Объекты в слепой зоне

Паудер скручивает пару разноцветных проводков в один. Пальцы двигаются не так ловко, как ей хотелось бы: в сарае действительно холодно, едва ли не холоднее, чем на улице, руки стынут. Надо было бы подождать, пока маленькая тепловая пушка согреет хотя бы угол, в котором стоит рабочий стол, заваленный теперь чертежами, схемами, проводами и мелкими деталями. — Уронишь, — говорит Майло. И она отмахивается: — Заткнись. Майло не существует. Он всего лишь голос в её голове. Паудер слышала его с детства. Нечасто, изредка. Никогда его не любила, потому что он редко говорил что-нибудь приятное. А потом она узнала, что он ненастоящий. Майло не существует, есть только болезнь. Так сказал доктор Ллойд, к которому маленькую Паудер отвёл папа Силко. Вандер не считал, что с ней что-то не так. «У Пау-Пау просто богатое воображение», — говорил он. Силко хмурился, кивал, смотрел и слушал, а потом отвёз её в клинику, где доктор Ллойд угощал её леденцами и задавал много вопросов, интересных и скучных, показывал картинки, просил что-то нарисовать самой. «Синдром ослабленных психотических симптомов». Ничего страшного, ничего опасного для жизни и окружающих. Два крошечных кусочка таблетки в день — утром и вечером. Визиты к доктору Ллойду раз в месяц для вежливой беседы. И никаких посторонних голосов в голове. До Той Самой Ночи уже почти три года назад. Паудер тщательно зачищает концы провода кусачками. Все считают, что в ту ночь она спала мирным сном, а о произошедшем узнала от Вай. От Вай, которой не было дома в этот вечер. Которую вызвал телефонным звонком Силко. Которая вернулась, когда скорая уже уехала. Напуганная, растерянная Вай пересказала «проснувшейся» Паудер то, что ей самой рассказал Силко, прежде чем уехать из их общего дома, чтобы в следующий раз вернуться уже нежеланным гостем. Никто не знает, что Паудер в ту ночь проснулась гораздо раньше от слишком громких голосов. Силко и Вандер о чём-то ругались в столовой — ярко освещённой, хорошо просматриваемой с тёмной лестницы. Ругались слишком громко, хотя, казалось, оба старались сдерживаться, слишком зло, непривычно, странно, пугающе. Паудер сидела неподвижно, обхватив руками колени, холодея с каждой минутой, напряжённо слушала — тогда она понимала совсем не всё, но многое из того, что запомнила, поняла позже. Смотрела, не отрываясь, а потом… «Закрой глаза», — сказал Майло. Но она не закрыла, а продолжала смотреть, и то, что было дальше, до сих пор иногда встаёт перед глазами слишком ярко, но она думает, что не смотреть было бы ещё страшнее. Паудер берёт в руку паяльник. Она не рассказала Вай, что видела. Ни тогда, ни потом. И никому не рассказала: сначала была слишком напугана и подавлена, а потом… Никто ей этого не говорил, она как-то сама поняла, что и Силко, и Вандер — оба — не хотели бы, чтобы кто-то узнал, что именно между ними произошло. И что оба они расстроились бы, узнав, что Паудер слышала и видела так много. Она молчала, слушая всё, что Вай со злостью говорила про Силко. Молчала в ответ на вопросы, которые ей мягко, с сочувствием задавала девушка из шерифской службы. Узнав, что папе Силко запретили видеться с ними, она полночи проплакала, сжимая верного плюшевого зайца, но продолжала молчать. Когда папа Вандер вернулся из больницы, она крепко обняла его и не сказала ни слова. Майло тоже молчал первое время. Паудер почти убедила себя, что она и не слышала его в ту ночь, что ей показалось, что она придумала этот голос, эту фразу, что она сказала это сама. А потом он заговорил вновь: «Никому не рассказывай», — и это было обидно, как будто ей требовались его подсказки, чтобы продолжать молчать. Доктор Ллойд, конечно же, заметил, что с ней что-то не так, но Паудер легко убедила его, что просто расстроена из-за развода родителей и что скучает по Силко. Доктор кивал сочувственно и задавал вопросы, на которые она легко давала верные ответы. Да, она продолжает принимать таблетки каждый день. Да, она знает, что не виновата в происходящем. Да, она справляется с учёбой и домашними делами. Нет, она не чувствует ухудшения и не испытывает прежних симптомов. Силко и Вандер наглухо отказались давать показания о произошедшем представителям шерифской службы, и дело так и не дошло до предъявления официальных обвинений, но, конечно, все только и говорили о том, что натворил Силко: соседи, прихожане заунской методистской церкви, завсегдатаи «Последней капли» — Вандера знали и любили слишком многие в этом городе, и никому из них не требовалось решение суда, чтобы вынести собственный вердикт. К счастью, дело об опеке над Паудер рассматривалось в Пилтовере, где заунское общественное мнение вовсе не принималось во внимание. Зато принимались во внимание мнение доктора Ллойда и «история семейного насилия», как это именовалось в сухих судебных протоколах. И Паудер не сомневалась: если кто-то узнает, что ей стало хуже после Той Самой Ночи — в этом тоже обвинят Силко, и их встречи станут ещё более редкими и короткими. Паудер дует на крохотную блестящую каплю расплавленного олова, чтобы та быстрее застыла. «Нация Зауна!» — орал Вандер громким свистящим шёпотом, обвиняюще. — «Ты стоишь за Нацией Зауна!» Так Паудер услышала о них в первый раз. Сидя на тёмной лестнице, испуганно вслушиваясь в каждое слово, не понимая и половины. Позже она прочла о них всё, что смогла найти на местных новостных сайтах и на их собственной странице в сети. Тогда она была слишком мала, чтобы всерьёз интересоваться местными новостями. То, что происходило в Пилтовере, оставалось в Пилтовере, никак не касаясь живущих в Зауне. «Ты понимаешь, чем это грозит? Ты подумал о девочках?..» Паудер засовывает батарею в гнездо, и она встаёт на место с лёгким щелчком. «А ради кого, по-твоему, я этим занимаюсь?» Она никогда не слышала такой холодной ярости в этом голосе. Ни до, ни после. «Ты сам думаешь об их будущем? О будущем Зауна? О его настоящем?» Паудер закрывает крышку и аккуратно закрепляет её крошечными винтами при помощи тонкой крестовой отвёртки. Она не задумывалась до этого о том, хорошо ли живёт Заун. Жизнь вокруг казалась нормальной, обычной, как у всех. Если подумать, они жили гораздо лучше, чем большинство вокруг: дела у Силко с каждым годом шли всё успешнее. Их дом был немного больше соседних и гораздо более ухоженным. У них с Вай были свои комнаты, хорошая обувь, красивая одежда, новенькие телефоны. Их семья была из тех, которые приносят старые вещи на приходскую благотворительную ярмарку, а не забирают с неё. В школе Паудер чаще принимали за пилтоверку, чем за заунитку. Паудер не задумывалась о том, почему нельзя купаться в Пилте, почему нельзя пить воду из-под крана и почему нельзя открывать окна вечерами, когда задувает ветер со стороны промзоны. Она не задумывалась о том, почему в Пилтовере всегда чистенькие улицы с большими ухоженными домами. Улицы, по которым ездят сверкающие новенькие машины без следов ржавчины на крыльях и расхаживают люди в новой красивой одежде с ровными белыми зубами. Почему эти люди выглядят расслабленными и часто улыбаются. Почему Пилтовер ничем не похож на Заун. Паудер неторопливо зачищает непослушную деталь наждачной бумагой. «Насилие — это не метод!..» — шёпот Вандера всё-таки срывается на крик. «Это не твой метод», — соглашается Силко. — «Ведь всё можно решить мирным путём, да?» Голос его полон ядовитого сарказма. «Как в четырнадцатом году? Помнишь четырнадцатый год, Вандер? Ты никогда не хотел рассказать девочкам о том, что?..» Тогда Вандер его ударил. «Закрой глаза», — сказал Майло. Но она продолжала смотреть. Паудер сосредоточенно капает расплавленной эпоксидкой. В две тысячи четырнадцатом году Городской Совет Пилтовера инициировал присвоение Заунской территории статуса депрессивной индустриальной зоны. На практике это значило, что Заун собирались признать безнадёжно загрязнённым и официально снизить экологические стандарты и требования к расположенным в его черте производствам. В сентябре при разгоне крупнейших мирных протестов против инициативы от действий полиции погибло два человека, десятки пострадали. Спустя десять месяцев федеральная экологическая служба одобрила это решение. Всё это Паудер прочла на странице Нации Зауна, размещённой в исландской доменной зоне. Ей самой в четырнадцатом году было всего четыре года — возраст, в котором она познакомилась со своими новыми родителями. Она делает одно неверное движение — и два провода, слишком глубоко зачищенных на концах, соприкасаются там, где не должны были. «Ой», — успевает произнести Майло удивлённо, и мир вокруг исчезает в оглушительно-белом сиянии. А за ним — чернота.