Золотые руки Скайрима

Белый коридор роддома, насквозь пропитанный удушливым запахом хлорки и глухой безысходностью, уже несколько часов содрогался от надрывных криков роженицы. Её муж в бессильной злобе и панике метался по этому замкнутому пространству, не находя себе места. Если поначалу из-за дверей предродовой палаты доносились громкие, полные протеста стоны, то теперь они окончательно превратились в глухой, хриплый и выматывающий вой зверя. Мужчину крупно трясло от полыхавшей внутри беспомощности и дикого, первобытного страха. Не выдержав терзавшую его борю эмоций, он резко бросился к акушерскому посту и тяжело навалился на стойку всем телом. — Вы что, оглохли?! — его голос сорвался на сиплый, яростный крик, после чего он мертвой хваткой схватил пластиковую подставку с бланками и с силой швырнул её в стену, заставив пластик с грохотом разлететься на мелкие куски. — Она там умирает! Сделайте же что-нибудь! Кесарево делайте, режьте её, колите наркотики — делайте хоть что-то, живо! Молоденькая медсестра вздрогнула и, мгновенно побледнев от ужаса, инстинктивно вжалась в спинку стула, испуганно закрываясь руками. — Мужчина, прекратите! Не ломайте мебель! — пискнула она, пока её губы мелко и испуганно дрожали от подступающих слез. — Идет естественное раскрытие, доктор обо всем знает… — Да плевать мне на твоего доктора! — муж перегнулся через стойку, яростно хватая девушку за грудки медицинского халата и рывком притягивая её к себе. Его налитые кровью глаза бешено блуждали, а по бледной, искусанной щеке ползла судорожная жилка. — Вы — твари равнодушные, вы же её там заживо хороните! Если она не выйдет оттуда живой, я тебя задушу первой, поняла?! Я весь этот гадюшник по кирпичам разнесу! Врача сюда! Где этот урод?! — Руки убрал. Быстро. Голос, неожиданно раздавшийся из глубины коридора, вовсе не был громким, но в нем прозвучала такая ледяная, вековая сила, что агрессор послушно замер на месте. Его судорожно сжатые пальцы будто сами собой разжались, разом выпустив измятую ткань халата перепуганной медсестры. Тяжело и со свистом дыша, мужчина медленно повернулся, готовый в эту же секунду броситься на нового врага. В этот момент из дверей смотровой вышла женщина лет тридцати, одетая в безупречно чистый медицинский костюм. Её волосы были собраны в тугой аккуратный пучок, а пронзительный, всевидящий взгляд мгновенно приковывал к себе внимание — это была старшая акушерка Валентина Ивановна, которая одним лишь своим присутствием заполнила всё бушующее пространство коридора. — Вы находитесь в отделении повышенной стерильности, — спокойно, но пугающе жестко отчеканила она, глядя мужчине прямо в глаза и заставляя его отступить, — и ваш крик сейчас не поможет ни роженице, ни персоналу. Он только пугает вашу жену, поэтому ответьте: вы хотите ей помочь или пришли сюда удовлетворить собственный эгоизм? Сделав уверенный шаг вперед, Валентина Ивановна не стала повышать голос или звать на помощь охрану — она просто встала прямо напротив него, невысокая, но крепкая и несокрушимая, словно скала. И в то же мгновение, прежде чем муж успел хоть что-то осознать, её ладонь с размаху, хлестко и наотмашь опустилась на его румяную, испачканную потом щеку. Звонкий звук пощечины эхом разнесся по кафельному коридору, заставив мужчину ошарашенно замереть с застывшим в воздухе тяжелым замахом. — Пришел в себя? — ледяным, почти гипнотическим шепотом спросила Валентина Ивановна, заглядывая ему прямо в душу и не позволяя отвести взгляд. — А теперь слушай меня сюда, несчастье. Твоя жена сейчас борется за двоих, и в этот момент ей нужен настоящий мужчина, стена и надежная опора. Вместо этого в коридоре бьется в истерике баба в штанах, мешая нам спасать его же семью. Ты действительно хочешь, чтобы она слышала твой беспомощный скулеж за дверью? Он тяжело сглотнул, чувствуя, как вся его мимолетная ярость мгновенно испарилась, оставив после себя лишь звенящую, серую пустоту и удушающий, дикий стыд, от которого побитое лицо тут же обожгло пунцовым румянцем. — Она... она умирает там... — из его глаз вопреки воле брызнули запоздалые, горькие слезы, а голос в секунду стал тонким и совершенно беспомощным. — Пожалуйста... Сделайте хоть что-нибудь. — Марш к умывальнику: смыть сопли, надеть халат, маску и за мной в палату, — безапелляционно отрезала Валентина Ивановна, уже на ходу и с характерным треском натягивая на руки новые стерильные перчатки. — Будешь работать вместе со мной, потому что сама она сейчас точно не справится. Воздух в палате казался густым, тяжелым и липким, насквозь пропитанным запахом соленого пота, железистой крови и тем запредельным человеческим страданием, которое обычно оставляет после себя лишь глухую немоту. Роженица лежала на высоком родильном кресле, окончательно потеряв счет времени: её лицо, бледное до синевы, напоминало посмертную маску, искусанные губы припухли, а мокрые от пота волосы безжизненными прядями облепили лоб и щеки. Схватки затухали, крупный плод застрял в родовых путях, и надрывный, прерывистый писк монитора КТГ , фиксирующий падение пульса малыша, звучал в этой звенящей тишине как безжалостный метроном, отсчитывающий последние секунды чужой жизни. Валентина Ивановна подошла к креслу, и её голос, еще минуту назад резавший коридор ледяным металлом, вдруг изменился до неузнаваемости, став мягким, глубоким и обволакивающим, словно у родной матери. — Так, Анечка, девочка моя, открой глаза и посмотри на меня, — тихо, но удивительно твердо попросила она, коснувшись её ледяного плеча. — Я знаю, что ты смертельно устала и сил больше нет, но сейчас у нас просто не осталось путей для отступления: малышу там очень плохо, он задыхается, и только мы с тобой можем вытащить его из этой темноты. Дверь палаты бесшумно отворилась, и внутрь буквально скользнул муж, без сил упавший на колени у самого изголовья кресла. В его глазах больше не было злости — только бездонный, тихий ужас, когда он бережно, словно хрусталь, обхватил её дрожащую ладонь и принялся судорожно покрывать поцелуями мокрые пальцы, бессвязно шепча самые нежные, потаенные слова. — Парень, не раскисать, сейчас не время для слез, — не оборачиваясь, скомандовала акушерка, пальцами оценивая критическое положение застрявшей в малом тазу головки. — Хватай её за шею и на каждой волне пригибай к груди, помогай телом. Аня, вдохнули глубоко-глубоко, потянули колени на себя... и плавно, всей душой толкаем его наружу. Давай, моя хорошая. Женщина выгнулась дугой, выдав страшный, утробный хрип, который в следующее мгновение бессильно оборвался — измученные мышцы отказались работать как нужно, и схватка снова ушла в пустоту, не сдвинув ребенка ни на миллиметр. Дежурный врач-гинеколог, только устроившийся работать после учебы, бледный не меньше самой роженицы, судорожно вытер рукавом выступивший на лбу холодный пот и растерянно посмотрел на более опытную коллегу. — Валентина Ивановна, здесь клинически узкий таз, пульс плода критически падает, уже ниже восьмидесяти ударов, — его голос предательски дрогнул. — Мы теряем ребенка. Надо экстренно разворачивать операционную, на вакуум или кесарево, иначе не успеем. — Какая операционная, доктор, головка уже на тазовом дне, мы потеряем его в лифте! — отрезала Валентина Ивановна, и в эту секунду вся колоссальная тяжесть её практики мертвым грузом легла на её плечи. Она осталась один на один со смертельным риском. Спорить с доктором неприемлемо в медицине, но испуганный, бывший практикант сам не знал что делать, явно надеясь на ее опыт. — Аня! Посмотри на меня в последний раз! Если ты сейчас сдашься и отпустишь его — ты никогда не услышишь его крика. Собери всю свою материнскую ярость, всю любовь, что у тебя есть, и вытолкни его! А вы — держите её мертвой хваткой! Не дожидаясь ответа, Валентина Ивановна решительно пошла на сознательный, смертельно опасный риск. Её руки, облаченные в стерильный латекс, двигались с абсолютной, почти гипнотической точностью: ручными приемами, она начала медленно разворачивать головку ребенка в суженном пространстве костного кольца, выигрывая у наступающей смерти ничтожные, драгоценные миллиметры и работая на самой грани разрыва истонченных тканей. — Схватка! — выдохнула акушерка, приковывая к себе взгляд роженицы. — Пошла, родная! Аня, собрав глубоко внутри последние, уже нечеловеческие крохи жизненных сил, рванулась всем телом вперед на этой финальной, сокрушительной волне. Муж из последних сил удерживал её обмякшие плечи, прижимая к себе и беззвучно, исступленно молясь всем известным богам сразу. Валентина Ивановна, чьи руки двигались с непостижимой, вековой уверенностью, буквально приняла этот главный удар на себя, бережно и точно выводя застрявший плечевой пояс ребенка. Еще одна мучительная, бесконечная секунда предельного физического напряжения — и невидимая струна, до отказа натянутая в душном пространстве палаты, наконец с тихим звоном лопнула. Младенец мягко выскользнул в подставленные ладони акушерки. И тут воцарилась тишина. Две секунды абсолютного, мертвого безмолвия показались присутствующим вечностью, в течение которой Валентина Ивановна стремительным, отточенным до автоматизма движением отдала малыша неонатологу и внимательно наблюдала за его действиями. Доктор очистил крошечный ротик малыша от скопившейся слизи. Наконец стерильные стены огласил густой, хриплый, но такой отчаянно победный, долгожданный крик новорожденного человека. — Синий малый, асфиксия легкой степени, но задышал сам, умница какой, — глухо выдохнул врач, а Валентина Ивановна быстрым, бережным движением выложила влажное, теплое тельце Ане на грудь. — Время рождения час пятнадцать ночи, доктор, не стойте, записывайте. Аня тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку, совершенно не в силах даже приподнять руку, чтобы коснуться своего первенца. Рядом с ней, прямо на край родильного кресла, бессильно опустил голову её муж. Его плечи судорожно и часто вздрагивали от беззвучных, ломающих тело рыданий — это были слезы абсолютного, звенящего облегчения, когда весь пережитый за ночь кошмар разом отступил. Валентина Ивановна тяжело перевела дух, устало смахивая капли пота со лба тыльной стороной предплечья, и с мягкой, понимающей улыбкой посмотрела на плачущего отца. — Ну что, папаша? — тихо, с неизбывной теплотой в голосе произнесла она, глядя на него поверх медицинской маски. — Четыре восемьсот. Настоящий богатырь. А ты в коридоре кричал, дуралей... Жить будете. *** Мужчина, низко понурив голову и судорожно, до белизны втирая в кожу рук антисептик, торопливо скрылся за тяжелой дверью палаты, и на акушерском посту наконец-то воцарилась относительная тишина. Молодая медсестра, на которую только что обрушилась вся ярость испуганного отца, тяжело, со свистом выдохнула и бессильно опустилась на стул, крепко прижимая ладонь к груди, под которой всё еще бешено и неровно колотилось напуганное сердце. — Ну и дикарь… Я со страху думала, что он всю стойку сейчас разнесет, — едва слышным, прерывистым шёпотом пожаловалась она коллеге постарше, которая со спокойным и привычным видом продолжала заполнять толстый бумажный журнал. — Если бы не Валентина Ивановна, я бы точно на тревожную кнопку нажала и охрану вызвала, а она ведь его буквально одним только взглядом к полу пригвоздила. Вторая медсестра, опытная акушерка с многолетним стажем, мягко улыбнулась и сочувственно покачала головой, на секунду отвлекшись от монотонных записей. — Это ты, Катька, еще легко отделалась, наша Валентина Ивановна за свою жизнь и не таких зубров на место ставила, — тихо отозвалась она, возвращаясь к журналу. — Профессионал от Бога, тут спорить нечего. У неё ведь какое-то шестое чувство на людей развито: она с ходу видит, кто перед ней — обыкновенный обнаглевший хам или вот такой несчастный парень, у которого от дикого страха за жену и ребенка крышу напрочь срывает. Она ведь строгая и жесткая бывает только тогда, когда это жизненно необходимо, потому что в нашем отделении по-другому просто нельзя — секунда глупого промедления, и всё, поминай как звали. — Да уж, голос у неё в такие минуты становится — прямо до мурашек пробирает, — Катя осторожно поправила сползшую медицинскую маску, вспоминая ледяной тон старшей. — Зато я слышала, как она в палату зашла и сразу так ласково: «золотая моя, милая»... Словно родная мать над ней склонилась. — Так в этом и есть вся её суть, — старшая коллега окончательно отложила ручку в сторону и задумчиво посмотрела на закрытую дверь, за которой сейчас шла невидимая борьба за жизнь. — Добрее и жалостливее человека во всей нашей больнице точно не сыщешь, хоть она и держит всех в ежовых рукавицах. Помню, в прошлом месяце привезли к нам девчонку совсем молоденькую, испуганную, из отказниц. Так Валентина Ивановна от неё две смены подряд не отходила: где надо — прикрикнет, если та тужиться ленится, а где надо — и приласкает, и слезы со щек оботрет. А как смену сдала, так сразу поехала в магазин и на собственные деньги накупила детских вещей одинокому малышу. Она ведь к каждой роженице, как к родной дочке относится. В этот самый момент из-за глухой двери палаты донесся первый — еще робкий, слабый, но такой невероятно долгожданный и чистый крик новорожденного ребенка. Катя невольно улыбнулась, чувствуя, как отпускает сковавший её страх, и мимолетно посмотрела на настенные часы. — Ну вот, опять... Десяти минут ведь не прошло, как она вошла. — Я же тебе говорю — руки у неё золотые, — тихо и с гордостью отозвалась опытная акушерка, закрывая журнал. — Иди давай, готовь документы на малыша, с нашей Валентиной Ивановной в родильном отделении по-другому просто не бывает. *** Валентина Ивановна устало потерла переносицу, чувствуя, как наваливается привычная, свинцовая тяжесть во всем теле. Позади были изнурительные, по-настоящему тяжелые роды, однако расслабляться не приходилось — впереди её ждала плановая операция. Привычным, доведенным до автоматизма движением она сняла использованные латексные перчатки, тщательно вымыла руки и направилась к стерилизационному шкафу. Взяв увесистый, плотно запечатанный коричневый крафт-пакет с подготовленными хирургическими инструментами, она неторопливо пошла по коридору в сторону оперблока, где сейчас царила идеальная, почти осязаемая тишина, насквозь пропитанная запахом антисептика и резким ароматом работающих кварцевых ламп. На самом пороге операционной её нога вдруг неловко зацепилась за металлический стык дверной коробки, и в следующее мгновение Валентина Ивановна стремительно потеряла равновесие. Сердце испуганно и болезненно екнуло. Время вокруг нее словно замедлило свой ход, превращая секунды в бесконечность: плотный крафт-пакет плавно выскользнул из рук, а глянцевый пол из белой кафельной плитки стал неумолимо и быстро приближаться к самому лицу. Инстинктивно выставив руки вперед и ожидая неминуемого, жесткого удара, она крепко зажмурилась. Но сокрушительного столкновения с холодным кафелем так и не последовало. Вместо оглушительного грохота падения и острой боли уши внезапно обдало странной, мертвой и какой-то неестественной тишиной, а лицо и обнаженные ладони в ту же секунду обожгло нестерпимым, колющим холодом. Яркий белый свет больничных ламп бесследно исчез, сменившись глухим, тревожным полумраком. Валентина Ивановна резко распахнула глаза и судорожно, со свистом вдохнула. Легкие тут же до предела обжег морозный, кристально чистый воздух, густо пахнущий дикой хвоей и горьковатым дымом — этот запах не имел абсолютно ничего общего со стерильной атмосферой родного отделения. Она лежала вовсе не на гладкой плитке операционной, а на боку, глубоко провалившись в пушистый, рассыпчатый и обжигающий снег. Вокруг нее до самого потемневшего неба высились исполинские, заснеженные вековые сосны, тяжело качающие своими мохнатыми кронами под резкими порывами ледяного ветра. Метель бешено кружила в наступающих сумерках, на глазах заметая редкие следы. Валентина Ивановна в немом ужасе оглядела себя: на ней по-прежнему был надет легкий медицинский костюм и тонкие больничные сабо, которые моментально, до краев забились колючим снегом, отчего ноги и руки окоченели за считаные секунды. Чуть в стороне от нее, странно поблескивая чистой коричневой бумагой вопреки бушующей буре, лежал абсолютно сухой и невредимый крафт-пакет с инструментами. А откуда-то из глубины заснеженного леса, сквозь яростный вой ветра и треск морозных ветвей, до ее слуха донесся отчетливый, полный первобытного отчаяния звук... то ли это был волчий вой, то ли истошный, захлебывающийся человеческий крик. Она с трудом подползла к пакету, бережно приподняла его над сугробом и аккуратно надорвала плотную коричневую бумагу. Косые полоски индикаторов стерильности на шве пакета уже успели окраситься в глубокий темно-коричневый цвет — верный и такой привычный знак того, что внутри всё осталось абсолютно чистым. На заснеженную, мгновенно промокшую ткань её медицинского топа один за другим легли тяжелые, тускло поблескивающие инструменты из высококачественной медицинской стали. Валентина Ивановна быстро пересчитала их привычным, цепким взглядом, мысленно оценивая свое неожиданное и, возможно, самое главное в жизни «богатство». Здесь были два хирургических скальпеля со съемными, острейшими лезвиями и четыре прочных стальных зажима Кохера и Бильрота, способных намертво перекрыть любой кровоточащий сосуд. Рядом легли анатомический и хирургический пинцеты, а также тяжелые ножницы Купера, чьи изогнутые бранши могли без труда разрезать как плотную кожу, так и самую жесткую ткань. На самом дне пакета отыскался иглодержатель Гегара с набором стерильных атравматических игл, в которые уже были впаяны прочные нити шелка и саморассасывающегося кетгута, а завершала этот драгоценный арсенал плотная спрессованная пачка марлевых салфеток и тампонов. Впрочем, едва ли не самым ценным сокровищем в этих диких условиях неожиданно оказался сам крафт-пакет. Его плотная, влагонепроницаемая бумага была удивительно прочной, и Валентина Ивановна сразу поняла, что в ней можно надежно укрыть от сырости перевязочный материал, использовать её в качестве сухой подстилки или, в крайнем случае, записать на ней важную информацию, если под рукой отыщется обыкновенный уголек. Инструменты были холодными как лед, почти обжигающими окоченевшие пальцы, но их привычная, весомая тяжесть мгновенно вернула Валентине Ивановне былую профессиональную уверенность. Она по-прежнему оставалась одна посреди чужого, пугающего и заснеженного леса, но теперь она точно знала: она не безоружна.