Лисица и ворон

«Мама, я прошу

Не ругай меня и мою душу

Мама, я прошёл

Этот путь, и меня он разрушил»

Ашриэль закрыл за собой входную дверь, замок щёлкнул с характерным звуком. Мужчина устало вздохнул, потирая переносицу, и, разувшись, прошёл вглубь квартиры. Съёмная студия была небольшой, но комфортабельной. Всё в бело-серых тонах, единственным ярким и насыщенным элементом в ней была фотография в рамке, что стояла на тумбе у раскладного дивана. С неё на Карна смотрела семья, счастливо улыбаясь. Рыжеволосая женщина прижимала к себе ребёнка, темноволосый мужчина с серыми глазами смотрел прямо в объектив, обнимая жену за плечи. Мальчик – один в один отец, с серьёзным лицом, но светящимися глазами. Обучение в педагогическом для молодого парня было простым: он всегда хорошо учился, обладая острым умом и внимательностью к деталям. Ариэль и Виктор Карн были строги, но не излишне. Родителям всегда было важно, чтобы сын добился высот в любимой сфере, стал лучшим. Мужчина всегда был им благодарен за подаренное воспитание и комфорт дома. Ариэль была позитивной, но тихой женщиной, с тёплыми карими глазами, всегда относящаяся к жизни с энтузиазмом и тягой к новому. Ашриэль же был копией отца: проницательные глаза, серьёзный и прохладный взгляд, что отталкивал некоторых, хоть парень не был настолько закрыт и холоден. До определённого момента. Ашриэлю было двадцать, когда это случилось. Поездка в аэропорт была привычна: семья Карн часто летала в Европу и любила путешествия, с деньгами у них никогда не было проблем. Лето после длительной и чудовищно холодной зимы не щадило жителей города, заставляя выкручивать кондиционеры в квартирах и машинах на максимум. Едя по эстакаде, отец размеренно перестраивался в полосу, с привычной аккуратностью поворачивая руль, останавливаясь на светофоре. Фура вылетела со встречки, не сбавляя скорости и несясь прямо в капот чёрной мазды. Ашриэль отвёл глаза от телефона лишь в момент, когда услышал оглушительный истеричный крик матери сквозь наушники и тихое ругательство отца, что резко выкрутил руль в попытке избежать столкновения. Не вышло. Фура влетела на огромной скорости прямо в нос машины, превращая ту в кашу и снося назад. Пострадало ещё несколько автомобилей в задних рядах. —————————— Ашриэль разлепил глаза уже в отделении скорой помощи, отдельной стерильной палате. Всё тело ломило и будто жгло изнутри. Парень быстро понял, что ему вкололи обезболивающее, осматривая себя: всё тело было в синяках, кость торчала из левой ноги, будто силясь выпасть прямо в этот момент. Спину невыносимо жгло, напротив висело зеркало во весь рост. Карн медленно развернулся к нему и поражённо замер: всю спину опоясывали глубокие раны, что точно оставят заметные шрамы. Переведя взгляд на лицо, он чуть не подорвался. Разбитый телефон, лежавший рядом, мгновенно оказался в руках, парень удивлённо распахнул глаза, видя, как разбитый в хлам экран загорелся. Открыв фронтальную камеру, он вновь замер, оглядывая лицо: левый глаз поплыл и опух, свежая, будто идеально проведённая линия пролегала через весь глаз, всё ещё заметно красная, с засохшей кровью. Помимо этого какая-то часть правой щеки была опоясана мелкими царапинами, из которых, по всей видимости, доставали мелкие осколки стекла. В момент, когда Ашриэль начал прощупывать рану, в кабинет вошла медсестра. Молодая практикантка, увидев, что парень проснулся, понуро покачала головой, подойдя к кушетке. – Как вы себя чувствуете? – поинтересовалась она, проверяя капельницу. – Я… сколько я спал? – не ответив на вопрос, Ашриэль задал свой. – Два дня, – выдохнула девушка. И тут Карн всё-таки подорвался, осознавая, что не видит рядом никого из семьи. – А где… где мои родители? – поинтересовался он. Волосы на затылке почему-то встали дыбом, у парня было нехорошее предчувствие, которое он старался гнать прочь. Медсестра Анна (так было написано на бейджике) молчала – долго и напряжённо. В какой-то момент Ашриэль не выдержал и почти выкрикнул: – Где они?! Ответьте мне! – Нам очень жаль, мы сделали всё что… – лепетала девушка, но Карн её уже не слышал. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, и парень схватился за края кушетки, не в силах переварить горькое осознание. Увидев состояние пациента, медсестра нервно перепроверила все показатели и ретировалась с тихим: «Мне правда очень жаль». Горячие слёзы потекли по щекам через пару минут после того, как Ашриэль остался один. Он плакал навзрыд, ревел как дикое животное, не в силах остановить истерику. После этого момента он больше не плакал. Ни разу за пять лет. Дальше он не помнил ровным счётом ничего. Ни как его перевели в обычную палату. Ни как подписывал бумаги. Ни как стоял у могилы родителей. Все эти сожалеющие и жалостливые взгляды Ашриэль искренне ненавидел, лишь стоя с каменным лицом и принимая соболезнования, что казались до жути паршивыми и наигранными, просто потому что надо. Первый месяц после аварии выпал из памяти – мозг пытался защитить, выключал всё, что могло добить окончательно и убить последние нервные клетки. Карн гнал от себя воспоминания раз за разом. Знал, какой тупой болью в груди отзовётся очередной всплывший образ матери, чьи объятия всегда были крепки. Если вспомнит ледяные глаза отца, что теплели лишь при взгляде на семью. Все «друзья» через полгода просто ушли, оставив ни с чем. Никто не хотел понять его горя, никто не остался рядом, ожидая, когда лёд оттает, – но он не оттаял. Он поклялся себе никогда больше не плакать, никогда не проявлять ярких эмоций, а главное – больше никогда не любить и не доверять. Реабилитация длиной в полгода пошла Ашриэлю на пользу: царапин совсем не осталось, все сломанные конечности срослись идеально. И лишь длинный шрам, пересекающий весь левый глаз, что чудом не ослеп, напоминал о том, что он был вынужден пережить. Карн пообещал себе больше не смотреть на спину, даже переодевался специально там, где нет никаких зеркал. Стискивал зубы, когда врачи просили раздеться по пояс. Для него это было слабостью, чем-то совсем интимным и личным. —————————— Он потянулся, садясь на стул, и шрамы на спине неприятно напомнили о себе – похоже, к переменам погоды. Или к тому, что он и сам не заметил, как слишком долго сидит в одной позе. Ашриэль поморщился и опустил плечи. Ему всегда казалось, что шрамы никогда не заживут по-настоящему, он даже был в какой-то мере убеждён в этом. Они просто научились молчать вместе с ним, скрываясь ото всех. Никто не интересовался происхождением шрамов – заранее догадываясь, что получил их мужчина не при лучших обстоятельствах. Вернулся на учёбу Карн совсем другим человеком. Никакой психотерапии, никаких разговоров – только учёба, работа, дисциплина. Красивый, умный и статный, он легко завоёвывал сердца смущающихся при его взгляде девушек, но молодому человеку было плевать. Никакой любви нет, он не создан для этого. Разогрев еду, Ашриэль медленно сел за стол – это было вторым по счёту пунктом плана после работы. В его квартире всегда было тихо. Никто не звал его по имени, не спрашивал, как прошёл день, не звонил до того, как он приедет домой, говоря, что пора ужинать. Раньше эта тишина была спасением. Теперь иногда давила – особенно по вечерам, когда нечем было занять руки и мысли не давали покоя. Даже слова в книгах скакали и плыли в такие моменты. Мужчина из раза в раз хватался за голову, стараясь дышать глубже. Кофе, что он заварил одновременно с тем, как поставить суп в микроволновку, давно остыл, но Карн всё ещё крутил чашку в руках. За окном пахло дождём – тем самым, летним и резким, хотя весна только вступала в свои права. Таким же пахло в день, когда он впервые за долгое время вышел за ворота больницы. Тогда ещё молодой парень впервые понял, что никакая вода не смывает боль. Дождь или душ – нет разницы. Она просто делает её иной, меняя восприятие. «Всё это бессмысленно, болезненно и глупо. Я больше не мальчишка, мне всё это не нужно» – думал он каждый раз, глядя на выцветающую со временем фотографию и разглядывая своё уставшее лицо в зеркало изо дня в день, неделями и месяцами. Никаких чувств, никаких привязанностей и эмоций на публике. Воспользуются, бросят и ничего от него не оставят. Ашриэль не готов был вновь пережить боль предательства и потери тех, кого любил. Больше он не позволял себе этого чувства, ведь знал: стоит лишь раз открыть себя – он обязательно обожжётся. Был уверен, что выжег в себе все слабости (как он считал) давным-давно, что не оставил ничего живого. Ничего, чем можно воспользоваться. Ничего, что может дать возможность вонзить нож в спину. Карн выстроил стену, которую, как он думал последние пару лет, пробить было невозможно. Оказалось – возможно. Только вот тот человек, что пробрался через неё, не пытался разбить – лишь играючи легко и весело перепрыгнул, будто совсем без лишних усилий. Не оставив шансов не смотреть, не думать. Не чувствовать. Аверрис Лирен – его персональный ад, наказание за все грехи, что он когда-либо совершал. Ходячая проблема, самая большая за все годы его стабильной и размеренной жизни. Она была невыносимо громкой, даже когда молчала. Студентке, что ворвалась в его жизнь раньше положенного, было позволено слишком много, и Карн прекрасно это осознавал, но ничего не мог с этим сделать. Или не хотел. Так просто, веселясь, девушка плевала на все возможные правила приличия, субординацию и личные границы. Никаких комплексов и смущения, никаких мыслей о том, что всё, что она делает, – неправильно и бессовестно. Уже допивая вечерний кофе и перебираясь за рабочий стол, мысли мужчины медленно и тягуче уходили в другое русло. Воспоминания плавно перетекли к недавним моментам из жизни. К хитрым улыбкам и невольным касаниям, к лисьим прищурам и звонкому смеху. К длинным белым волосам, рассыпающимся серебром на плечах, и к глубоким голубым глазам, что всегда искрили. Он терпеть не мог комментарии этой несносной девчонки. Зубы скрежетали каждый раз, когда из её рта вырывались несуразные шутки, что вообще не тянули на нормальный юмор. Самым страшным через какое-то время было поймать себя на мысли, что закрыть рот строптивой студентке теперь хотелось не тем способом, чтобы выставить за дверь или пойти с жалобой в деканат, а… Помотав головой, Ашриэль выложил тетради на стол с намерением проверить очередную самостоятельную для зарабатывания баллов студентами. Где-то на улице резко затормозила машина. Звук был слишком громким – визг шин или удар? Нет, оказалось, просто хлопнула дверь. Карн перевёл дыхание и заставил себя вернуться к работе. Пять лет прошло, и вроде мужчина был уверен, что отпустил, но моментами всё ещё вздрагивал от резких звуков и осознавал, что врал себе из раза в раз. И всё-таки, отложив в сторону очки, Карн позволил себе откинуться на спинку стула, начав массировать виски. Голова пухла от долгой рефлексии и очередной проверки конспектов и самостоятельных. Раньше это расслабляло, но в последнее время всё чаще утомляло. Мысли не давали покоя: странная параллель возникла в голове при воспоминании о мягких руках матери, что так любила перебирать его волосы цвета вороньего крыла. Сразу после в голове всплыл момент в актовом зале: мягкая женская рука с совсем тонким запястьем и длинными пальцами аккуратно касалась волос – за последние пару лет никто не трогал их, кроме него самого. Мужчина привык лишь проходиться по ним гребнем и время от времени раздражённо убирать выбившиеся пряди. Но прикосновение Лирен было таким… осторожным. Даже нежным, будто у девушки это вызывало определённый трепет. Тогда Ашриэль трусливо убежал, вновь выстраивая стену, что казалась такой безопасной, такой привычной и простой в понимании. Странно было захлопнуть дверь, за которой стояла очевидно растерянная Аверрис, и ощущать потребность вернуться. Ответно зарыться в мягкие белые волосы (Карн был уверен – они именно такие на ощупь) и прижать к себе. Позволить эту минутную слабость, хоть на миг ощутить то эфемерное тепло, к которому мужчина, убеждающий себя, что подобного нужно опасаться, почему-то безумно тянулся. Ашриэль пытался. Пытался не смотреть, не замечать, молчать и сдерживать себя каждый раз, когда рука невольно хотела прикоснуться к девичьей щеке. Но как же это было невыносимо. С каждым днём всё сложнее было делать вид, будто девушка для него ничего не значит, будто всё ещё кажется лишь бельмом на глазу. Он помотал головой, пытаясь вернуть контроль, но мысли уже потекли в другое русло. Её мокрые, наполненные болью от пережитого глаза никак не выходили из головы. Казалось, на самой сетчатке отпечатался момент, как он бережно вытирал слёзы со щёк, как бы говоря: «Я здесь, ты можешь позволить себе быть уязвимой сейчас. Со мной – да». Это странное, щемящее чувство в груди при виде такой Аверрис казалось теперь правильным. Желание защитить, закрыть спиной на первый взгляд хрупкую девушку не давало покоя и забирало все попытки расслабиться. Теперь Ашриэль не мог не думать, не мог закрывать глаза на все моменты, что они разделили. Но что это было? Какие чувства вызывала в нём Лирен, если обобщать? Он знал и одновременно нет, стараясь не размышлять, боялся этого анализа до дрожи. Карн готов был быть рядом, готов был защищать и оберегать. Знал, что ему не всё равно, и теперь начал потихоньку осознавать почему. Только когда же он признается себе что… Закончив со всеми делами, он переместился на диван с намерением посмотреть фильм, но тот будто пролетел мимо ушей. Устало вздохнув, он всё-таки направился в сторону кровати – хотя бы с чувством выполненного долга. В ту ночь Ашриэль вновь не спал. Бессонница мучила не первую неделю и безумно утомляла, временами выжимая все соки. Смотрел в потолок и слушал, как тикают часы. В пять утра сдался, прошёл на кухню и включил чайник. Иногда мужчине казалось, что он всё ещё в той больничной палате, где пахнет спиртом и смертью. Последнее, конечно, было лишь его больной фантазией. А всё что было после, – просто сон, который никак не закончится, убивая медленно, но верно. Близились выходные. И лишь у одной группы четверокурсников осталось занятие с ним в последнюю пятницу этой изматывающей недели. Но как же он надеялся увидеть ту, чьего присутствия не должен был желать. «Ты сведёшь меня с ума, Лирен. Ты уже свела» Эта мысль была последней перед тем, как уставший организм наконец позволил погрузиться в беспокойный сон буквально на пару часов. Ашриэлю снились светлые глаза с длинными ресницами, что смотрели со странной нежностью и опаской. На утро он этого, конечно, не вспомнит. Боль иногда заставляет нас выстраивать крепости, но и они пробиваемы, когда рядом оказывается тот человек, которого ты совсем не ждёшь, но в котором точно нуждаешься. Нужно время. Всему своё время.