Воплощение зла

      Частная зона Ви была окутана мягким светом, окрашенным в фиолетовые неоновые тона, просачивающиеся из коридоров башни. Это место не создавалось для уюта — оно было создано для излишеств, для показухи, чтобы напоминать любому входящему: здесь в равных долях правят шоу и порох. Однако в эту ночь комната дышала чем-то иным. Не тишиной — в Аду не бывает истинной тишины, — но странным, почти домашним спокойствием.       Валентино развалился на одном из изогнутых диванов с бокалом в руках, с ленивой улыбкой наблюдая за тем, как Вельветт расхаживает туда-сюда, изучая в своём голопаде эскизы, трансляции и тренды. Он смотрел на неё с тем рассеянным вниманием, которое было не безразличием, а привычкой: знать каждый жест друг друга без лишних слов.       — Если ты ещё раз изменишь оттенок пурпурного, я подам в суд на самого Люцифера за эстетический ущерб, — лениво и театрально прокомментировал Валентино.       Вельветт даже не подняла глаз.       — Расслабься, король драмы. Этот пурпурный не для тебя, а для того, чтобы твои крылья в кадре выглядели менее... сальными.       Валентино разразился наигранным хохотом и приложился к бокалу.       — Жестоко, ты абсолютно жестока. И подумать только, я ведь защищаю тебя от всех этих медийных стервятников.       Вельветт вскинула бровь, наконец взглянув на него с той кривой ухмылкой, которая всегда говорила больше, чем слова.       — Ты не защищаешь меня, Вал. Ты используешь меня как предлог, чтобы раздавить тех, кто тебе не нравится.       — И всё же тебе это нравится.       — Возможно, — пожала она плечами.       Наступила пауза. Не неловкая. Просто... зависшая. Валентино обвёл комнату взглядом, словно искал то, чего здесь не было. Или кого-то.       — Вокс всё ещё зарыт в бумагах? — спросил он наконец, притворяясь равнодушным.       Вельветт заколебалась на секунду, прежде чем ответить.       — Так он сказал несколько часов назад. Я предлагала ему прийти и немного отключиться. Он не захотел.       Валентино слегка сжал пальцами бокал — не разбил, но достаточно сильно, чтобы Вельветт это заметила.       — Прошло уже много дней, а в последнее время он вообще ничего не хочет, — промурлыкал он.       Вельветт закрыла голопад и опёрлась о низкий столик, скрестив руки.       — Он не в порядке, Вал.       Тот издал короткий, пустой смешок.       — Да здесь никто не в порядке, cariño. В этом-то и вся прелесть.       Но его глаза не разделяли лёгкость этих слов.       — Нет, не так, как мы, — возразила Вельветт. — Он... погас. А когда не погас — горит слишком ярко. У Вокса в последнее время нет золотой середины.       Валентино повернул лицо к окну, за которым Адский город раскинулся как живой организм, пульсирующий огнями и далёкими криками.       — Он всегда был таким, — сказал он тише. — Только сейчас... всё иначе.       Вельветт не стала настаивать. Потому что она знала это. И потому что они оба знали, что у этого «иначе» есть имя, даже если оно не произносилось вслух.       Воздух снова наполнился привычным фоновым шумом: далёкие экраны, лифты, шёпот проходящих демонов. Натянутая нормальность. И всё же Вокса здесь не было. Ни в комнате. Ни в разговоре. Ни в этом редком моменте затишья, который Ви иногда себе позволяли.       И пока Валентино и Вельветт пребывали в этом кратком и хрупком перемирии...       Вокс медленно шёл ко дну.       Мир Вокса не был комнатой, башней или даже городом. Это был шум. Не внешний шум — его он всегда умел фильтровать, — а более глубокий, более жестокий: тот, что не выключается, если закрыть каналы или заглушить трансляции.       Интерференции.       Задержки.       Эхо без источника.       Его сознание дрейфовало в пространстве, перенасыщенном сигналами, переплетёнными как электрические вены. Не было ни пола, ни неба, только море данных, пульсирующих в неровном ритме, словно больное сердце. Он пытался сосредоточиться на бумагах. Правда пытался.       Но каждая строчка текста распадалась на фрагменты, которые не стыковались, каждое слово искажалось, каждый символ, казалось, скрывал под собой что-то иное — будто сам язык замышлял заговор, чтобы сказать ему то, чего он не хотел слышать.       Аластор.       Эта частота возникала, даже когда он её не искал. Не как чёткий голос, не как ясный образ, а как присутствие, вживлённое между слоями мыслей, как паразит, научившийся маскироваться под его собственные идеи.       Он не видел Аластора. Не слышал его.       Но он его чувствовал.       Как плохо синхронизированную вибрацию внутри собственного кода. Вокс пытался перенаправить процессы, изолировать ментальные узлы, заблокировать внутренние сенсорные каналы. Маневры, которые раньше работали, которые годами позволяли ему функционировать. Теперь — нет.       Потому что это не было внешним вторжением. Это был он сам... или то, что Аластор оставил в нём.       Воспоминание не воспроизводилось как упорядоченная сцена. Это был коллаж: красный свет, кричащая статика, пульс, которого не должно существовать, ощущение близости к чему-то, что было не просто демоном. Чем-то большим.       И хуже всего был не страх. Хуже всего было то, что часть Вокса желала остаться там, на этой грани, где мир почти раскалывается. Его сигнал фрагментировался на мгновение — короткое падение, едва заметное снаружи, но разрушительное внутри. В этот миг не было ни данных, ни шума, ни структуры. Только пустота. А пустота для существа, созданного из информации, была хуже любой боли.       Когда его система стабилизировалась, Вокс не почувствовал облегчения. Он почувствовал усталость. Усталость, которая не принадлежала телу — ведь его у него больше не было, — а чему-то более глубокому: утомление от существования, когда ты больше не знаешь, ради чего оно.       Он пытался отвлечься. Включал случайные трансляции: Адские развлекательные шоу, жестокие новости, кричащую музыку.       Ничего не сработало.       Всё казалось ему далёким, плоским, лишённым веса; его разум раз за разом возвращался к одной и той же точке.       Аластор.       Не как враг. Не просто как чёртова одержимость. А как та аномалия, которая доказала: Вокс, несмотря на всю свою мощь, не контролирует мир так сильно, как ему казалось. И это его ужасало.       Но в то же время... это его притягивало.       Потому что если существовало нечто, способное взломать его систему, то, возможно, оно могло бы и... дополнить её. Эта мысль пугала его больше любой другой. Потому что она не была рациональной, не была стратегической, не была безопасной.       Она была эмоциональной.       А Вокс никогда не знал, что с этим делать. Его частота снова заколебалась, на этот раз слабее, словно сигнал терял чёткость. Это был уже не просто шум. Это был износ. Медленная, постоянная, безмолвная эрозия.       Часть его задалась вопросом — так и не сформулировав его до конца — имеет ли смысл продолжать так существовать.       Не как драматическое заявление.       Не как явное желание.       А как навязчивое, ядовитое сомнение: а что, если он просто... погаснет?       Эта мысль его не успокоила.       Но и не ужаснула.       И именно это напугало его больше всего.       И пока Вокс медленно растворялся в собственном белом шуме, Валентино и Вельветт продолжали беседовать в освещённой зале, не подозревая, что всего в нескольких уровнях от них цифровое сердце их империи начало давать сбои. И не из-за внешней атаки... а из-за чего-то гораздо более опасного.       Из-за невидимой раны.       Шум не уходил.       Неважно, сколько слоёв системы он отключал, сколько процессов останавливал и сколько потоков перекрывал — под поверхностью всегда оставалось что-то вибрирующее. Постоянный шёпот, будто само его существование было плохо настроено.       Вокс родился из хаоса и разрушения человеческого мира, да, но он родился и из порядка. Из паттернов, из логики, из чётких структур, где у каждого данного была функция, а у каждого сигнала — цель. Его разум всегда был местом, где даже насилие имело последовательность, где власть была математическим результатом, а не слепой верой.       А теперь...       Теперь всё было размыто.       Он спросил себя — не формулируя это как настоящий вопрос — когда именно он начал ломаться.       Это случилось во время битвы?       В тот миг, когда Аластор перестал казаться просто неукротимым демоном и стал чем-то... непреодолимым?       Или всё началось раньше, медленно, как крошечная трещина, на которую никто не хотел смотреть?       Возможно, она всегда была там.       Возможно, Вокс всегда был аномалией.       Не такой, как другие Оверлорды, правящие грубой силой или эмоциональными манипуляциями. Он правил через контроль, информацию и присутствие, стремясь сделать мир предсказуемой системой.       А Аластор...       Аластор был противоположностью предсказуемости. Переменная, которая не подчинялась. Сигнал, который не давал себя запереть. И всё же Вокс не мог выбросить его из головы. Не только как соперника. Не как врага.       А как невозможную частоту, которую его система не могла стереть, потому что в какой-то момент начала резонировать с ней.       В этом и заключался истинный ужас.       Что часть его... понимала его. Или ещё хуже: что крошечная часть его в нём нуждалась.       Его сознание опустилось на более глубокие уровни, в зоны, которые он редко исследовал, потому что там не было внешних данных — только фрагменты личности. Не упорядоченные воспоминания, а ощущения: первый раз, когда он подчинил себе трансляцию; первый раз, когда почувствовал, что существует вне тела; первый раз, когда понял, что может формировать реальность через экраны.       Это было великолепно, этого было достаточно. Пока не перестало быть. Потому что каждое достижение превратилось в повторение. Каждая победа — в рутину. Каждое расширение — в очередной шаг внутри того же лабиринта.       И тут в его жизнь пришёл Аластор. Не для того, чтобы отобрать власть.       А чтобы показать, что его власть не абсолютна. Что существуют силы, которые не поддаются оцифровке. Что существуют формы господства, которые невозможно перевести в нули и единицы.       Это его взбесило.       Это сделало его одержимым.       Но ещё...       Это заставило его глубоко влюбиться.       И это была правда, с которой Вокс не знал, как совладать: то, что он ненавидел больше всего, было единственным, что сумело пробить его вечную скуку. Навязчивая мысль промелькнула в уме, медленная и ядовитая:       Если бы не он... Что бы от тебя осталось?       Вокс попытался отвергнуть её, но не смог. Потому что это была не внешняя провокация, а законное сомнение.       Что оставалось на самом деле?       Империя, построенная на потреблении, на пустых взглядах, на демонах, которые обожали его, не понимая. Трон из экранов, да... но пустой, лишённый смысла.       А потом был Валентино.       Валентино был настоящим. Он касался его, говорил с ним, смотрел на него. Валентино его любил.       И всё же... это тоже не заполняло пустоту.       Не потому, что Валентино было «недостаточно», а потому, что Вокс уже был сломан так, как обычная любовь исправить не в силах. Потому что то, что он чувствовал к Аластору, не было любовью — он отказывался это признавать. Это было чем-то более больным, более глубоким. Более деструктивным. Он не хотел владеть им, не хотел спасать его. Он хотел... понять его до такой степени, чтобы раствориться в нём. И это его ужасало.       Его сигнал снова исказился, на этот раз с большей силой. Ментальные структуры, удерживающие его форму, начали терять чёткость. Границы между мыслью, воспоминанием и ощущением размылись.       На мгновение Вокс перестал понимать, остаётся ли он Воксом.       Или он лишь скопление эха, образов и плохо состыкованных частот.       Искажённый смех — его собственный — эхом разнёсся в пустоте.       Это не был настоящий смех.       Это был системный сбой.       — Посмотри на себя... — пробормотал он без физического голоса. — Великий Вокс... сведён к остаточному шуму.       Он спросил себя, заслужил ли он это.       Был ли весь этот контроль лишь иллюзией, которая рано или поздно должна была рухнуть. И тогда, почти без перехода, возникла идея куда более опасная, чем любая другая: может быть, это неважно. Может быть, перестать бороться, перестать удерживать сигнал, было бы... проще. Не как осознанное самоубийство, не как драматическое решение, а как пассивный отказ. Позволить частоте медленно растворяться, пока не останется ничего, что нужно удерживать.       Без взрыва.       Без шоу.       Просто... выключиться.       И впервые Вокс не отверг эту мысль немедленно. Он не обнял её. Но и не изгнал. Она осталась там, паря в сознании. Это было заманчиво.       Тихо.       Как приоткрытая дверь.       Статика начала полностью окутывать его, восприятие фрагментировалось, границы сознания становились всё более расплывчатыми. Не было боли, не было страха.       Только опасное спокойствие.       Как то, что предшествует окончательному отключению электричества.       И как раз в тот момент, когда его сигнал, казалось, готов был окончательно потерять связность...       Дверь в его залу открылась.       Не в его уме.       В реальности.       Присутствие было настолько резким, что система сработала на чистом инстинкте: активировались защитные слои, запустились процессы стабилизации, его частота мгновенно перестроилась, будто кто-то нанёс прямой удар в самое ядро его существования.       Вокс вернулся. Не полностью, но вернулся.       — Вокс? — голос Валентино прорезал залу, как верёвка, брошенная в бездну.       Воксу потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусироваться на окружении: чёрные стены, кабели, спускающиеся с потолка, погашенные экраны. Он полулежал в своём центральном кресле, более неподвижный, чем сам успел заметить.       Валентино был там. Он стоял перед ним, нахмурившись, без тени улыбки. В его позе не было театральности.       Не было собственничества — только тревога.       — Ты слишком долго здесь заперт, — сказал он тоном тише обычного. — Вельветт не находит себе места. И я тоже.       Вокс ответил не сразу. Потому что он всё ещё чувствовал остатки той пустоты внутри, как отсутствие, которое голос Валентино не смог стереть до конца.       — Я в порядке, — сказал он наконец. Это прозвучало как ложь даже для него самого.       Валентино сделал ещё шаг к нему, медленно, будто боясь, что Вокс может рассыпаться, если двигаться слишком быстро.       — Нет, не в порядке, — ответил он. — И нет ничего страшного в том, чтобы это признать.       Эта фраза, такая простая и такая чуждая тому Валентино, которого все знали, ударила по Воксу сильнее любого упрёка.       — Ты не можешь мне помочь, — огрызнулся Вокс с холодной защитной реакцией.       Валентино поджал губы.       — Может, и так, — признал он. — Но я не собираюсь стоять и смотреть, как ты в одиночку разваливаешься на куски.       Тишина.       Тяжёлая.       Невыносимо неуютная.       Вокс отвёл взгляд, и на секунду образ Аластора промелькнул в его мозгу, как остаточная помеха. Валентино это заметил. И это ранило его по-настоящему. Но в этот раз он не стал кричать.       Он не стал ничего требовать.       Он не стал ни на чём настаивать.       Он просто устал.

Он — мой мужчина...

      И спросил вполголоса:       — Это из-за него?..       Вокс на мгновение закрыл глаза. Он не ответил, и это отсутствие ответа само по себе стало подтверждением. Валентино глубоко вздохнул, как человек, принимающий рану, которую не может исцелить, — только нести на себе.       — Я не буду просить тебя забыть его, — сказал он. — Ни ненавидеть. И даже не буду просить ставить меня выше всего этого.       Он подошёл ещё ближе, пока не оказался прямо перед Воксом.       — Но я прошу тебя об одном, — продолжил он. — Пожалуйста... не теряй больше самого себя ради кого-то, кто даже не попытался бы тебя спасти.       Эта фраза была больнее любого упрёка. Потому что Валентино говорил не из эгоизма. Он говорил из искреннего страха потерять его. Вокс не нашёл слов. Потому что в глубине души он не был уверен, что хочет быть спасённым. И эта мысль... была самой мрачной из всех.       Вокс издал короткий, надломленный смешок, в котором не было ни капли издёвки.       — Это уже не любовь.       Фраза вылетела быстро. Слишком быстро.       Валентино ответил не сразу. Он просто смотрел на него с той опасной смесью терпения и проницательности, которую проявлял крайне редко.       — Это вышло на автомате, — сказал он наконец. — Ты даже не подумал.       Вокс стиснул зубы. Его изображение замерцало, словно система зафиксировала ложь раньше, чем он сам.       — Это не любовь, — повторил он, теперь уже медленнее. — Это... фиксация, это травма. Ошибка совместимости между двумя людьми, которые не должны были пересекаться.       Он говорил так, будто диагностировал технический сбой, пытаясь свести всё к обычному багу. Валентино скрестил руки.       — Ты годами твердил, что он — вирус, Вокс... — сказал он. — Но ты не пытаешься его удалить.       Тишина.       — Потому что не могу, — напряжённо ответил Вокс. — Не всё, что нельзя стереть, является любовью.       — Нет, — согласился Валентино. — Но всё, что ты не хочешь стирать... это уже нечто иное.       Вокс медленно развернул кресло, на мгновение поворачиваясь к нему спиной, будто нуждаясь в побеге хотя бы визуально.       — Я не люблю его, — сказал он снова. — Любить — значит желать другому блага. Желать ему покоя. Стабильности. Счастья.       Его голос стал тише.       — А я не желаю ему ничего из этого.       Валентино нахмурился.       — Это не звучит как опровержение.       — Это звучит как признание, — поправил Вокс. — Я не хочу спасать его. Не хочу чинить. Не хочу делать лучше.       Он поднёс дрожащий кабель к голове.       — Я хочу понимать его до тех пор, пока не перестанет быть больно. Хочу залезть к нему в голову так глубоко, чтобы не осталось дистанции между тем, кто он есть, и тем, что я воспринимаю. Я хочу... перестать чувствовать эту чёртову интерференцию каждый раз, когда думаю о нём.       Валентино сделал ещё шаг ближе.       — Это не ненависть.       — Это одержимость, — резко бросил Вокс.       — Одно не исключает другого.       Помехи вокруг Вокса снова усилились.       — Я не люблю его! — настаивал он. — Потому что если бы я его любил, я бы не желал таких больных вещей. Я бы не хотел слиться с его хаосом. Я бы не хотел, чтобы его существование было осью, вокруг которой вращается всё остальное.       Он сделал паузу. Слишком долгую.       — Я бы не хотел, чтобы его отсутствие ощущалось как структурный сбой в моей идентичности.       Вот оно.       Трещина.       Валентино посмотрел на него широко раскрытыми глазами.       — Это... Вокс...       — Нет, — резко перебил Вокс. — Не начинай.       Он рывком поднялся с кресла.       — Не вешай на меня это слово. Не превращай это в нечто романтическое. В этом нет ничего прекрасного, ничего трагичного. Это не поэзия.       Он яростно развернулся к нему.       — Это дисфункция!       Его голос упал.       — Это когнитивная зависимость от человека, из-за которого я чуть не разнёс Ад к чертям, и который пробудил во мне то, что не должно было существовать.       Валентино глубоко вздохнул.       — Это звучит опасно похоже на любовь.       Вокс покачал головой.       — Нет. Любовь не заставляет тебя хотеть исчезнуть внутри другого человека. Любовь не заставляет тебя чувствовать, что твоё индивидуальное «я» — это помеха. Любовь не заставляет тебя фантазировать о прекращении существования только ради того, чтобы перестать чувствовать эту проклятую частоту.       Валентино смотрел на него с чувством, которое было уже не просто грустью. Это был страх.       — Тогда что это, Вокс?       Вокс открыл рот, чтобы ответить... и ничего не вышло.       Потому что настоящий ответ не вписывался ни в одну категорию, которая бы его не ужасала. Прошло несколько секунд в тишине. Затем, очень тихо:       — Я не люблю его.       Снова. Но на этот раз... это прозвучало не как утверждение, а как мольба.       Валентино медленно подошёл к нему.       — Посмотри на меня.       Вокс не хотел. Валентино осторожно взял его за край экрана, заставляя поднять взгляд.       — Скажи мне только одно, — попросил он. — Одно-единственное. Когда ты чуть не уничтожил половину Ада. Когда все думали, что умрут по твоей вине.       Его голос слегка дрогнул. Вокс этого не чувствовал, он видел только красные глаза сквозь очки-сердечки.       — Что чувствовал ты?       Вокс сглотнул. Образ вернулся в его сознание: раненый Аластор на полу в луже крови, потерявший контроль, вышедший за рамки любой маски, даже собственной воли. Город в руинах, тысячи мёртвых грешников повсюду...       — Страх, — сказал Вокс.       — Это нормально.       — Не за него.       Валентино моргнул:       — А за кого?       — За себя.       Его голос превратился в шёпот.       — Потому что в тот миг... я не хотел останавливаться. Я хотел понять, что там, на другой стороне. Хотел пойти за ним. Хотел увидеть, как далеко смогу зайти.       Он закрыл лицо кабелем.       — А такого не делают с тем, кем просто одержимы.       Валентино закрыл глаза.       — Такого не делают и с тем, кого не любят.       Вокс опустил кабель, которым хотел обнять Валентино.       — Я не люблю его, Вал...       Но в этой фразе больше не осталось убеждённости. Только отрицание.       — То, что я чувствую к нему — это не здоровая любовь, — признал он наконец. — Это не романтично. Это не взаимно.       Он посмотрел на Валентино.       — Но это и не просто одержимость. Не просто травма. Не просто интеллектуальное увлечение.       Он до боли стиснул зубы.       — Это... просто чёртов корень, который пророс внутри меня без разрешения. И теперь я не знаю, как вырвать его, не вырвав заодно и самого себя.       Глаза Валентино заблестели.       — Тогда скажи другое, — произнёс он. — Если завтра Аластор снова исчезнет... Что ты будешь делать?..       Вокс не ответил сразу. И эта пауза... была хуже любого признания.       — Я бы продолжил функционировать... — сказал он наконец. — Моя империя стояла бы... мои системы работали бы, моя власть росла бы...       Его голос сорвался.       — Но я... я не знаю, остался бы я собой...       Абсолютная тишина. Вокс закрыл глаза.       — Я не люблю его, — повторил он в последний раз.       И вот теперь это прозвучало как абсолютная ложь. Вокс почувствовал, как его сигнал снова начал дробиться. Это не был технический сбой или ошибка софта. Это была паника. Свет в главной зале Башни Ви мигнул — едва заметно. Его внутренние экраны начали рассинхронизироваться. Звук с задержкой. Изображение с лагом. Мысль с эхом.       — Нет, — произнёс его голос через динамики, искажённо. — Нет, нет, нет. Это не должно так происходить.       Кабели, свисающие с потолка, мелко завибрировали, натянувшись как оголённые нервы. Валентино, стоявший перед ним, нахмурился.       — Какого хрена с тобой опять?       — Поправка, — выплюнул Вокс. — Это когнитивное отклонение. Это просто чёртов дефектный цикл. Я не должен... чувствовать это. Не так. Не сейчас.       На экранах салона на миг мелькнуло его цифровое лицо — раздвоенное, смещённое.       — Это посттравматический стресс. Это моя остаточная вина. Это эмоциональная зависимость. Это...       — Вокс, — прервал Валентино, серьёзнее чем обычно. — Посмотри на меня.       Свет немного стабилизировался. Вокс сфокусировал взгляд прямо на нём. И впервые за долгое время он не увидел власти. Не увидел доминирования. Не увидел того ядовитого эротизма, который обычно пропитывал всё вокруг.       Он увидел того, кто ждёт, когда его выберут.       И именно это его обезоружило.       — Я выбираю тебя... — внезапно сказал Вокс.       Фраза вырвалась из всех динамиков сразу — слишком громко, слишком резко. Валентино моргнул.       — Что?       — Я выбираю тебя, — повторил Вокс быстрее, с гулом статики в каждом слоге. — Это абсурд. Ты здесь, со мной, ты настоящий. Ты меня любишь... Из-за тебя я не в таком состоянии, из-за тебя я не разрушаю почти весь Ад и не теряю контроль, превращаясь в это.       Он выдавил механический смех.       — Ты — рациональный выбор.       Свет в зале непроизвольно стал ярче. Валентино сделал шаг к ядру управления.       — Это не звучало как любовь.       — Это стабильность, — настаивал Вокс. — Это логический выбор. Это... Это... правильно.       Несколько кабелей бессознательно опустились, колеблясь в его сторону, словно Вокс хотел окружить его, не касаясь.       — Мы можем это исправить! Нас. Я могу стереть эту интерференцию, если нужно, могу изолировать его частоту. Я могу переписать себя, если потребуется, Вал.       Его цифровое изображение дрогнуло.       — Я могу быть нормальным с тобой.       Валентино медленно поднял руку... и остановился на полпути.       — Вокс... — промурлыкал он. — Я не хочу, чтобы ты был нормальным. Я хочу, чтобы ты был честным.       — Я и есть честный! — взорвался Вокс. Свет на секунду вспыхнул синим. — Я люблю тебя.       Тишина. Слово повисло в воздухе, как плохо закодированный сигнал. Валентино пристально посмотрел на него.       — Скажи это ещё раз.       Вокс медленно открыл рот, дрожа. Его система выдала внутреннюю критическую ошибку.       — Я... — его голос сорвался. — Я люблю тебя...       Но теперь это прозвучало иначе. Не как истина, а как команда, которую он сам себе программировал. Валентино медленно покачал головой.       — Это не любовь... Это страх, Вокс.       Сигнал Вокса начал яростно колебаться.       — Вал... я-я не хочу тебя терять, — сказал он. — Не хочу оставаться один на один с этой головой, не хочу жить, зная, что это был я... что это я чуть не сжёг пол-Ада, потому что не смог сдержаться.       На экранах замелькали вспышки прошлого кошмара: шум, огонь, крики, разрушенные здания, испарившиеся грешники.       — Я не хочу, чтобы он был важнее тебя, — продолжил Вокс надломленным голосом. — Он не должен им быть, в этом нет смысла. Ты был здесь. Ты поддерживал меня, даже когда я был чёртовой глобальной угрозой. Ты выбрал спасти меня, ты не оставил меня даже в тот проклятый миг.       Тяжёлое цифровое молчание.       — Вал, пожалуйста... Ты мне нужен.       Валентино закрыл глаза.       — Это тоже не то же самое, что «выбрать меня».       Свет стал тусклее.       — Нет, — прошептал Вокс. — Нет, нет, нет... пожалуйста.       Помехи начали просачиваться через динамики, как неровное дыхание.       — Я выбираю тебя, — повторял он, как сломанную мантру. — Выбираю тебя. Выбираю. Выбираю.       Его разум... его разум был в другом месте... В кривой ухмылке. В ласковом, нежном взгляде, в искажённом радио-голосе. В присутствии того, кто видел его лучшую и худшую версии... и не сбежал в своё время.       — Остановись, — сказал Валентино надтреснутым голосом. — Пожалуйста.       Вокс убавил общую громкость системы, будто пытаясь заткнуть уши.       — Я не могу так, — задыхался он. — Не могу чувствовать две вещи, которые так противоречат друг другу. Я не могу существовать в этом состоянии. Я не могу...       Изображение Вокса рассыпалось мозаикой нестабильных пикселей.       — Я не могу жить с этой головой.       — Тогда не выбирай меня, — тихо произнёс Валентино.       Сигнал Вокса резко сфокусировался на нём.       — Не говори так.       — Это правда, — продолжил Валентино. — Я не хочу быть твоим эмоциональным пластырем. Не хочу быть твоим вторым вариантом, не хочу быть клеткой, которую ты используешь, чтобы не смотреть на то, что с тобой происходит на самом деле.       Он подошёл ближе к ядру.       — Я действительно люблю тебя... Вокс. Но я больше не хочу соревноваться с демоном, который жил в твоём уме и сердце задолго до меня...       Вокс издал резкий писк.       — Он — призрак, он просто ошибка. Это то, что я могу исправить, я...       Валентино посмотрел на него с усталостью и грустью в глазах.       — Посмотри на меня, Вокс... скажи... если бы Аластор вошёл в эту дверь прямо сейчас... разве ты не перенаправил бы весь свой сигнал и всё внимание на него?       Экраны замигали. Изображение Вокса застыло.       Этого Валентино было достаточно.       — Я так и знал.       — Нет, пожалуйста, не уходи, — произнёс Вокс тонкой цифровой нитью. — Пожалуйста.       Валентино встал и развернулся, направляясь прямо к двери.       — Я ухожу не потому, что не люблю тебя. Я ухожу потому, что если останусь, я начну тебя ненавидеть. А я этого не хочу.       — Я могу выбрать тебя, — в отчаянии крикнул Вокс. — Просто дай мне время.       Валентино покачал головой на пороге.       — У человека не просят времени на то, чтобы перестать кого-то любить. Тем более, когда это началось так давно.       И он вышел. Дверь закрылась.       А Вокс... Вокс остался один. Последовавшая тишина не была миром, это было свободное падение. Свет погас почти полностью.       — Гениально, — пробормотал он. — Гениально, я не выбрал никого. Я потерял всех.       Система выдала красные алерты.       Деперсонализация. Саморазрушительные мысли. Критическая нестабильность идентичности.       — Я не могу так, — прошептал он. — Я не могу жить с этой головой.       Он перенаправил все внутренние камеры на дверь. Затем на противоположную стену.       Будто он ждал...       Будто он боялся...       Что появится Аластор.       — Если бы ты появился сейчас, — сказал он в пустоту, — думаю, я бы окончательно сломался.       И в попытке... он произнёс:       — Я не люблю тебя, — прошептал он.       Но его система ему уже не верила. Никогда не верила.

***

      Валентино не захлопнул дверь с силой. Это было бы слишком просто. Он шёл по коридорам башни Ви так, словно каждый шаг весил больше предыдущего, будто сам воздух стал густым. Неоновые огни не казались ему красивыми в ту ночь. Они ничего не говорили ему. Не возвращали тот преувеличенный и соблазнительный образ, который он всегда культивировал. Они лишь заливали его искусственным розовым цветом, в котором он выглядел усталым. Слишком человечным.       Он не был в ярости. В этом было самое худшее.       Он был... пуст.       В его голове одна и та же сцена прокручивалась снова и снова: Вокс, подвешенный на кабелях, его беспорядочно вибрирующий сигнал, слова о любви, когда он в то же время думал об Аласторе. Любил его и предавал на одной и той же частоте. Валентино стиснул зубы, чувствуя нелепую колотую рану в груди.       Я был здесь, когда никто другой не мог тебя коснуться.       Я всегда был на его стороне...       Я прикрывал твои косяки.       Я остался, когда ты был угрозой для всего Пентаграмма, потому что потерял рассудок.       И всё же... Его было недостаточно...       Он прислонился к стене из тёмного стекла, глубоко дыша. Слёз не было. Валентино не плакал. Но что-то в его позе — склонённая голова, скованность в плечах — кричало о поражении.       — Чёрт... — пробормотал он про себя. — Чёрт бы тебя побрал, Вокс.       Он не мог его ненавидеть.       И от этого было только хуже.       Он не мог ненавидеть и Аластора, как бы его имя ни обжигало язык, как бы он ни презирал саму мысль о том... что бы там ни произошло между ними. Это была не его вина. Потому что в глубине души, в том уголке, в котором он никогда не признавался вслух, Валентино всегда знал, что соревнуется с призраком, который никогда не уйдёт.       Тихий шум шагов прервал его спираль.       — Выглядишь как кусок дерьма, — сказала Вельветт, без издёвки, без жестокости.       Валентино поднял взгляд. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, с серьёзным выражением лица, которое показывала крайне редко. На ней не было её острой ухмылки. Не было ядовитого тона. Только усталость... и тревога.       — Пошла к чёрту, Вел, — ответил он без особой силы.       Она не шелохнулась.       — Нет.       Этого было достаточно, чтобы что-то в нём едва заметно надломилось.       Валентино фыркнул и провёл рукой по лицу.       — Я не хочу говорить.       — Какая жалость, — мягко парировала она. — Потому что мы всё равно будем.       Она медленно подошла к нему, не вторгаясь в его пространство, и прислонилась рядом к стеклу. Несколько секунд оба молчали. Тишина между ними не была неуютной. Она была тяжёлой. Наполненной несказанным.       — Ты же знаешь, что он никогда бы не выбрал тебя, — сказала Вельветт наконец вполголоса.       Валентино не ответил сразу.       — Я всегда это знал, — продолжил он. — И всё равно остался. Потому что думал... не знаю. Что если меня будет достаточно, если я буду поддерживать его стабильность, если буду защищать его от самого себя, если буду заставлять его смеяться, чувствовать себя любимым... может быть...       Его голос едва заметно сорвался.       — Может быть, однажды он посмотрит на меня так же, как смотрит на него.       Вельветт стиснула челюсти.       — Это не делает тебя тупым, — отрезала она. — Это делает тебя влюблённым.       Валентино издал пустой смешок. Полный боли.       — Это меня не утешает, Вел.       — И не должно, — ответила она. — Я знаю, что это больно. И будет болеть дальше.       Он закрыл глаза.       — Знаешь, что самое паршивое? — промурлыкал он. — Что это не вина Вокса. И даже не вина этого hijo de puta de Аластора. Это... как будто что-то между ними двумя было сломано ещё до того, как я вообще появился и влез в середину.       Вельветт посмотрела на него искоса.       — Потому что так оно и есть.       Валентино открыл глаза.       — Что?       — Вокс никогда не принадлежал тебе полностью, — сказала она без обиняков. — И ты всегда это знал. Просто предпочитал не приглядываться слишком внимательно.       Он сжал кулаки.       — Не говори так...       — Я говорю это, потому что это правда, — продолжила Вельветт. — Он умеет любить, Вал... но как-то неправильно. А ты... ты влез в самую гущу, веря, что сможешь это исправить. Валентино испустил дрожащий вздох.       — Я люблю его, Вел.       — Знаю.       — Я правда его люблю... Не как какую-то мимолётную интрижку. Не просто как собственность. А как... как кого-то, кто не должен оставаться один на один со своей головой.       Вельветт понизила голос.       — И всё равно ты не можешь спасти его от Аластора.       Это был сокрушительный удар. Валентино закрыл лицо руками.       — Я не хочу соревноваться... — глухо произнёс он. — Не хочу драться за того, кто уже сделал выбор, даже если сам в этом не признаётся. Не хочу быть его клеткой. Не хочу быть утешительным призом.       Вельветт подошла чуть ближе.       — Тогда не будь им.       — И что мне делать? Уйти?       Она покачала головой.       — Нет. Но и не возвращайся так, будто ничего не случилось. Не сейчас. Не в таком виде.       Валентино сглотнул.       — Я не собираюсь его бросать.       — Но и оставаться его «парой» тебе тоже не стоит, — ответила она. — Не в таком состоянии. Не когда он в шаге от того, чтобы снова себя уничтожить.       Он закрыл глаза.       — Я потеряю его, Вел...       Вельветт положила руку ему на плечо.       — Нет. Ты его отпустишь.       Валентино вздрогнул.       — Это не одно и то же.       — Знаю.       Несколько секунд они стояли в тишине. Наконец он заговорил:       — Я буду рядом. — Не как его парень, не просто как хозяин. — Теперь его голос звучал твердо. Болезненно, но твердо. — Я буду для него тем, кто любит его достаточно сильно, чтобы не удерживать насильно...       Вельветт кивнула.       — Это самая взрослая хёвина, которую я слышала от тебя за всю твою грёбаную жизнь, Вал.       Валентино издал короткий, надломленный смешок.       — Не привыкай...

***

      В своей комнате Вокс был абсолютно один. Экраны погашены, сети отключены, системы в минимальном режиме. Статика в его ядре вибрировала неровно, как сердце, которое не может поймать ритм. У него не было рук, чтобы они дрожали. Не было груди, чтобы чувствовать тяжесть дыхания. Но если бы были — он бы съёжился в комок.       Его разум превратился в минное поле.       Я всё испортил. Всегда всё порчу. Валентино не вернётся. Аластор никогда не должен видеть меня таким.       Я не заслуживаю ни одного из них.       Его сигнал упал до критических отметок. Не потому, что он хотел умереть. А потому, что не хотел чувствовать. Каждый раз, когда он думал об Аласторе, частота болезненно подскакивала. Каждый раз, когда думал о Валентино — его придавливала вина.       Я не любил его так, как должен был. Не люблю так, как любит он.       И всё же он не мог перестать любить Аластора. Он пытался рационализировать это, выкинуть из головы.       Я не люблю Аластора. Это не любовь. Это травма, которую мы не делим. Это зависимость. Это одержимость.       Но его собственный сигнал его предавал. Интенсивность росла каждый раз, когда он произносил это имя про себя.       — Я не люблю его... — прошептал он едва слышно, хотя никто не мог его услышать.       Помеэиз взорвались беспорядочным пульсом.       — Не люблю. Не люблю. Не люблю.       Ложь.       Он знал это. И ненавидел себя за это.       Он позволил своим системам рассинхронизироваться ещё сильнее. Не настолько, чтобы вырубиться. А ровно настолько, чтобы было не так больно.       Если я опущусь ещё ниже... может, перестану думать. Может, перестану чувствовать. Может, станет неважно, кого я люблю.       Тихий писк возвестил о том, что его ядро переходит в нестабильное состояние. Ему было плевать.       — Может, так будет лучше, — пробормотал он. — Может, я не заслуживаю... продолжать.       И в этот момент воздух прошила интерференция. Она ударила по его антеннам.       Частота, которая не принадлежала башне Ви.       Старый сигнал.       Искажённый.       Знакомый.       Система Вокса среагировала раньше, чем разум. Лампы мигнули. Кабели непроизвольно натянулись. Ядро издало резкий пульс.       Нет. Нет. Только не сейчас.       — Нет... — прошептал он с чистым ужасом в голосе.       Дверь главной залы открылась. И тон статики изменился.       Аластор был там.       Он стоял неподвижно. Улыбаясь своей жуткой улыбкой, но взгляд его был предельно серьёзен. Он наблюдал за Воксом так, будто видел кого-то, кто вот-вот развалится надвое.       Вокс почувствовал, как вся его система рушится разом.       — ...Блядь, — прошептал он.       И впервые с момента их драки... он не знал, хочет ли он, чтобы Аластор подошёл ближе.       Или исчез навсегда.