Цена заката

Он проснулся от того, что кто-то водил кончиком пальца по его левому предплечью. Сначала Драко подумал, что это сон — слишком легким было прикосновение, слишком невесомым, будто перо скользило по шраму, оставленному Темным Лордом. Но потом он почувствовал тепло. Живое, настоящее тепло, исходящее от тела, прижавшегося к его спине. И запах, что-то неуловимо-цветочное — ее запах, который он выучил наизусть за пять лет совместной жизни. — Ты водишь по нему пальцем уже десять минут, — сказал он хрипло, не открывая глаз. Голос сел ото сна, и это придало его словам больше ворчливости, чем он хотел. — Тебя это раздражает? Голос Гермионы был тихим, утренним, с той особенной хрипотцой, которая появлялась только в первые минуты после пробуждения. — Нет, — честно ответил Драко. — Но я начинаю думать, что ты пытаешься стереть эту дрянь. — А если и так? — Она приподнялась на локте, и он почувствовал, как ее волосы упали ему на плечо — непослушные, вечно спутанные, те самые, которые он уже пять лет пытался причесать и каждый раз сдавался на пятой минуте. — Что, если я пытаюсь ее стереть? Магически, между прочим, это возможно. Я читала трактат Грегориса о регенерации тканей, и там есть раздел о... — Гермиона. — ...трансфигурации шрамов на клеточном уровне. Я думаю, если применить обратную формулу к темной магии... — Гермиона. — ...то можно добиться полного исчезновения, без следа. Правда, там нужна кровь дракона высокой очистки, но у тебя ведь на складе есть... Он повернулся. Медленно, лениво, чувствуя каждой клеткой, как прохладная простыня скользит по его груди. И открыл глаза. Она нависала над ним, растрепанная, сонная, но глаза уже горели тем самым безумным огоньком, который означал, что сейчас начнется лекция о магической анатомии и она не остановится, пока не докажет свою точку зрения. Каштановые волосы разметались по подушке, спутались в узел на затылке, в котором запуталась серебряная заколка, — та самая, что он подарил ей на вторую годовщину, она никогда не снимала, даже когда спала. Драко притянул ее к себе, утыкаясь носом в макушку. — Ты невыносима, — пробормотал он в ее волосы. — Мы только проснулись, а ты уже планируешь эксперимент на мне. — Это не эксперимент. Это забота. — Забота — это принести завтрак в постель. Забота — это не копаться в моих шрамах, как в старом сундуке. Она фыркнула, и он почувствовал, как ее дыхание щекочет его ключицу. — Ты любишь, когда я копаюсь. — Я люблю, когда ты замолкаешь хотя бы на пять минут. — Врешь. — Вру, — признался он тихо. И поцеловал ее в макушку, потому что губы все еще не слушались, а в груди разливалось то тепло, которое он так долго искал — и нашел только в ней. Они лежали так еще час. Снаружи, за высокими окнами спальни, медленно поднималось декабрьское солнце, и его бледные лучи просачивались сквозь тяжелые шторы, оставляя на полу полосы серебряного света. В Уилтшире было холодно — настоящая английская зима, с инеем на траве и облаками, настолько плотными, что казалось, будто небо затянули серым бархатом. Но в спальне было тепло. Очаг давно потух, но магия, вплетенная в стены особняка, сохраняла тепло прошлого вечера, и им было уютно. Гермиона водила пальцем по его груди — уже не по шраму, а просто так, вырисовывая невидимые узоры на коже. Драко лежал на спине, прикрыв глаза, и слушал, как она дышит. Равномерно, спокойно, иногда сбиваясь на полвдоха, когда ее палец натыкался на особо чувствительное место. — Драко. — Мм? — Ты сегодня будешь работать? Он приоткрыл один глаз. Она смотрела на него серьезно, но в уголках губ уже пряталась улыбка — та самая, которая появлялась, когда она просила о чем-то, в чем он не мог ей отказать. — У меня встреча с поставщиками ингредиентов в одиннадцать, — сказал он осторожно. — И тестовая варка нового стабилизатора для зелья удачи. Если все пойдет по плану, то я закончу к шести. Гермиона закатила глаза. — Ты всегда так говоришь. «К шести». А потом я нахожу тебя в лаборатории в два часа ночи с котелком, который светится фиолетовым, и ты бормочешь себе под нос формулы. — Это называется работа, Гермиона. Ты сама когда-нибудь слышала о таком понятии? — Я слышала о таком понятии, как «провести день со своей женой», — парировала она, приподнявшись на локтях. — И, между прочим, сегодня суббота. Выходной день. Закон запрещает работать в выходные. Я точно помню, это есть в Кодексе магического труда, раздел седьмой, параграф... — Ты выдумываешь. — Я цитирую. — Нет, ты импровизируешь. Она прищурилась, и он почувствовал, как у нее подрагивают губы от смеха, который она сдерживала. — Драко, если ты не проведешь этот день со мной, я превращу твои запасы змеиного яда в тыквенный сок. Ты же знаешь, я могу. У меня есть связи в Министерстве. Я позвоню Гарри, и он подпишет разрешение на конфискацию. — Ты не посмеешь. — Посмею. Я Грейнджер. Я посмею всё. Он не выдержал. Рассмеялся — глухо, глубоко, тем смехом, который вырывался из самой груди и который она так любила. Притянул ее к себе, перевернулся и навис сверху, упершись локтями по обе стороны от ее головы. — Ты угрожаешь моему змеиному яду? — Я угрожаю твоей рабочей этике. — Ты монстр. — Я твой монстр, — поправила она серьезно, но глаза смеялись. — И ты никуда сегодня не уйдешь. Мы поедем на озеро. Я хочу, чтобы мы поехали на озеро. — На озеро? Сейчас зима, там ледяной ветер. — Там красиво. Мы возьмем плед, термос с чаем, я испеку те булочки, и мы просто посидим. Посмотрим на воду. Поговорим. — Ты не умеешь печь булочки, — сказал он, наклоняясь к ее шее. — Ты сжигаешь даже тосты. Помнишь? Ты сожгла кухню в прошлом году. — Я совершенствуюсь! — Ты подожгла занавески, когда пыталась сделать яичницу. — Это была магическая случайность! — Это был пожар, Гермиона. Настоящий пожар. Мне пришлось вызывать аврора, чтобы он потушил его магией воды. Она покраснела до корней волос, но упрямо вздернула подбородок. — Значит, я куплю булочки в пекарне. Мы поедем на озеро, и ты не будешь спорить. Это приказ. Он уткнулся носом в ее шею, вдыхая ее запах, чувствуя, как бьется ее пульс под его губами — ровно, уверенно, жизнь. — Хорошо, — прошептал он. — Мы поедем на озеро. И она выдохнула с таким облегчением, будто он только что согласился на что-то невероятно важное. Завтрак прошел в их обычной манере — шумно, весело и с неизменным спором. Домовик Мипси подал на стол тарелки с тостами, джемом и яйцами пашот, которые Гермиона всегда ела с особым удовольствием. Они сидели за длинным обеденным столом в малой гостиной, где было меньше места, чем в парадной столовой, но больше уюта. На стенах висели картины, которые когда-то принадлежали семье Малфоев, но теперь здесь же, между портретами строгих предков, висела ее фотография — та самая, где она смеялась на их свадьбе, с букетом белых роз, и ее волосы развевались на ветру. — Ты снова смотришь на ту фотографию, — заметила Гермиона, жуя тост. — Она висит тут уже год. Ты можешь перестать на нее пялиться? — Я смотрю не на фотографию, — отозвался Драко, отпивая кофе. — Я смотрю на дыру за фотографией. Там обои отошли, и Мипси боится левитировать туда, чтобы приклеить их обратно. — Врешь. — Клянусь Мерлином. Она швырнула в него салфеткой. Он поймал ее левой рукой, даже не взглянув, и продолжил пить кофе. — Как прошел твой вчерашний прием в Министерстве? — спросил он, чтобы перевести тему. — Ты выглядела уставшей, когда вернулась. Она пожала плечами. — Обычная бюрократия. Мы обсуждали реформу Отдела тайн. Поттер, как всегда, пытался доказать, что нужно рассекретить хотя бы десять процентов архивов. Я сказала ему, что это безумие. Он обиделся, но потом извинился и купил мне шоколадную лягушку. — Поттер покупает тебе шоколадных лягушек? — Ты ревнуешь. — Я не ревную. Я просто замечаю, что твой бывший однокурсник слишком часто тебя угощает. — Он мой друг. У нас платонические отношения. — У вас платонические отношения с тех пор, как ты ему сказала, что наша свадьба была лучшим днем в твоей жизни. Он тогда неделю не разговаривал с тобой. — Он пережил. — Он все еще ходит с кислым лицом, когда я рядом. — Это не кислое лицо. Это его обычное выражение. Он всегда так выглядит. — Нет, Гермиона. У него лицо как у человека, который только что проглотил лимон, когда он видит меня рядом с тобой. Она рассмеялась, и этот звук наполнил комнату — звонкий, искренний, немного громкий. Драко поймал себя на том, что улыбается, просто глядя на нее. Она была прекрасна в этом утреннем свете, в старом свитере с вытянутым воротом, который он купил ей на первый день рождения после того, как они начали жить вместе. Свитер был синим, слишком большим на нее, и рукава постоянно сползали, мешая ей есть. — Ты опять смотришь, — сказала она, замечая его взгляд. — Я смотрю, как ты мажешь джемом тост. Это завораживающее зрелище. Ты делаешь это с такой серьезностью, будто решаешь судьбу мира. — Если плохо намазать джем, то тост будет сухим, — ответила она с абсолютной серьезностью. — Это базовый кулинарный принцип. — Ты сожгла кухню. — Мы уже обсуждали это. Я совершенствуюсь. Он покачал головой и взял ее руку, лежащую на столе, переплел свои пальцы с ее. Она удивилась на секунду, но потом сжала его ладонь в ответ. — Спасибо, — сказал он вдруг тихо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что ты здесь. За то, что ты все еще с утра споришь со мной о глупостях. За то, что ты сожгла кухню, потому что хотела приготовить мне завтрак. Она моргнула, сбитая с толку неожиданной серьезностью. Потом улыбнулась — той самой теплой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Ты становишься сентиментальным, Малфой. — Только для тебя, — ответил он. — Только для тебя. Они поехали на озеро после полудня. Драко настоял на аппарации, потому что дорога на машине заняла бы больше часа, а Гермиона хотела успеть увидеть закат. Она взяла с собой огромный плед — тот самый, вязаный, который она купила на Косой Аллее, и большой термос с чаем, который сварила сама. Озеро находилось в миле от поместья, в старом лесу, который когда-то принадлежал его семье. Здесь было тихо, безлюдно и дико. Ветви голых деревьев тянулись к небу, словно прося о пощаде, а гладь воды была неподвижна, отражая серое зимнее небо. Они сидели на деревянном пирсе, который Драко построил прошлым летом, укрывшись пледом. Гермиона прижалась к его боку, и он обнимал ее за плечи, чувствуя, как она дрожит от холода, но отказывается уходить. — Холодно? — спросил он. — Немного. — Я могу согреть нас магией. — Не надо. Я хочу чувствовать холод. Здесь так чисто, Драко. Воздух чистый, прозрачный. В городе такого нет. Он кивнул, прижимая ее крепче. Они молчали долго. Так долго, что он начал считать ее вдохи — тридцать пять в минуту, спокойно, ровно. Вода тихо плескалась о деревянные сваи, и где-то вдалеке кричала одинокая птица. — Драко, — сказала она вдруг. — Ты счастлив? Он повернул голову, чтобы видеть ее лицо. Она смотрела на горизонт, и в ее глазах отражалась серая гладь озера. — Странный вопрос, — ответил он. — Мы вместе пять лет. Ты моя жена. У меня есть лаборатория, деньги, возможность делать то, что я люблю. Что еще нужно для счастья? — Я серьезно. — Я тоже серьезно. Она повернулась к нему, и он увидел в ее глазах что-то странное — не печаль, но близко к ней. Будто она видела что-то, чего не видел он. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот день, — сказала она. — Запомнил его таким. Холодным, чистым, тихим. Запомнил меня вот такой. — Зачем? — На всякий случай. — Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Жизнь непредсказуема. Магия — тоже. Мы не знаем, что будет завтра. Я просто хочу, чтобы у тебя было что-то, за что можно держаться. Если всё пойдет не так. Он нахмурился. — Ты говоришь загадками. Это из-за того, что ты начиталась книг по магической философии? Я же просил тебя бросить эту секцию. — Я не могу бросить, — она рассмеялась. — Это моя работа. — Твоя работа — переписывать законы, а не сидеть на пирсе и пугать меня странными пророчествами. — Это не пророчество. Это просто... мысль. Мыслить можно? — Можно. Но не так, чтобы я начинал волноваться. Она легко поцеловала его в уголок губ — быстро, почти невесомо. — Не волнуйся. Я просто хочу, чтобы у нас был этот день. Весь день. Без работы, без мыслей о будущем. Только сейчас. Ты, я и озеро. Он улыбнулся, чувствуя, как её пальцы гладят его щеку. — Только ты, я и озеро, — повторил он. Они поцеловались — медленно, глубоко, как будто прощаясь, хотя он не знал тогда, что это прощание. Его рука скользнула по ее спине, притягивая ближе, и она тихо вздохнула в его губы. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю. — Я люблю тебя больше жизни. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Я тоже. Больше жизни. Вечером они вернулись в особняк, промерзшие, счастливые и голодные. Гермиона разожгла камин, и они устроились на диване в гостиной, укрывшись тем же пледом, с бокалами вина и тарелкой сыра. Она заснула у него на плече, когда часы пробили одиннадцать. Он смотрел на пламя в камине, чувствуя ее дыхание на своей шее, ее руку, сжимающую его ладонь даже во сне. Он думал о том, что это был идеальный день. Идеальный день в череде множества других дней, которые он прожил с ней. Пять лет. Тысяча восемьсот дней. И каждый из них был таким же — теплым, живым, настоящим. Он не знал тогда, что в следующую субботу она проснется с головной болью. Что через месяц целители скажут им, что это неизлечимо. Что через полгода он будет стоять на коленях перед ее кроватью, сжимая ее холодную руку, и умолять Мерлина, чтобы это был просто сон. Но сейчас, в этом идеальном дне, он просто сидел в тишине горящей гостиной, чувствовал, как она дышит, и был абсолютно, всепоглощающе счастлив. Он поцеловал ее в макушку, уже почти невесомо, и шепнул в тишину: — Спасибо. За всё. Она не проснулась. Только придвинулась ближе. А камин тихо потрескивал, согревая комнату, и на стене покачивались тени. Это был их последний идеальный день. И он запомнил его до самой смерти. Драко стоял над ее могилой три года спустя. Снег падал крупными хлопьями, оседая на ее имени, вырезанном на черном граните. Он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме пустоты, которая разъедала его изнутри с того самого дня, когда она закрыла глаза в последний раз. Он наклонился, прикасаясь губами к холодному камню. — Я помню, — прошептал он. — Тот день. Озеро. Ты сказала, чтобы я запомнил. Я запомнил, Гермиона. Каждое слово. Каждый твой вздох. Он зажмурился, чувствуя, как слезы замерзают на его щеках. — Я не могу больше, — сказал он. — Прости. Я не могу. И в этот момент за его спиной раздался голос. Тот самый голос. Ее голос. — Ты ведь отдашь всё, чтобы она жила, правда, Драко? Он медленно обернулся. И увидел ее. С лицом Гермионы. С идеальной улыбкой Гермионы. С ее волосами, ее фигурой, ее походкой. Но с абсолютно черными глазами. И она улыбалась, глядя на него с холодным любопытством. Контракт уже ждал.