Благородная Ойран

Ей было четырнадцать, когда Гию Томиока впервые пришёл в поместье бабочки, чтобы зашить полученную в бою рану. Над ним хлопотала Канаэ, пытаясь разговорить угрюмого истребителя, но тот не давался ни в какую. Тогда он показался ей жутко самодовольным и оттого таким молчаливым. В свои четырнадцать Шинобу обладала весьма резким и порой радикальным характером — именно поэтому признать такую стыдную деталь, как влюблённость, было выше её сил. Ведь с того дня, как он появился в их доме, она старалась всеми силами выбросить его из головы. Однажды она вскользь услышала реплику, которая на короткий миг подарила надежду: «Часто случается, что юношеские влюблённости перестают мучить разум, как только человек становится взрослее», — Шинобу взяла это на вооружение и надеялась, что по прошествии времени перестанет думать о синих глазах Гию Томиоки перед сном. Годы шли, и кое-что действительно повлияло на её чувства. Она потеряла сестру и вместе с ней — часть своего сердца. Шинобу заперла глубоко внутри все свои переживания, желая лишь одного: отомстить. Канаэ приходила к ней во снах и просила оставить память о ней. Но по мере роста сил и ранга Шинобу оставалась верна своей миссии, которая была совсем не о спасении человечества. Так продолжалось днями. Неделями. Месяцами. Острый, шумный нрав сменился улыбкой, которую так хотела видеть её старшая сестра, когда была жива. Поместье наполнилось шумом голосов, отчего Шинобу вовсе не была одинока. Гию Томиока всё так же приходил время от времени: зашить рану, привести раненого истребителя, с которым был на миссии. Их не связывала дружба, но кое-что всё-таки между ними было: Поток нескончаемых шуток, яростно скрывающего истинность чувств сарказма и изредка прорывающихся в сознание снов. И если шутки вперемешку со злой иронией Шинобу демонстрировала достаточно ярко, то со сновидениями было тяжело. Ведь подобные сны противоречили той мысли, которую Шинобу вбивала в свой разум на протяжении нескольких лет. И звучала она так: «Ничего не может быть важнее мести. Никакие чувства не помогут совершить самое важное. Томиока Гию — лишь товарищ, с которым у нас ничего не может и не могло быть». Но тело предавало каждый раз, когда Кочо позволяла себе задуматься, что могло бы быть, если бы она позволила себе проявить свои чувства. — Наверное, поэтому вас недолюбливают, — говорила она, смеясь. А сама ощущала, как предательское сердце стучит всё быстрее, стоит ему посмотреть ей в глаза. Казалось, Томиоку ничего вокруг не интересовало, кроме убийства демонов. Он всегда был обособлен, малоразговорчив и почти незаметен. Шинобу не шутила, говоря о том, что его недолюбливают, — так и было. Однако она сама не была среди них. Чувства были живы, и это очень и очень злило. Иногда эти переживания накрывали с головой, мучили и изводили. Как врач, Шинобу понимала, что её хрупкое человеческое тело имеет потребности. Реализовать их было невозможно: тот, с кем бы этого хотелось, — бесчувственный камень, который вряд ли помнит, как её зовут, когда она не в поле зрения. А с кем попало тем более не хотелось. И дело было далеко не в морали. Шинобу щепетильна и горда по своей натуре: её тело принадлежало только ей — к тому же, у её тела была особая миссия. Расстрачиваться на низменные страсти было ниже её достоинства. Однако желание брало верх, когда она оставалась одна. В ночи и тишине образы становились смелее. Шинобу лежала на гладких, пахнувших лавандой простынях, но мысли её были совсем не такие чистые. Из окна, в это время, доносился шелест осенней листвы, впуская в комнату прохладу. Ей бы остыть, сосредоточиться на главном — уснуть, попытаться проспать всю ночь, а утром встать и быть готовой к делам. Но нет. За темнотой век проступил образ синеглазого истребителя. Он пришёл к ней ночью — прокрался, словно вор, бесшумным шагом дойдя до её комнаты. Зашёл, как к себе домой, и встал у постели, буравя своим взглядом. — Я всё знаю, — сказал он угрюмо, как всегда. — По вам не скажешь, — отвечает она с иронией, по привычке. После этого он наклоняется и захватывает её рот в поцелуй, о котором она даже не могла мечтать. Шинобу живо представляет, каково это: целовать Томиоку. Каким он мог бы быть с ней? Застенчивым и поддающимся? Страстным и властным? Может, жёстким и яростным? Ей понравился бы любой из этих образов. Собственные пальцы скользят по привычной дорожке вдоль живота, немного щекоча и рождая мурашки. Призрак её фантазии прижимает к кровати, зарываясь пальцами в волосы, а губами терзает шею. Шинобу представляет, как сдержала бы стон, чтобы девочки в поместье не услышали её позора. Бельё в привычном жесте чуть соскальзывает вниз. Картинка сменяется на более стыдную: Гию Томиока обнажён и открыт. Он смотрит на неё сверху вниз, будто хочет спросить разрешения. Так и есть — он спрашивает, а она не задумывается ни на секунду, кивает и разрешает ему снять ночную рубашку с женского тела. Пальцы накрывают уже совсем влажную точку. Шинобу шумно выдыхает, сдерживая порыв начать ласкать себя быстрее. Продлять удовольствие — своего рода сладкая пытка. Жесты её отточены и правильны, ведь Кочо знает, как доставить себе удовольствие. Тишина не прерывается её стоном. Лишь тихое дыхание и шумные выдохи, когда подушечки пальцев с усилием ведут по чувствительной слизистой. Немой вопрос всплывает в затуманенном разуме: его член внутри ощущался бы так же? — Чёрт бы тебя побрал, — вырвалось вместе со стоном. С четырнадцати лет она безобразно влюблена в него. Какой же всё-таки раздражающий тип. Став столпом, мало что изменилось. Вот только теперь их с Томиокой пути пересекались гораздо чаще — это и радовало, и, несомненно, огорчало. Были и неоднозначные плюсы, ведь с кем, как не с молчаливым Хаширой Воды, можно было упражняться в остроумии. Колкости и замаскированные высмеивания делали хоть как-то легче, ведь общество Томиоки-сана в жизни Шинобу всё усложняло. Это послужило дополнительной причиной с энтузиазмом откликнуться на идею почтенного главы и Гёмея Химеджимы: стать почтенной ойран, отыгрывать роль, продолжительное время живя в квартале красных фонарей. Искать демона и отсылать информацию Убуяшики. А ещё — быть подальше от Гию Томиоки, — уже её вольная интерпретация и найденный плюс. Долгое секретное обучение, заучивание фраз и работа над собой стоили того, чтобы хотя бы на время успокоить своё сердце. Вернуться к мыслям о мести, не перебивая их глупыми девичьими мечтами. Подставной богатый покровитель был найден, нужные связи и выбор дома не заняли много времени. Шинобу была принята под именем Югири-сан в дом, где хозяйкой была приятная женщина преклонных лет. — Моё имя — Кикуна-окасан. С этого дня ты находишься под моей ответственностью, дорогая. Женщина мягко улыбнулась ей, учтиво поклонившись. Шинобу уже знала о ней всё, что нужно, и про себя отмечала, что учтивость и вежливость для хозяйки дома удовольствий — не пустой звук. — Наш дом является одним из самых уважаемых в квартале красных фонарей. Те, кто переступает этот порог, несут на себе имя дома так же, как носят шёлк, — с гордостью и трепетом. Кочо молча слушала, параллельно осторожно рассматривая пространство вокруг: внутри было тепло, уютно и даже немного роскошно. Повсюду ощущались душистые благовония и лёгкий нежный ритм струнной музыки. — Югири-сан, твой покровитель оказал тебе высокое доверие, а нам — честь своим выбором. Значит, ты уже доказала, что умеешь держаться достойно в беседе и искусстве обольщения. Шинобу слегка кивнула, опустив взгляд. Как и учили её всё это время. — Здесь ты найдёшь достаток, славу и защиту. Взамен наш дом ожидает беспрекословной выдержки, безупречной вежливости и самого высокого уровня умений куртизанки высшего ранга. — Благодарю вас, — нежно пропела Шинобу, поклонившись. — Сделаю всё, чтобы дом Ханая не пожалел, что принял меня. Её новая жизнь в доме Ханая была спокойной и размеренной. Слава новой куртизанки в квартале красных фонарей разлетелась среди элиты Токио. К ней приходили разные мужчины, и Шинобу вдруг окунулась в мир, где каждый восхищался ею, словно императрицей. Наивная надежда на то, что среди всего этого внимания её чувства перестанут быть такими назойливыми, прожила недолго. Вплоть до того момента, как один из богатейших и красивейших клиентов не коснулся её запястья, а она не почувствовала ничего, кроме отторжения. Кикуна-окасан говорила ей, что он нацелен на выкуп куртизанки — лучшее, что могло бы произойти в жизни ойран. И даже если Шинобу и не была никакой ойран, перспектива окунуться в более «тесное» общение совсем не радовала. Его звали Сайонджи Рэйитиро — наследник торгово-промышленного дома. Несметно богатый человек, вызывающий алчный блеск глаз у Кикуны-окасан, когда тот приходит к Шинобу. — Я прихожу к вам снова и снова, Югири-сан. Вы могли заметить мой интерес, — отпивая горячий чай, проговорил мужчина. Пар из чаши с заваренными травами поднимался тонкой лентой между ними. Шинобу держалась идеально, вызывая в Сайонджи всё больше желания провести с ней время. — Постоянство — редкое качество. Дом Ханая должен быть признателен вам, Сайонджи-сан, — мягко ответила она. — Я говорю не о доме. Я прихожу не в дом Ханая, а к вам, Югири-сан. Он улыбнулся, обнажив идеально белые зубы. Сайонджи Рэйитиро был хорош собой, даже можно сказать — красив. Шинобу ловила себя на мысли, что, если бы захотела, то бросила бы дело истребителя и позволила себя выкупить. Ни почтенный глава, ни другие истребители не смогли бы ей отказать в этом решении. Но месть за сестру всё ещё была главной причиной жить. Нехотя Шинобу вспомнила лицо Томиоки, которое назойливо пробиралось сквозь все её выстроенные барьеры. «Он здесь ни при чём», — одёрнула себя Кочо. — Я уже беседовал с Кикуной-окасан. Она — женщина практичная. Понимает, когда перед ней серьёзное намерение и… — Сайонджи многозначительно улыбнулся, — щедрое предложение. Лёгкое прикосновение к её запястью в такт брошенной фразе. Тело отозвалось мгновенно. Не разливающейся в груди радостью и даже не нейтральным безразличием. Тело сковало холодное отторжение, словно шептало ей: «Нет, не ты». Она не отдёрнула руку, лишь чуть изменила положение, и телесный контакт распался сам собой. Его слова были безупречны, а интонации выверены. Сам по себе он был красив и очень богат. Слухов, порочащих его как мужчину, не было. А жестокого нрава за ним не наблюдалось. Любая другая на её месте почувствовала бы победу. Шинобу почувствовала только всё более отчётливое внутреннее «нет». Но мужчина продолжал приходить, Шинобу лишь приняла это как данность. Только хозяйка дома удовольствий копила лёгкую обиду и непонимание. Дни были размеренными, пока в стенах дома Ханая не появился Гию Томиока. После его визита в первый раз Шинобу совсем потеряла сон. Вопросы, поднимающие внутри бурю ощущений и переживаний, никак не могли уйти на второй план, не мешая выполнять обязанности ойран. Она почти не ела, совсем не спала, живя с постоянно колотящимся сердцем. «Что, если…» «Что, если он…» Она применила свои чары ойран, отчего к концу встречи ясно заметила его желание. Сам его визит в дом Ханая, вернее повод, который он ей назвал, — вызывал улыбку. Разумеется, Шинобу ему не поверила. И это неверие поселило в её сердце надежду. Надежду на то, что её чувства могли быть всё это время… взаимны? Эта надежда придала ей смелости, раскрепощённости и по-новому возникшего желания. Она фантазировала об их близости несметное количество раз, и теперь, когда её жизнь мало чем походила на настоящую, появилась мысль — опасная, горячая и совершенно безрассудная. Потому что выверенного и рационального в этой жизни было достаточно. Выверенные дозы яда, рациональные решения отдалиться и забыть — теперь всё это на время осталось там, в жизни истребительницы Шинобу Кочо. Сейчас она Югири-тайю. Хозяйка дома удовольствий смотрела на неё с неким непониманием: как можно было не подарить благосклонность уважаемому и известному Сайонджи Рэйитиро, но соглашаться на третью встречу с неизвестным, хоть и обеспеченным, мужчиной? И Шинобу, может, и хотела бы ответить ей искренне, — но не могла. Поэтому, когда Гию Томиока пришёл к ней в третий раз, — она уже всё решила. Третья встреча отличалась от двух первых с самого начала. Хашира Воды, человек, далёкий от взбалмошности и необдуманных поступков, вдруг залез к ней в окно. Шинобу сидела перед зеркалом, занятая подготовкой к очередной встрече с богатым клиентом. Звук со стороны открытого окна не испугал истребительницу, скорее, наоборот — заставил машинально коснуться места, где обычно находилась её катана. Томиока молча спрыгнул на пол её личных покоев, словно поступал так уже очень много раз. — Что вы здесь делаете, Томиока-сан? — пытаясь создать видимость спокойного, ровного голоса, спросила Шинобу. Он подошёл ближе, но всё же остановился на приемлемом от неё расстоянии. — Хозяйка этого дома не открыла мне двери. Вероятно, знала, что я пришёл к тебе. Шинобу едва заметно улыбнулась, скрыв за улыбкой рвущийся смешок. Кикуна-окасан могла так поступить — Кочо знала. Перспектива занимать время лучшей ойран дома кем-то неизвестным вряд ли её радовала. Тем более на горизонте маячил приход Сайонджи Рэйитиро. — И поэтому вы решили зайти через окно, как какой-то вор и преступник? — Я хотел тебя увидеть, — так просто сказал Гию. После этих слов Шинобу окончательно потеряла даже видимость спокойствия. После их последней встречи, где между ними было нечто… запретное, она слишком сильно надеялась на их скорую встречу здесь, в этих стенах дома Ханая. Шинобу не предполагала, что Томиока придёт к ней так быстро, выбирая такой безрассудный путь через окно. Но так даже лучше. — Не могу предложить вам чаю, ведь тогда все узнают, что вы здесь. Шинобу медленно поднялась на ноги, контролируя дыхание и равновесие. Чёртов Томиока Гию действовал на неё как дурман. Сейчас — в особенности. Он пытался куда-то деть взгляд, но в конечном итоге всё равно взглянул на неё. В его синих глазах невозможно было понять, о чём он думал и зачем пришёл. Какое-то время они стояли друг напротив друга в совершенно непонятной тишине. Он тяжело дышал — будто всю дорогу бежал к ней, а она не могла найти точку, на которой можно было остановить свой взгляд. Воздух загустел, останавливая время. Дом Ханая и жители в нём не ведали, что творилось в покоях благородной ойран Югири-сан. — Что вы здесь делаете, Томиока-сан? — спросила она вновь, почти шёпотом. В этом не было смысла — их никто не мог слышать. Однако голос предательски подвёл, превращаясь в шёпот. Вместо ответа Гию рывком приблизился к ней. Кочо не успела ничего сказать, когда его ладонь легла на её затылок, а пальцы запутались в волосах. Он наклонился к ней ближе, почти касаясь кончиком носа женской щеки. Шинобу вдохнула прерывисто и глубоко — ощутив запах листвы, стали и кедра. — Всё это время, — выдохнул он ей в губы за мгновение до того, как накрыл их своими, — я думаю только о тебе. Они уже целовались. Шинобу помнила каждое чувственное движение, когда её давняя мечта осуществилась. Этот поцелуй был иным, но так и бывает, когда целуешь того, кто уже давно вызывает спазм в сердце. Шинобу чувствовала, что на этот раз в её молчаливом товарище не осталось ни сомнений, ни робости. Он целовал её, не давая возможности перевести дыхание, набрать кислород. Терзал губы, чтобы потом сделать их поцелуй глубже. Сходить с ума вместе намного приятнее. Годами Шинобу Кочо оставалась со своими чувствами один на один. Где-то в затуманенном страстью разуме мелькала мысль о том, что они совершают ошибку. Всё это безумие. Она не должна позволять этому развиваться. В конечном итоге всё, что происходит сейчас с ними, может помешать её главной цели. «Плевать», — одно слово, промелькнувшее следом, определило всё. Её руки, до этого беспомощно застывшие в воздухе, наконец нашли опору. Пальцы скользнули по его груди, ощущая бешеное биение сердца. Это вызвало в ней хитрую улыбку: ведь не одной ей ощущать себя такой загнанной и уязвимой. Она притянула его ближе, отвечая на поцелуй, раскрыв губы и принимая его язык в глубину своего рта. Шинобу и не знала, что поцелуй может быть откровеннее и развратнее фантазии. Ладони Гию скользнули по её плечам, по ткани тяжёлого кимоно, которое Кочо надела, чтобы встретить иного гостя. Которого уже, скорее всего, отправит назад. — Помоги мне, — выдохнул он, отрываясь от её губ лишь на мгновение. — Я боюсь сделать что-то не то. Кочо не сразу поняла, что он имел в виду. Может, он боялся причинить ей боль или сделать что-то поспешно? Она не стала слишком глубоко задумываться, исполняя его просьбу о помощи. Помогая ему раздеть её. Её пальцы нашли узел собственного оби. Сложный, церемониальный, требующий умелых рук и терпения, — пояс поддался ей легко и соскользнул на татами. За ним последовал внешний слой кимоно, потом второй — цвета слоновой кости. Потом третий — нежно-розовый. Шинобу не могла поверить, что делает это так — с охотой и предвкушением. Она не ощущала страха или слишком явного волнения — это растворилось сразу после поцелуя. Раздеваться перед этим мужчиной было почти волшебно. Она не прятала взгляд, не смущалась наготы, открывающейся ему постепенно, слой за слоем. Томиока смотрел на неё с жадностью, не дыша. Синеву глаз заволокло пеленой явного желания. Когда последняя тонкая ткань упала к её ногам, обнажив бледную кожу, ещё не познавшую мужского взгляда, она посмотрела на Гию и увидела в нём чистое благоговение. — Теперь ты, — прошептала она. Его форма истребителя не шла ни в какое сравнение по сложности снятия с тела. Он избавился от неё в несколько движений: отбросил хаори, следом гакуран и пояс. Гию обнажил натренированное тело. «Как же он хорош собой», — подобная мысль проскользнула далеко не впервые. Говорить вслух об этом Кочо не стала. Много чести. — Ты прекрасна, — сказал он ей также шёпотом. А затем протянул к ней руки, коснувшись пальцами шеи и плеч. Прикосновение — такое лёгкое и простое — обдало её тело огнём. Возбуждение, прокатившееся от живота вниз, перехватило дыхание. Хотелось моментально коснуться себя пальцами, как делала это всегда, когда фантазировала о нём. Но теперь он здесь и касается её отнюдь не в воображении. Его губы прижались к тонкой шее фальшивой ойран и провели вдоль, доходя до ключицы. — Бесстыдник. Желание накрыло её с головой, отчего хотелось язвить. Ведь как иначе, когда она так млела и отдавалась в его руки? Гию это лишь позабавило. Он улыбнулся и продолжил терзать её кожу желанными прикосновениями. Ноги становились лёгкими, как перо, отчего стоять становилось труднее. Томиока понял её без слов, подхватив на руки и опустив на татами. — Знаете, сколько это будет стоить дому Ханая? — смеясь, шептала она сквозь его поцелуи. — Отдам всё, что есть, — ответил Гию, почти не прерывая ласки. Он целовал её ключицу, ямочку у основания шеи, целовал губы и щёки. Гию лежал на ней сверху, немного придавливая своим телом. Шинобу обвела ногами талию мужчины, касаясь торса и ощущая его возбуждение. Она прекрасно помнила свои ощущения с прошлого раза. И хоть полноценной близости между ними ещё не было, она млела от самой мысли и воспоминания о тех ласках, что дарила ему во вторую совместную ночь. Шинобу выгибалась под ним, забывая дышать. Каждое прикосновение отдавалось сладкой судорогой, заставляя бёдра непроизвольно приподниматься навстречу. Где-то в глубине закралась лёгкая, опасная тревога перед первой близостью. Однако она существовала где-то далеко и оставалась почти неосознаваемой. В объятиях Томиоки не хотелось ни о чём думать. Ни о чём, кроме желания поскорее почувствовать его в себе. Его ладонь медленно скользнула вниз по её животу. Гию замер, глядя на неё вопросительно. — Если ты сомневаешься, самое время остановиться. Вместо ответа она подалась вперёд, коснувшись губами его щеки. — Поверь, Гию-сан, — прошептала она возле его уха, — если бы сомневалась, вы бы вряд ли меня раздели. Его пальцы скользнули ниже. В том месте, где она уже была влажной, её не касался ни один мужчина. Лишь она сама могла доставить себе ласку — знала, как это делать. Прикосновения Гию заставили горячую волну стыда и возбуждения прокатиться по позвоночнику. Но он не дразнил её, не делал неприятно. Только начал медленное, бережное исследование женского тела. Сначала один палец, осторожно скользнувший внутрь — она вздрогнула скорее от неожиданности и новизны, чем от страха. Потом второй, — когда она привыкла и расслабилась. Томиока двигался медленно, ритмично, изучая ее изнутри, находя те места, от которых ее дыхание сбивалось. Было приятно. Было, чёрт возьми, невообразимо приятно ощущать его пальцы в себе. — Здесь? — шептал он, касаясь особенно чувствительной точки. — Так хорошо? Она не могла отвечать. Только мычала сквозь стиснутые зубы, мотая головой, не в силах произнести ни слова. За темнотой опущенных век она совсем пропустила момент, когда Гию опустился ниже. Губы Томиоки коснулись ее живота, вздрагивающего при каждом вдохе. Он целовал и спускался все ниже, оставляя влажные дорожки на коже. Разум подсказывал Шинобу, что именно задумал Гию. Она убедилась в правильности своей догадки, когда ощутила его прерывистое дыхание у лона. Кочо вцепилась в его волосы, готовая оттолкнуть или притянуть ближе. — Доверься мне, — сказал он, прежде чем сделать то, о чём она запрещала себе думать. Он припадает к малым половым губам серединой языка. Это простое движение вызвало секундное оцепенение, сменившееся предвкушением большего. Гию втянул губами область клитора, параллельно касаясь пальцами и раздвигая влажные складки в разные стороны. Два пальца внутрь — осторожно и очень медленно, отчего Шинобу шумно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Гию согнул пальцы, параллельно обводя клитор кончиком языка. Это было невозможно. Невыносимо. Слишком много ощущений для первого раза. Его пальцы продолжали двигаться внутри нее, а язык выписывал круги, то ускоряясь, то замедляясь. Шинобу не знала, сколько это длилось. Время умерло вместе со стыдом и страхом. Сейчас в её реальности существовали только его пальцы и язык. Он поднялся, нависая над ней. Теперь, когда она могла открыть глаза и отвлечься от ласки, Шинобу подняла на него свой взгляд. Всё тот-же Хашира воды — но совсем другой. Такое, оказывается, тоже бывает: нелюдимый, молчаливый Томиока оказался ласковым и умелым. Шинобу подавила мысль внутри себя на корню: не время и не место сейчас думать, где он получил подобный опыт. Он провёл тыльной стороной ладони по своим губам, стирая оставшуюся влагу. Всё происходящее ощущалось словно во сне и Шинобу совсем не хотелось просыпаться. — Ты хочешь продолжить? — спросил он, как ей показалось, с надеждой. — Да, — прошептала она, проводя ладонью по его щеке. — А ты? Всего секунда до его ответа, но она успела уловить лёгкую тревогу. — Да. Безумно. Завязки на его хакама уже были ослаблены, отчего требовалось лишь спустить часть этой одежды вниз. Когда он предстал перед ней полностью обнажённым, Кочо взволнованно прикусила нижнюю губу. Та часть его тела, которую она прежде не видела так близко, заставила сердце пропустить удар. Он был значительно больше, чем она представляла. Сейчас, напряженный и готовый, он казался почти пугающим. Головка, влажно блестящая в полумраке, темно-розовая, набухшая, обещала наполнение, которое её тело, никогда не знавшее мужской ласки, должно было принять. «Как? — пронеслось в голове. — Как это вообще может поместиться внутри меня?» Ей, привыкшей рассчитывать дозы яда с точностью до миллиграмма, привыкшей измерять расстояние до противника и глубину ран, вдруг стало страшно от этой неизвестности. Кочо взяла себя в руки и сделала всё, чтобы не показать и малейшего проявления своих сомнений и тревоги. В конце концов, она, как врач знает, что чувствовать подобную неуверенность перед первым сексом — совершенно нормально. Томиока, всё это время пребывавший в собственных переживаниях, не заметил её секундной заминки. Он потянулся к ней, завлекая в долгий и нежный поцелуй. А после поцелуя стал медленно и осторожно погружаться в неё. Невыносимо, мучительно медленно. Она чувствовала, как растягиваются мышцы, как горячая волна разливается по низу живота. Было больно. Она вцепилась в его плечи, втянув воздух сквозь стиснутые зубы. Он замер, давая ей время привыкнуть. Молчаливая забота в таком деликатном и уязвимом состоянии дарило покой и правильность происходящего. Шинобу ощутила, как медленно и постепенно расслабляются её мышцы. В какой-то момент, их взгляды встретились вновь и Кочо смогла увидеть, чего стоят для Томиоки попытки замедлиться. Он сдерживал порыв ускориться и войти глубже, — тяжело дышал и жмурился, пытаясь взять контроль над собственным телом. Гию боялся сделать ей больно, боялся причинить дискомфорт, боялся, что всё закончится слишком быстро. Но она обвила его ногами, прижимая ближе и его осторожность начала таять, уступая место желаемому ритму. Только после этого, Шинобу смогла разглядеть иную сторону Хашира воды. Его дыхание сбилось, превратившись в хриплые, рваные выдохи. Комната наполнилась звуками их тел — влажными, ритмичными, бесстыдными. Тянущая и жгучая боль сменилась на нарастающее удовольствие. Во время особенно резких толчков, внутри расплавлялся жар. Мгновенный, секундный, но до этого не знакомый телу Шинобу. Так вот, что такое ощущать его в себе. Вот каково это — позволить Гию Томиоке делать это с её телом. Его ритм сбивался. Гию уткнулся лицом в изгиб шеи, дышал рвано, горячо, и каждый выдох опалял её кожу. — Сильнее, — выдохнула она, — скорее ради его удовольствия, чем своего. Ей было очень хорошо, но то, как было ему — её распаляло. Затуманенная синева глаз, рваное дыхание, впивающиеся пальцы в лежащие рядом с её головой, подушки. То, как он сходит с ума от обладания ею, Шинобу заводило. — Кочо…я… — Молчи. Продолжай, — сквозь стон, она не позволила ему говорить. Что бы он не хотел сказать, всё это сейчас — неважно. Он перестал сдерживаться. Первые несколько толчков были еще осторожными, но потом она выгнулась навстречу, прикусила его нижнюю губу, застонала ему в рот — и он сорвался. Томиока отпустил себя, позволив двигаться резко, глубоко, почти грубо. Каждый толчок отдавался внизу живота горячим, тянущим спазмом, который не хотелось прекращать, а хотелось насаживаться еще сильнее, еще плотнее. Она перестала слышать собственные стоны. Они смешались с его дыханием, с влажным звуком их тел, с тихим скрипом татами под ними. Он скользнул рукой между их телами, нашел пальцами болезненно-чувствительный клитор и касался его в такт движениям. — Вот так, да… Он не остановился. Шинобу пыталась дышать, но воздух застревал в горле. Пыталась сдерживать звуки, но они вырывались сами. Кожа горела в местах соприкосновения, пот смешивал их запахи в один — терпкий и животный. Гию кончил первым — резко и тяжело выдыхая ей в плечо. Пульсировал и дрожал внутри, забирая последние рваные импульсы удовольствия. И уже сама мысль о том, что́ он испытывал в это мгновение — позволило ей достичь своего наслаждения. Шинобу замерла, выгнувшись, вцепившись в его волосы и почувствовала, как мышцы сводит судорогой последнего, самого сильного спазма. Перед глазами поплыли темные пятна, в ушах зашумела кровь. Томиока все еще был внутри, тяжело дыша, уткнувшись лбом в ее ключицу. На какое-то время они оказались в кромешной тишине, прерываемой попытками обоих выровнять сбившееся дыхание и прийти в себя. — Шинобу… Она открыла глаза, вырвавшись из усталой дрёмы. Томиока лежал рядом с ней, такой-же обнажённый и уставший. Она медленно повернула к нему голову, вопросительно взглянув прямо в глаза. — То, что произошло, — начал он. Но она его опередила. Сердце пропустило один удар, как только он начал говорить. — Всё это ошибка? — спросила она, стараясь сохранить ровность тона и безразличие на лице, — Вы это хотели сказать? Она не смотрела на него, когда спрашивала. Было страшно, произносить своё предположение, но так должно было случится. Если не сказать напрямую — будет больнее. Томиока молчал так долго, что Шинобу почти уверилась в собственной правоте. Конечно, ошибка. Миг помутнения, о котором он предпочтёт забыть, едва одевшись и выскочив в окно, через которое вошёл сюда. — Нет. Я хотел сказать…То, что произошло сейчас. С нами. Я сохраню это в памяти. Навсегда. Шинобу замерла, через мгновение медленно повернувшись в его сторону. — Если ты пожелаешь забыть, — продолжил Томиока, и в голосе его не было упрёка, — я не стану мучить тебя. Не стану напоминать. Никто никогда не узнает, что произошло между нами сегодня. И в предыдущие ночи. Шинобу смотрела на его профиль, желая лишь одного: чтобы глупая, несвоевременная улыбка перестала терзать уголки губ, прорываясь наружу. — Томиока-сан. Она просто потянулась к нему, прижавшись к его телу и поцеловала вновь. Как-будто впервые: медленно и немного неуверенно. Они целовались лёжа на полу, среди сбившейся в один ком одежды и подушек. Обнажённые, не стесняясь больше ни друг друга, ни того, что между ними происходило. Ладонь Гию легла ей на поясницу, притягивая ближе. Пальцы Шинобу чертили медленные круги у него на груди, опускались ниже, к животу, чувствуя, как под кожей снова начинает разгоняться пульс. И пока дом Ханая спал, не ведая, что творится за дверьми благородной ойран, темноту личных покоев наполнили новые, прерывистые вздохи.