Рождественская звезда

– Мам, а как вы с папой познакомились? Я стояла на шаткой табуретке и пыталась поймать верхушку ёлки, чтобы насадить на неё грёбаную звезду! Нет, она была вифлеемской, но от этого не переставала быть грёбаной! – Он сжёг меня на площади Плакальщиц в Пьяццо-дел-Торро в 1703 году, – ответила я не задумываясь, силясь нагнуть к себе верхушку. Та выскальзывала из рук, кололась и пачкала меня смолой. Живую ёлочку он захотел, чтоб его… Б***ь! Последнее я прокричала мысленно, отвыкнув с появлением Мэтью от нецензурной брани. – Итан! Ит вышел в дверной проём, вытирая руки полотенцем и вопросительно глядя на меня. Я, развернувшись к ёлке спиной, с новым чувством смотрела на мужа. – Помочь? – спросил Итан, не понимая моего взгляда. – Какого… монаха ты приговорил меня?! – заорала я и кинула в мужа звездой. Тот ловко увернулся, ловя попутно хрупкую игрушку. Все игрушки были стеклянными, фамильными, и мой благоверный трясся над ними, как драконица над яйцами. – Ты же ведьмой была! – выкрикнул муж, прижав звезду к груди. Потом выпучил глаза, икнул и пошатнулся. – Папа, так мама была ведьмой?! – выдохнул Метью завороженно. Ему, наверное, все происходящее казалось сказочным, пронизанным духом Рождества. – Ещё какой! – растерянно ответил Итан, не отрывая взгляда от меня, всё ещё стоящей на табуретке. Я пылала праведным гневом. Сзади меня раскинула лапы ель, переливающаяся от света гирлянды красными и жёлтыми огоньками, создавая нужный антураж. – Я это помню, Эмма, – просипел муж. – Так же ты стояла на помосте, только привязанная к столбу, и волосы вверх взметнулись вместе с пламенем. Ты хохотала и клялась найти меня и испортить жизнь. О, Господи… – Не поминай всуе, – поддела я и соскочила с шаткой высоты. Заправила привычно за ухо выбившийся локон. Итан отступил на шаг, глядя на меня расширенными глазами. – Цвет волос тот же… Я ведь обратил на тебя внимание именно из-за волос. Но… Как же… Подняв бровь, я упёрла руку в изгиб бедра, вскинула голову и произнесла напевно, намеренно вплетая в речь испанский акцент: – О, синьор, но я же ничего плохого не делала. Всего лишь вызывала дождь в засуху, лечила скот и принимала сложные роды. Если бы я тогда не разрезала живот Гестии ножом, то умер бы её малыш. Да и сама она отдала бы Богу душу. – Не поминай всуе имя Господа нашего! – ляпнул Итан и зажал дрожащими руками рот, уронив таки звезду. Та взорвалась мелкими осколками. Туда ей и дорога! Она никогда мне не нравилась. – Мама, так ты, выходит, следовала за отцом из жизни в жизнь? – для Метью открывшаяся изнанка бытия не была жуткой, она была волшебной. – Да, – коротко ответила я, следя, чтобы сын не наступил на осколки. – Как романтично! – прошептал малыш с придыханием, прижимая руки к груди. – Я за Эльзой тоже буду ходить из жизни в жизнь! Бедная Эльза. От нашего тактильного сына бедной девочке доставалось больше, чем подаренному многодетной семье щенку. Но вслух я сказала: – Любовь, малыш, штука такая. Не сходи с места, пожалуйста. Сейчас отец уберёт осколки. Итан захлопал глазами, оглянулся, словно не понимая, где он и как тут оказался, но когда его взгляд упал на сына, он словно очнулся и ушёл за пылесосом. Я была шокирована не меньше, но пугать ребёнка истерикой не хотела, оттого, сцепив зубы, сдерживала чувства. Остальной вечер прошёл спокойно. Мы развесили на ёлке оставшиеся игрушки, поужинали и посмотрели фильм "Как Гринч украл Рождество". Муж кидал на меня периодически цепкие взгляды, рассматривая исподтишка так, словно видел впервые. Великий инквизитор, мать его! Впрочем, его душа умудрилась эволюционировать настолько, что он смог принять и моего ребёнка, и брак со мной (муж истовый католик, а я так, свечку держала). В следующей инкарнации он, наверно, будет учителем йоги, достигнув максимального просветления. От этих мыслей я хихикала себе под нос. Смех был слегка истеричный: новая реальность здорово била по голове, но не отменяла того, что произошло между мной и Итаном: мы любили друг друга. На ночь я прочитала сыну сказку, напоила тёплым молоком с мёдом. Когда ребёнок уснул, тихо вышла, прикрыв дверь, и некоторое время стояла в коридоре, прижимаясь к стене. Увы, я не могу, как сын, просто спрятаться под одеялом от проблемы. Она требует как минимум разговора, как максимум решения. Да и вообще, стоит выяснить, существует ли проблема в принципе. – Ит? – позвала я негромко. – Я тут, Эмми. Муж сидел в гостиной и смотрел в камин. В руке он держал бокал с виски. – Поговорим? – спросила я, присаживаясь напротив. – Давай. Мы помолчали. Я – не понимая, как начать диалог. Муж – по каким-то своим причинам. – Ты до сих пор зла? Правда, хочешь отомстить? – печально спросил Итан, давая мне фору. Он всегда помогал мне, даже сам того не осознавая. Я фыркнула и расслабилась. Итан, мой добрый, любящий Итан, всё тот же. И от сухого, желчного, ненавидящего всё живое инквизитора не осталось ничего, кроме, разве что, широких плеч и подспудной, пригибающей к земле силы. Когда он впервые подошёл ко мне в пабе, я струхнула. И как же я была изумлена, когда молчаливый громила оказался самым добрым из мужчин, что я знала. – Не зла. Да и мести не хочу. Разве что считать местью то, что я приговорила тебя к себе. Не пугает? Итан улыбнулся и расправил широкие плечи. Он тоже боялся этого разговора. – Радует! Прости меня, моя любовь! – Давно простила. Ещё тогда, на костре. – Но… почему? – широко распахнул карие глаза муж. В такие моменты он выглядел ребёнком в теле взрослого и рождал в моей душе бесконечную, болезненную нежность. – Потому что приговорить к смерти больнее, чем умереть.

***

Огоньки помаргивали на ёлке, позвякивали тоненько старинные стеклянные фигурки зверей, снежинки, сосульки и шары. Покачивались от того, что тёплый воздух поднимался вверх, ловя на гладкие бока и острые грани призрачный свет. Я лежала на ковре под ёлкой и смотрела на эту игру света и тени, понимая, что всё в мире связано и ничего не случается просто так. Напольные часы начали бить полночь. Лежащий рядом со мной Итан зашевелился и сонно сказал: – С Рождеством, Эмма! – С Рождеством, Итан!