Золотые руки Скайрима

Торвальд с глухим, утробным рыком обрушил кожаный хлыст на спину кобылы, и телега бешено понеслась сквозь круговерть метели. Впереди из серой мглы наконец вынырнули приземистые, припорошенные снегом постройки хутора. На крутом повороте между домами телегу занесло на обледеневшем насте, и её массивное заднее колесо с оглушительным, сухим треском напрочь разворотило хлипкую изгородь из потемневших бревен. Жерди веером разлетелись по сторонам. Из дверей ближайшего жилища, на ходу запахивая шерстяной плащ, выскочила сгорбленная пожилая нордка с тяжелой железной кочергой в руке. — Да чтоб тебя волки сожрали, Торвальд, обормот бородатый! — истошно закричала старуха, задыхаясь от летящего в лицо колючего снега. — Ослеп совсем?! Весь забор мне разнес, скотина безрогая! — Починю я твой тын, старая, не ори! — громоподобно рявкнул Торвальд в ответ, даже не оборачиваясь, и изо всех сил натянул поводья, осаживая хрипящую, взмыленную лошадь у самого крыльца главного дома. — И тушу оленя из лесу привезу в отместку за бревна! Отстань, Богами заклинаю, Ингрид помирает! Старуха мгновенно осеклась на полуслове, её рука с кочергой опустилась, а с лица сошла вся былая злость, уступив место глухому испугу. Она молча сделала шаг назад в темноту дверного проема, провожая тревожным взглядом остановившуюся повозку. Валентина не стала ждать, пока мужчина поможет ей спуститься. Страх перед холодом полностью вытеснила чистая, звенящая рабочая сосредоточенность. Напрочь забыв о том, что на ней надет лишь тонкий медицинский топ, а легкие ортопедические туфли по самые лодыжки тонут в сугробе, она решительно перемахнула через борт телеги. Обжигающий снег тут же забил обувь, но акушерка даже не поморщилась — удерживая пакет у груди, она быстро взбежала по обледеневшим ступеням, рывком толкнула тяжелую дубовую дверь и буквально ворвалась внутрь дома, а следом за ней, тяжело дыша спешно зашел Торвальд. В полумраке приземистой комнаты, прямо на широкой деревянной кровати, лежала Ингрид. При виде женщины у Торвальда перехватило дыхание: ей было от силы лет тридцать, но сейчас она выглядела изможденной старухой. Её бледное, заострившееся лицо, покрытое крупными каплями липкой испарины, отливало пугающей синевой, а покусанные в кровь губы беззвучно шевелились в полузабытьи. Светлые волосы, промокшие от пота, безжизненными прядями облепили подушку, а под её тяжелым, неестественно застывшим телом грубая серая простыня уже насквозь пропиталась, расползающимися вширь алыми пятнами. Она была на самом краю, растратив последние человеческие силы в своих мучениях. Вокруг постели суетливо ходила пожилая сгорбленная знахарка в темном поношенном балахоне. Спеша и спотыкаясь о шкуры, она горстями сыпала сухие, мелко истолченные травы прямо на обнаженный, натянутый до предела живот роженицы, после чего вскидывала сморщенные руки к потолку. — Прими её дыхание, Владычица Кин, не оставь душеньку в темноте! — истошно запричитала знахарка, завидев ворвавшегося хозяина дома и совершенно проигнорировав стоящую рядом чужачку. — Торвальд, Боги отвернулись от этого очага! Ребенок в животе встал, застрял мертвой хваткой в утробе и не хочет на свет идти! Я и корень шёлковицы ей давала, и дымом тундровой травы окуривала, и чрево святой водой окропляла — не берет ничего! Кровь рекой льется, уходит Ингрид, духи предков её зовут! Малыш внутри уже не бьется, Шор его побери, мертвеца она носит! Не спасти её, Торвальд, забирает ее Кин! Торвальд, чье лицо за долю секунды стало белее снега за окном, в ужасе сделал шаг назад, едва не выронив свой топор. Его широкие плечи судорожно затряслись, а взгляд заметался от окровавленной постели к знахарке. — Что… что здесь происходит? — глухо, сорванным от подступающего к горлу отчаяния голосом выдавил он, ошарашенно глядя на спасенную им женщину, словно ища у безумной чужачки хоть какого-то ответа. — Ингрид… Она правда умирает? Что мне делать, боги?! Но Валентина даже не обернулась на его крик. Шок от переноса в чужой мир окончательно отступил перед мощным выбросом адреналина, уступив место звенящей, кристальной рабочей сосредоточенности. С характерным треском она окончательно надорвала плотную коричневую бумагу своего крафт-пакета, и на стол тускло, зловеще и спасительно блеснула хирургическая сталь. В её глазах снова вспыхнул тот самый ледяной, непреклонный блеск, которым она ломала мужские истерики в роддоме. Перед ней был её личный фронт, и отступать здесь было некуда. Она опустилась на край деревянного ложа, чувствуя, как от тела роженицы исходит тяжелый, изнуряющий жар. Ладони Валентины, еще минуту назад казавшиеся окоченевшими от лесного мороза, теперь двигались с абсолютной точностью — десять лет работы в роддоме воспитали в пальцах безупречную тактильную память. Положив руки на огромный, тугой живот женщины, она начала осторожно, но глубоко прощупывать матку сквозь горячую кожу. Профессиональный мозг акушерки за секунды, словно сканер, считывал информацию. Головка ребенка не прощупывалась там, где ей положено быть — у входа в малый таз. Вместо этого округлая плотная часть плода отчетливо угадывалась в самом верху, у дна матки, прямо под ребрами Ингрид. «Предлежание тазовое, — мгновенно поставила мысленный диагноз Валентина Ивановна, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. — Плод крупный. Воды давно отошли, матка плотно обхватила ребенка, а родовые силы у женщины уже на исходе». Прежде чем перейти к внутреннему исследованию, Валентина Ивановна резко огляделась в поисках хоть какого-то подобия антисептика и заметила на длинном не струганом столе тяжелый глиняный кувшин. Решительно схватив его, она сорвала кожаную пробку и сделала короткий вдох — в нос ударил резкий, сбивающий с ног запах дешевого сивушного спирта и перебродившего мёда. Времени на сомнения не было. Не обращая внимания на ошарашенный взгляд знахарки, акушерка щедро плеснула обжигающую, пахучую жидкость прямо на свои ладони. Алкоголь мгновенно въелся в растрескавшуюся от лесного мороза кожу, согревая пальцы и возвращая им былую чуткость. Валентина Ивановна жестко, до хруста растерла ладони и локти, дезинфицируя руки в полевых условиях. Вернувшись к постели, она решительно ввела руку, и в этот момент её пальцы наткнулись на совершенно неожиданное, пугающее препятствие. Анатомия этой женщины не походила на всё, с чем Валентина сталкивалась за десять лет земной практики. Тазовые кости Ингрид были невероятно массивными, толстыми и плотными, словно высеченными из камня, а сочленения между ними — абсолютно неподвижными. Там, где у обычной земной женщины костное кольцо под действием гормонов могло слегка разойтись и спружинить, давая плоду драгоценные миллиметры, у этой северянки была глухая, жесткая каменная ловушка. Физиология нордов, приспособленная веками выживать в ледяном аду, сейчас обернулась против самой матери. Пальцы акушерки с трудом продирались сквозь обильные кровяные сгустки. Ингрид глухо, утробно застонала, приоткрыв затуманенные глаза, но Валентина Ивановна уже не слушала её стоны — она искала таз плода. Вместо плотных ягодиц пальцы наткнулись на маленькие, скользкие суставы. Ножки. Две крошечные стопы выпали в родовой канал. Ситуация мгновенно обострилась: при ножном предлежании плод не мог расширить пути самостоятельно, а между его бедрами и этими монолитными, не податливыми костями таза зажалась скользкая, упругая петля пуповины. Валентина Ивановна замерла, затаив дыхание, и сосредоточилась на подушечках своих пальцев. Тук... Тук... Тук... Сквозь скользкую ткань пуповины пробился слабый, редкий, но отчетливый пульс. Сердце ребенка еще билось. Малыш был жив, но буквально задыхался в этой ловушке — при каждой микро схватке жесткое костное кольцо нордки намертво пережимало пуповину. В современных клиниках это было бы стопроцентным показанием к экстренному кесареву сечению. Заталкивать ножки обратно в матку, которая после излития вод уже намертво сжала младенца, было смертельно опасно — это гарантированный разрыв тканей. Оставался единственный, старый, как сама медицина, ручной метод спасения. Прием Цовьянова. Валентина Ивановна глубоко вдохнула, на секунду прикрыв глаза. Ей нужно было искусственно заставить ребенка сесть на корточки по мере его продвижения, не позволяя ножкам выпрямиться и выскользнуть раньше времени. Только так плод пойдет широким конусом, уберегая пуповину от ущемления каменным тазом и подготавливая пути для последующего рождения крупной головки. Резко протянув руку назад, она вслепую выдернула из надорванного крафт-пакета пачку стерильных марлевых салфеток. Прижав плотную ткань прямо к наружным половым органам Ингрид, Валентина Ивановна уперлась ладонью в родовой канал, создавая непреодолимое препятствие для выпадающих ножек. На пике очередной слабой, вымученной схватки плод попытался продвинуться вниз, но наткнулся на барьер рук акушерки. Это была тяжелая, изнуряющая работа. Валентина Ивановна удерживала это колоссальное давление, миллиметр за миллиметром уступая напору матки, но не разжимая пальцев. Под её ладонью, сжатые марлей, ножки младенца принудительно сгибались в коленях и тазобедренных суставах, прижимаясь к его собственному животу. Ребенок медленно, под давлением матки, усаживался на корточки прямо в жестком костном кольце. Окоченевшие пальцы акушерки сводило судорогой от дикого напряжения, но она держала этот заслон, чувствуя, как под марлей продвигаются вперед скрещенные ножки и плотные ягодицы плода. Наконец, продвижение замедлилось — плод плотно зафиксировался в малом тазу в виде единого, расширяющего пути конуса. Пуповина внутри на мгновение освободилась от глухого зажима, и пульс на ней, прощупываемый сквозь марлю, отозвался более ровным, уверенным ритмом. Валентина Ивановна на секунду ослабила давление, чувствуя, как по её собственной спине ползет холодный пот. Самое сложное было впереди — из-за аномально толстого, неподвижного таза нордки головка ребенка просто не пройдет через промежность. Придется резать. Она резко развернулась к застывшему у дверей Торвальду. В её глазах горел тот самый ледяной, хирургический блеск, перед которым отступал любой страх. — Значит так, бородатый, — жестко, чеканя каждое слово, скомандовала она. — Живо неси сюда котел с кипятком. Самый большой, какой найдешь. И найди мне чистую ткань. Много ткани! Если нет белой — тащи любую, но чистую! И держи свою знахарку, чтобы под руками не мешалась! Живо, кому сказала! У нас от силы десять минут, чтобы спасти твою жену, и ребенка! Торвальд вылетел из комнаты, грохоча тяжелыми коваными сапогами, и через секунду из кухонного прируба донесся яростный грохот переворачиваемой посуды — норд ломал все на своем пути в поисках котла и чистой ткани. В приземистой комнате повисла звенящая, тикающая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, поверхностным дыханием Ингрид. Валентина Ивановна повернулась к столу. Пальцы, еще пахнущие крепким нордским мёдом, двигались безошибочно. С характерным сухим шелестом она полностью развернула надорванный крафт-пакет, обнажая инструменты. Металл был ледяным, но в тусклом, пляшущем свете очага хирургическая сталь блеснула так чисто и зловеще, что пожилая знахарка, стоявшая у стены, испуганно охнула и прижала ладони к губам, беззвучно шепча проклятия против «ведьминских ножей». Акушерка проигнорировала старуху. Её взгляд был прикован к изогнутым ножницам Купера. Тяжелые, прочные, с идеально заточенными лезвиями — на Земле они предназначались для разрезания плотных хрящей и тканей, а здесь должны были пробить монолитные тиски нордки. Подхватив ножницы, Валентина Ивановна вернулась к кровати и опустилась на колени прямо в испачканные кровью шкуры. Ингрид глухо застонала, и её огромный, каменный живот снова пошел волной. Началась очередная потуга — слабая, вымученная, но плод, ведомый принудительно подогнутыми ножками, сдвинулся еще на миллиметр, натягивая истонченные ткани промежности до синевы. Кожа побелела, став похожей на пергамент. Из-за аномально толстых, неподвижных тазовых костей нордки ребенок оказался зажат на самом выходе, словно в тисках. Без разреза ткани просто разлетелись бы на куски до самой прямой кишки, гарантируя матери смертельное кровотечение. — Потерпи, милая, сейчас станет легче, — негромко, на одном дыхании произнесла Валентина Ивановна. В полевых условиях Скайрима не было ни лидокаина, ни новокаина, но опытная акушерка знала главный секрет экстренной хирургии: на пике потуги ткани натянуты настолько сильно, что кровь перестает к ним поступать, и на пару секунд наступает естественное онемение. Она уверенно ввела два пальца левой руки в родовой канал, бережно ограждая ягодицы ребенка от случайного пореза. Правой рукой она подвела изогнутые лезвия ножниц к побелевшему, натянутому краю кожи. Металл обжег Ингрид холодом, и она на секунду широко распахнула затуманенные глаза. — Давай, родная, тужься! — жестко скомандовала Валентина Ивановна, ловя момент высочайшего напряжения. Ингрид утробно, хрипло закричала, выгибаясь на постели. В эту же долю секунды пальцы Валентины Ивановны плавно, но с силой сомкнулись на рукояти ножниц. Раздался отчетливый, сочный хруст разрезаемой плотной плоти. Знахарка у стены истошно вскрикнула и зажмурилась, уверенная, что чужачка заживо режет несчастную женщину. Из раны брызнула темная, густая кровь, мгновенно испачкав зеленый медицинский топ Валентины Ивановны, но препятствие было ликвидировано. Напряжение тканей лопнуло. Зажатое костное кольцо словно разомкнулось, освобождая дорогу жизни. В комнату, тяжело дыша, ворвался Торвальд, волоча огромный, исходящий паром котел с кипятком и охапку какого-то выцветшего, но чистого льняного сукна. Он замер на пороге, ошарашенно глядя на окровавленные руки «безумной сиродилки» и на тускло блестящие стальные ножницы в её пальцах. — Воду на стол! Ткань ко мне! — рявкнула Валентина Ивановна, даже не обернувшись на грохот. — Парень, хватай жену за плечи и прижимай к груди! Сейчас рожаем! Торвальд с глухим грохотом опустил дымящийся котел на край неструганого стола и, бросив охапку полотна на кровать, мертвой хваткой вцепился в плечи Ингрид, помогая ей приподняться навстречу новой волне боли. Лицо норда было серым от ужаса, но в глазах появилось тупое, слепое подчинение командам этой странной женщины в зеленом костюме. Началась самая сильная, решающая потуга. Ингрид закричала — дико, утробно, запрокинув голову назад и до белизны в костяшках сжимая просмоленные бревна изголовья кровати. Благодаря сделанному разрезу, жесткие тиски её монолитного таза наконец сдались. — Давай, моя хорошая, еще, толкай! Не выдыхай рано! — кричала Валентина Ивановна, стоя на коленях у изножья ложа. Из родовых путей стремительно выскользнули скрещенные ножки и плотные, посиневшие от долгого стояния в путях ягодицы младенца. Но Валентина Ивановна знала: при тазовом предлежании радоваться еще рано, ведь рождение нижней половины тела — это лишь половина пути. Как только ребенок выходит до пупка, его головка прижимает пуповину к толстым костям таза матери, полностью перекрывая кислород. С этого мгновения у акушерки оставалось не больше трех минут, чтобы завершить роды, иначе ребенок погибнет от удушья на пороге жизни. Она быстро подхватила скользкое, теплое тельце младенца через чистое льняное полотно. На следующей потуге ребенок продвинулся до нижнего угла лопаток, и его крошечные ручки оказались намертво прижаты к головке в узком костном кольце. — Торвальд, держи её! Аня... Ингрид, тужься! — сорвалась на крик Валентина Ивановна, на ходу путая имена земных и местных рожениц, но действуя при этом с ювелирной, холодной точностью. Времени ждать не было. Валентина Ивановна провела сложный ручной прием по освобождению плечевого пояса. Закинув ножки ребенка вверх, к животу матери, она ввела два пальца правой руки в родовой канал, нащупала крошечный локоток и одним плавным, скользящим движением вывела заднюю ручку малыша наружу. Затем она аккуратно повернула тельце ребенка на сто восемьдесят градусов и точно так же освободила вторую ручку. Оставался последний, самый опасный рубеж — крупная, тяжелая нордская головка, которая застряла в неподвижном каменном тазу Ингрид. Пуповина уже не пульсировала. Секунды таяли. Валентина Ивановна применила классический прием Морисо-Левре: она уложила тельце ребенка верхом на свое левое предплечье, ввела указательный палец в ротик малыша, чтобы прижать его подбородок к груди и уменьшить размеры головки, а правой рукой обхватила плечики ребенка. — Вдохнула! И изо всех сил, всю себя отдай! — громоподобно скомандовала акушерка. Ингрид выдала хриплый, надрывный стон, отдавая последние крохи жизненных сил. Валентина Ивановна, чувствуя колоссальное сопротивление толстых костей нордки, потянула ребенка на себя и строго вверх, плавно выгибая его тело по дуге. Еще мгновение мучительного, звенящего напряжения — и упругое кольцо с влажным, скользящим звуком окончательно выпустило младенца наружу. Напряжение в душной комнате лопнуло, словно натянутая до предела тетива лука. Ребенок был полностью в руках Валентины Ивановны. Крупный, крепко сбитый мальчик с синюшным оттенком кожи лежал неподвижно, не издавая ни звука. Две секунды абсолютной, мертвой тишины показались Торвальду и знахарке вечностью. Акушерка, не теряя ни мгновения, быстрым движением пальцев очистила ротик малыша от вязкой слизи и с силой растерла его спинку жестким льном, заставляя кровь циркулировать. И вдруг эту гробовую тишину хутора вдребезги разнес густой, хриплый, но невероятно сильный и требовательный детский крик. Малыш судорожно вдохнул морозный воздух, расправляя легкие, и его кожа на глазах начала розоветь. — Задышал... Великая Кин, он дышит! — истошно вскрикнула знахарка у стены, падая на колени и закрывая лицо руками от благовейного ужаса перед этим чудом. Валентина Ивановна, тяжело дыша, быстрым движением выложила кричащего норденка Ингрид на грудь. Ощутив это внезапное, горячее тепло, измученная мать наконец приоткрыла глаза, и по её бледным, покрытым испариной щекам покатились первые, очищающие слезы. Рядом, прямо на колени у окровавленной постели, бессильно рухнул Торвальд. Его огромные, мозолистые руки, привыкшие держать тяжелый топор, крупно дрожали. Он уткнулся лицом в край деревянного ложа, и его широкие плечи судорожно вздрагивали от глухих, беззвучных рыданий абсолютного, ошеломляющего облегчения. Валентина Ивановна устало перевела дух, вытирая капли пота со лба тыльной стороной предплечья. Руки в зеленом костюме были по локоть в крови, лицо горело от жара очага, но в сердце звенела привычная рабочая победа. Она посмотрела на плачущего гиганта-норда и едва заметно улыбнулась. — Ну что, папаша? — тихо, с неизбывной теплотой произнесла она, возвращаясь к своему будничному тону. — Богатырь. А вы хоронили. Жить будете. Ребенок, завернутый в кусок чистого льна, тихо сопел на груди у засыпающей Ингрид, но Валентина Ивановна знала: расслабляться смертельно рано. Борьба за жизнь матери была завершена лишь наполовину. Пуповина была перевязана, но из родовых путей продолжала непрерывно сочиться темная, пугающе жидкая кровь — матка Ингрид, истощенная двумя сутками бесплодных мучений, окончательно потеряла тонус и не могла сократиться самостоятельно. — Торвальд, отставить слезы, — жестко, не оборачиваясь, скомандовала Валентина Ивановна. — Рано радоваться. Твоя сестра всё еще исходит кровью. Лей мне алкоголь на ладони, живо! Заметив, что акушерка снова тянется к окровавленной постели, знахарка у стены вдруг окончательно обезумела от страха. Наблюдая за диковинными, непонятными манипуляциями чужачки в ядовито-зеленых тряпках, старуха истошно, сорванным ревом закричала на весь дом, брызжа слюной: — Ведьма! Торвальд, она ведьма, заклинаю тебя Шором! Гляди, что она творит! Она заговорила дитя черной магией, она продала их души Даэдра! Не смей подпускать её к Ингрид, она оскверняет её плоть своими бесовскими ножами! Проклятие падет на твой род, Торвальд! Сиродильская тварь пришла забрать её дух в Обливион! С диким воплем старуха бросилась вперед, растопырив сморщенные, испачканные сухими травами пальцы, и попыталась мертвой хваткой вцепиться в плечо Валентины Ивановны, чтобы оттащить её от кровати. Но дотянуться до акушерки она не успела. Торвальд, чьи глаза были дикими от нахлынувшего ужаса, в последнюю долю секунды принял решение. Выпустив поводья своего страха, он рванулся вперед, выставив вперед свою огромную, как лопата, ладонь. Жестким, сокрушительным толчком в грудь он буквально отшвырнул знахарку обратно к стене. Старуха с глухим стуком приложилась спиной о почерневшие бревна и кубарем покатилась по грязным шкурам на полу. — Заткнись, старая! — громоподобно, так что задрожали миски на столе, рявкнул норд, тяжело дыша и заслоняя Валентину Ивановну своей широкой спиной. — Ты двое суток выла над моей сестрой, поливая её водой и засыпая сухой трухой, пока она подыхала! А эта баба за минуту заставила парня задышать! Назад, мачеха, или я забуду про твои седины и раскрою тебе череп топором! Повернувшись к Валентине Ивановне, он судорожно схватил кувшин с крепкой настойкой. Его руки крупно дрожали, но в глазах доверие. — Делай... делай, что должна, Валентина. Спаси её. Акушерка лишь коротко кивнула, даже не удостоив ворчащую на полу старуху взглядом. Ей нужно было срочно отделить плаценту и заставить матку сократиться. На ходу омыв руки жгучим алкоголем, она вернулась к роженице. Положив ладонь левой руки на низ живота Ингрид, Валентина Ивановна начала глубоко массировать матку через переднюю брюшную стенку, осторожно потягивая за остаток пуповины. С характерным влажным, шлепающим звуком послед целиком выскользнул на подставленное полотно. Осмотрев плаценту и убедившись, что все дольки целы, она поняла, что кровотечение всё еще опасно. — Держи её за плечи и свети лампой! — скомандовала она Торвальду и без колебаний пошла на крайние меры. Сложив правую ладонь в плотный кулак, Валентина Ивановна решительно ввела её глубоко в родовой канал, проходя сквозь массивные кровяные сгустки прямо в полость матки, а левую руку с силой прижала снаружи к животу роженицы. В ту самую секунду, когда её пальцы коснулись изнутри дряблых тканей, Валентина Ивановна, до предела сосредоточенная на тактильных ощущениях, заметила нечто странное. Глубоко под кожей её собственной руки, прямо сквозь окровавленные пальцы, едва уловимо пробилось тусклое, приглушенное золотисто-зеленоватое свечение. Оно было настолько слабым и блеклым, что ни Торвальд, удерживающий лампу, ни знахарка у стены ничего не заметили. Его уловила только сама акушерка, чей взгляд в этот миг ловил малейшие изменения в полумраке комнаты. Мягкий, едва осязаемый блик пульсировал где-то на грани зрения. Сердце Валентины Ивановны на долю секунды испуганно сжалось, но профессиональный мозг, работающий в режиме жесточайшего контроля, мгновенно отсек эту аномалию, списав её на игру теней от пламени очага или на лихорадочную усталость глаз. Некогда. Плевать на галлюцинации и фокусы, у нее на кулаке женщина погибала. Оказавшись в этих тисках, расслабленный орган наконец отреагировал на жесткое физическое раздражение. Валентина Ивановна ритмично, с силой массировала стенки матки изнутри, буквально выжимая из неё остатки крови, пока орган под её пальцами не начал стремительно твердеть, на глазах превращаясь в плотный, сократившийся комок. Поток крови моментально иссяк, сменившись редкими, неопасными каплями. Валентина Ивановна медленно извлекла руку, тяжело выдохнула и повернулась к столу, где лежал её крафт-пакет, стараясь не думать о том, почему её пальцы до сих пор покалывало странным, вибрирующим теплом. Настало время для финального штриха. Подхватив тяжелый иглодержатель Гегара, она уверенным жестом вскрыла герметичный земной блистер, доставая тончайшую, изогнутую полумесяцем иглу с черной шелковой нитью. Знахарка, прижавшись к углу у очага, завороженно и с суеверным ужасом наблюдала за металлическим блеском. Она больше не смела бросаться вперед, но продолжала испуганно, захлебываясь от злобы, шептать из темноты: — Она шьет её... О Боги, она зашивает живое тело, словно старый порванный сапог... Проклятая колдунья... Кровь остановилась её черной волей... — Торвальд, поднеси лучину ближе и свети мне в одну точку, — сухо перебила её Валентина Ивановна, совершенно не обращая внимания на этот змеиный шепот. — Мне нужен свет. Норд послушно шагнул вперед, удерживая над постелью горящую масляную лампу. Акушерка действовала с ювелирной точностью. Аккуратно промокнув края раны чистым льном, она начала накладывать ровные, узловатые швы один за другим. Плотные, жесткие ткани нордки с трудом, но поддавались острой углеродистой стали. Валентина Ивановна шила уверенно, идеально сопоставляя края рассеченной кожи и мышц. При каждом движении иглодержателя Торвальд лишь завороженно сглатывал слюну — он бывал во многих переделках, видел глубокие рубцы от топоров и мечей, которые затягивались у воинов кривыми шрамами, но он никогда не видел, чтобы человеческое тело чинили так аккуратно, стежок за стежком, словно дорогой имперский шелк. Через десять минут на месте страшного разреза красовался ровный хирургический шов. Валентина Ивановна перерезала остаток нити ножницами Купера, с характерным щелчком отложила инструменты на стол и устало опустилась на деревянную скамью у очага. Её зеленый топ был насквозь пропитан кровью, ортопедические туфли хлюпали от растаявшего снега, а пальцы сводило судорогой от дикого перенапряжения. Но Ингрид дышала ровно, её матка была плотной, а новорожденный норденок мирно спал на её груди. Первая смена в Скайриме была официально сдана.