклятье, достойная «Оскара», — проворчала она, качая головой в неверии. — Я имею в виду, Крик выглядел так, будто готов был расплавиться в ковёр. Смех вырвался из Бекки — облегчённый, запыхавшийся, настоящий. Но его оборвал знакомый треск в ушах. Голос Нам прорвался через их комлинки с драматическим пафосом: — Итак… что я пропустила? Помимо медленного эмоционального краха Фрин и того, что Бекки горячее, чем секретные разведданные? Девушки обменялись взглядом. А затем, впервые за много часов, они ухмыльнулись. Рядом друг с другом, ветер в волосах, боль в костях — но ухмыляясь, как идиоты, которым удалось выбраться живыми. Команда. Трио. И сегодня? Даже несмотря на то, что информации было мало, кроме адреса Крика, его доверия к Бекки и каких-то леденцов… Они победили. К тому времени, как они добрались до базы, напряжение наконец улеглось, оседая позади них, как заходящее солнце. И вот так просто — Этап Миссии Первый: завершён.