Моя любовь из старшей школы

      Вонён прекрасна.       На самом деле, к такому выводу пришла не я одна и не прямо сейчас, а шла к этому целенаправленно с первого класса начальной школы, когда мама меня привела в класс и сказала, что на ближайшие двенадцать лет я обоснуюсь здесь. Помню, я тогда испугалась, потому что двенадцать лет — это даже больше, чем мне на тот момент было, я запаниковала и заплакала, но учительница успокоила меня и буквально за руку повела в мир знаний, в котором, честно говоря, я преуспела, потому и имя «Ю Джимин» стояло первым в рейтинге школы. Я отличница. Я надежда нашей школы. Мною уже заинтересовался университет Ёнсэ и готов принять к себе, если я блестяще сдам сунын. А я сдам.       Но вернёмся к Вонён.       Она училась в параллельном классе и не вызывала до средней школы ни у кого никаких чувств: обычная девочка, гадкий утёнок, учится неплохо, не скандалит, участвует в разных мероприятиях и дружит с новенькими, которые стесняются предложить общение первыми. Я вечно наблюдала за Вонён из тени, со стороны доски почёта, любовалась её волосами, прямыми и тяжёлыми, а к средней школе поняла, что не просто так наблюдаю за ней.       Я влюбилась в того гадкого утёнка, зная, что скоро он станет прекрасным лебедем. Так, в принципе, и произошло.       Никто не заметил, в какой именно момент Чан Вонён стала красивой. Просто прошли летние каникулы — и пришла уже не девочка, а молодая женщина с присущими им манерами, утончённым вкусом и немного смущённым взглядом, какой бывает, когда девушка ещё не полностью осознаёт своё место в этом мире. Я, кажется, самой первой заметила её взметнувшуюся к лицу тонкую руку, которая держала бальзам, а потом провела им по припухлым губам. Можно было заподозрить филлеры, иные вмешательства, но она была слишком юна для грубых операций, родители бы попросту не разрешили, не подписали документы и не выделили деньги.       Это всё природа.       Примерно с сентября, заметив изменения, за Вонён хвостиком стали ходить девочки помладше, они впитывали её жесты, улыбки, неловкие слова поддержки, а потом её позвали в школьное радио. Её утренние приветствия звучали прекрасно и нежно: «Всем доброе утро, с вами Чан Вонён, ученица средней школы, и для меня честь поздравить вас с этим новым днём! Пусть все препятствия уходят на второй план, а знания даются легко!» Я даже снимала наушники, когда слышала звук начала эфира, поднимала голову и смотрела на колонку, подвешенную к самому потолку. Я представляла, как Вонён, смущаясь, сидела в кресле, прижавшись к микрофону, как она улыбалась, когда говорила пожелания, каждый день разные, а потом как кланялась нашему главному ведущему, который зачитывал, какие праздники в каких уголках мира отмечаются сегодня, какая сегодня погода и кто занял места с первого по десятое в общешкольном рейтинге.       И немудрено, что Вонён знала, как меня зовут, потому что моё имя, Ю Джимин, было всегда на первом месте.       А Чан Вонён дышала мне в затылок вторым местом, потому и знала, кто я такая, — ей собственные родители говорили, что надо бороться за место в рейтинге, быть лучше всех, стараться, и она пыталась, но не могла угнаться за уровнем моих репетиторов, за тем, насколько быстро я сама по себе усваивала материал, отказывая себе в развлечениях, порой даже сне — и при этом могла как-то с переменным успехом функционировать и даже отвечать на уроках правильно. Мама говорила, что это редкая наша «породная» особенность, а потом прибавляла музыку на радио, когда передавали Рианну или Boney M. Она говорила, что это музыка буквально её молодости, под которую она училась в школе, под которую она влюбилась в моего отца, так удачно сбежавшего из нашей жизни, как только мне исполнилось два года. Наверно, потому меня и вдохновляла «Breakin' Dishes», потому что мама говорила, что расстались они со скандалом — я представляла свою любимую мамочку, когда она бросает в стену тарелки, как она дерётся с отцом, а потом выгоняет его под сирены полицейских машин.       Именно мама и сказала мне, что если Чан Вонён меня обгонит по рейтингу, ничего страшного — главное, что я не состою в банде, которая избивает школьников и вымогает деньги, я сама не подвергаюсь буллингу и пользуюсь относительной популярностью. Конечно, учителя делали попытки пристроить ко мне хулиганов мужского пола, которых я в силу своих убеждений и воспитания не воспринимала, чтобы я их перевоспитала. Я считала, что хорошее перевоспитание — это не подсадить к хорошей девочке плохого мальчика, чтобы она, как в дораме, «исправила его» — мы все знаем, что мальчишки не исправляются и в принципе намного глупее девчонок, тем более в начальной и средней школе, когда они ещё совсем дети, — а хорошенькая порка со стороны родителей. Конечно, всё сугубо в воспитательных целях без лишнего насилия, просто чтобы вправить давно не работающий мозг.       К старшей же школе многое изменилось, и потому Вонён заметили практически все, зная, что она никого не проигнорирует и ей всем не очень тяжело помочь. И вот она стала такой девочкой, какой раньше пытались сделать меня: её зажимали плохие мальчики, требовали что-то, сдирали с тёмных гладких волос банты, которые ей нравилось на себя цеплять, словно на ёлку, вызывали слёзы из глаз, стекающие по щекам и капающие на белый воротник и цветастый галстук. Менталитет говорил не вмешиваться, мы все через это проходим, все льём слёзы, думаем, что нам придут на помощь, но никто не приходит — и тогда мы матереем, закаляемся. Но Вонён посмотрела мне прямо в глаза.       Может, я бы и прошла мимо, но не смогла проигнорировать мольбу. Она ничего не обещала за помощь, она лишь просила, была настолько слабой прямо сейчас, что отбрось её к стене — она просто упадёт на пол, свернётся калачиком, сведя колени вместе и положив на них ладони, и продолжит плакать, только намного тише, намного трагичнее, потому что ей некому защитить. И я поняла — я буду её защищать. Я буду защищать бывшего маленького гадкого утёнка, который, будучи лебедем, не совершил ничего плохого, просто пытался от чистого сердца выполнить задание, которое дал учитель.       Как только ученик, имени которого я не знала, занёс над беззащитной девушкой кулак, пользуясь тем, что коридор опустел, я подскочила и остановила его руку. Сил в моём теле было, честно говоря, маловато, потому что любой парень — это гора мышц, силы и решительности, а у меня лишь четверть от всего этого и большую часть занимает последнее качество. И как в такой девушке уживается смелость вместе со страхом, что её изобьют?       И конечно же, досталось мне, я так и осела на колени, хватаясь за голову и ахая от боли. Хулиган тем временем убежал, видимо, завидев ученика из дисциплинарного комитета или же учителя, а Вонён, не обращая внимания на свои белые гольфы, которые явно запачкаются о грязный пол, вскрикнула и стремительно опустилась рядом, хватаясь пальцами за мои плечи. Голова раскалывалась, трещала по швам, я ощутила жгучие слёзы, которые скатились по щекам и упали на пол. И тогда Чан Вонён обняла меня, не зная, что и сделать-то больше — в ней было так много ласки и тепла, что я прильнула к ней, ноздрями втянула аромат её парфюма (клубничного), порошка от школьной формы (гипоаллергенного), а потом ощутила, что отдам за неё, если понадобится, своё сердце.       И чужие тоже принесу, лишь бы она не плакала.       Сидели на койке в медицинском кабинете мы тоже — молодая медсестра, будто бы недавно окончившая колледж, хлопотала над нами, осматривая головы. На Вонён она со смешком фыркнула, посоветовав выпить немного воды и взять у неё со стола шоколадную конфету — бедняжка перенервничала, переволновалась, ей нужна просто срочно доза дофамина. Вонён, конечно, улыбнулась на такую своеобразную заботу и оказанную помощь, но в глазах разлилась беспомощность. Меня же медсестра попросила остаться, потому что увидела начинающую возникать шишку, а потом, услышав о том, что меня тошнит и всё перед глазами расплывается, позвонила моему классному руководителю.       — Госпожа Хван, я думаю, будет хорошо, если мы поставим родителей ученицы Ю в известность и отправим её в больницу. Как вы считаете? — спросила медсестра, записывая что-то в моей карточке. Вонён в это время сидела рядом со мной. У неё была повышенная тревожность в отношении меня, она поглядывала на мою голову, руки, до сих пор почему-то красные, и вздыхала — не демонстративно, а старалась это делать тихо, как мышка, чтобы я не встрепенулась. Она не хотела обращать на себя внимания, я же не хотела, чтобы она знала, что мне нравится то, как она искренне обо мне переживает.       — Родителя, — встряла я, поправив на голове пакет со льдом, обёрнутый в полотенце, — у меня только мама…       Мама сказала, что сама приедет за мной через двадцать минут. Она же и отпросила меня на денёчек, чтобы съездить в больницу, записаться на рентген, а там уже будет действовать согласно инструкциям врача. Всё это время Вонён, никем не замеченная, стояла рядом, сложив руки спереди, и смотрела в пол, полностью понимая, что то, что я еду в больницу — её вина. Мне хотелось поймать её взгляд, улыбнуться, чтобы она поняла, что ничего страшного не происходит, но девушка так и отвернулась от меня, уходя в школу вместе с моим классным руководителем, который пообещал отвести её в кабинет.       — Что же такое случилось? — спросила мама, как маленькую, пристёгивая меня ремнём на переднем сиденье, а потом и самой пристёгиваясь. Её руки, дрожащие, потянулись в ту же секунду к бардачку, где она хранила пачку сигарет, но решила, что это будет лишним в данной ситуации. — Джимин-и, я знаю, что ты у меня хорошая девочка, и потому думаю, что… на тебя напали, да?       — Ты видела девочку, которая выходила вместе с нами на крыльцо? — спросила я, слыша, как заводится двигатель. Мама кивнула и плавно вырулила с парковки у школы. — Её зовут Чан Вонён. И один хулиган поднял на неё руку. Я перехватила его, но получила сама. Он меня ударил кулаком. Мальчика я не знаю, но Вонён, скорее всего, знает. Мы потом с ней пойдём разбираться…       — Я тоже с ним разберусь.       Вонён мне написала вечером, когда я уже приехала из больницы с результатами рентгена и радовалась, что завтра вернусь в школу и продолжу обучение без больничного. Девушка была очень обеспокоена моим состоянием, отправляла сообщения по слову, перемешивала буквы со множеством смайликов, благодарила за помощь и обещала, что не забудет меня никогда.       «Тебе не кажется, что это похоже больше на похоронную речь?» — с долей самоиронии спросила я и упала на кровать. На завтра мне следовало сделать уроки, переписать материал, который мне дала одноклассница, Гаыль, а ещё бы хорошо выспаться, но я была слишком взбудоражена перепиской с Вонён, что забыла обо всём.       «Я волнуюсь за тебя очень сильно-сильно! — к сообщению прилипли смайлики с мишкой, розочкой и зелёным сердечком — что ж, нечто интересное, не банальное красное сердце, которое можно было получить чуть чаще чем всегда от всех. — Я завтра принесу тебе гору вкусняшек, мы посидим вместе на обеде, и я очень хочу с тобой дружить, чтобы мы могли защищать друг друга!»       И это была, на самом деле, прекрасная идея. Потому что по одиночке могут зажать каждую, а если мы вдвоём — нас никто не тронет. Я так и написала Вонён, пожелала ей спокойной ночи и сказала дожить до завтра, потому что именно завтра мы с ней и увидимся. Вскрики слепого обожания, вылившиеся в текст, я прочитала уже утром, когда встала и первым делом проверила мессенджеры. Именно в тот момент я поняла, что хочу дружить с Вонён как с остальными девочками, хочу с ней делиться эмоциями, воспоминаниями, добром и позитивом.       Она ведь, как и я, была одинока. Одинока и очень красива.       Мама отвезла меня в школу рано утром — ей надо было на работу, но она отказалась сажать меня на автобус, чтобы я толкалась с остальными пассажирами. Я против не была, даже обрадовалась, потому что мне нравилась забота о себе, нравилось не стоять в забитом людьми транспорте, нравилось то, как серьёзно мама относилась к моим сборам в школу. Она дала мне с собой перекус, оказавшийся самым вкусным в мире, и не забыла про лекарства, потому что пускай снимок не выявил ничего, она знала, что может в любой момент произойти нечто непредвиденное. Всем бы такую маму — живую, тёплую, заботливую, с которой можно поговорить откровенно, а не прятаться по углам с мыслями, что тебя никто не поймёт. Мы с мамой друг друга понимали с полуслова, стоило ей что-то начать рассказывать — я заканчивала за ней фразы, и мы смеялись, как будто это была наша детская игра. Готовили, стирали и убирали нашу крохотную съёмную обитель мы вместе, я порывалась идти работать, чтобы наравне с ней приносить в дом деньги, а она меня остановила. «Продли себе немного детство, Джимин, — сказала она, погладив меня, тогда четырнадцатилетнюю, по голове, — наработаешься ещё — устанешь».       Около школы, как ни странно, меня встретила Чан Вонён.       Осень уже пробирала холодом, потому она была закована в объятия бежевого, чистого и явно нового пальто, которое они долго выбирали вместе с мамой. Ей явно не терпелось показаться всем, покружиться в нём и оставить на всех незабываемое впечатление. На мне лично оставила, потому и ответила на её мягкие объятия, прикрывая глаза и вдыхая аромат новой вещи — чего-то резинового, немного пластмассового и при этом с отпечатком пальцев сотен людей, которым не понравился цвет, фасон или не подошёл размер — и они повесили вещицу, стоящую каждого своего вона, обратно. От Вонён сегодня снова пахло клубникой, и как только мы разомкнули объятия, что казались самыми мягкими, самыми нужными сейчас, она потянулась к рюкзаку, доставая оттуда небольшую белую коробку с прилепленными к ней лепестками вишни и розовым бантом, который мне хотелось потянуть. В следующую секунду я это и сделала, открывая без слов крышку.       На меня обрушился аромат клубники и шоколада. Далеко не от Вонён, что стояла, переминаясь с ноги на ногу, и молча улыбалась, а из волшебной коробки нашей дружбы. Клубника в шоколаде явно была самодельной, сделанной вчера, и аромат стоял настолько сладкий и дивный, что я еле уговорила себя закрыть коробку и обняла девушку. Обняла Вонён. Обняла мою подругу.       Так и началась дружба, которая на втором году обучения старшей школы переросла в нечто другое.       Как только от Вонён отцепились хулиганы, к ней стали подходить хорошие мальчики. Они заигрывали с ней, делали комплименты, дарили бантики на заколке, угощали клубничным молоком, а я топила всё своей ревностью. Подарков было так много, что Вонён отдавала добрую половину мне, не зная, что я не нуждалась в этих бантиках — они мне не шли, а младшей сестре, которой я могла бы заплетать косички, у меня не имелось. Я их выкидывала — это не подарок моей подруги, это мусор, лишние элементы жизни, которую я не могла назвать ни лёгкой, ни тяжёлой. Иметь у себя подобные вещи-украшения, которые тебя саму не украшают, для девушек не зазорно, но если ты это не носишь — зачем они? Какой вклад они делают в тебя как в личность? Никакого.       — Мне они так надоели, — сказала как-то Вонён, когда мы сидели на кухне в моей квартире и делали уроки. У Вонён можно — но у неё мама вечно вертится вокруг нас, желает знать все наши секреты и чаяния, она готова казаться моложе, но у Вонён есть младший брат, который хочет больше внимания, чем две школьницы со своей дружбой. У меня же дома спокойнее — мама двадцать четыре на семь на работе, а в те редкие моменты, когда она дома, я не зову подругу, потому что хочу провести время с ней. Не у каждого такие отношения с родителями — люди не понимают, что нужны пространство и уважение. — Постоянно говорят, что я красивая, постоянно хотят дружить, хотят поцелуй на удачу, а я не хочу. Понимаешь, Джимин, я ни с кем не целовалась и не хочу этого делать пока что. Ну, с мальчиками, — я ощутила, как сердце замерло в груди, смущение получилось спрятать, но не совсем — щёки всё равно покраснели, а рука с ручкой в ней замерли над тетрадью. — Я уже не знаю, как от них отбиваться…       — Ну, если только начать отношения с кем-нибудь самым красивыми, чтобы он тебя на руках таскал, — сказала, а на душе разлилась тревога и вина, я будто запирала свои чувства к ней на сотни замков, накрывала их брезентом и говорила, что их нет. Нет, их совсем нет.       Разговаривать о своих предпочтениях мы с Вонён начали лишь спустя месяц после того, как смогли назвать друг друга подругами и защитницами. Я сразу сказала, что со мной может быть общаться весьма страшно, потому что, хоть я и не питаю ненависти к роду мужскому, всё равно была против того, чтобы заводить с ними отношения — они мне не нравились. Грубые, глупые, драчливые мальчишки не знали, как с девчонками разговаривать, как им можно понравиться, кроме подношения бесконечных подарков, которые для нас были бесполезны. Тогда у меня Вонён и спросила, нравятся ли мне девочки. Я промолчала, но выводы она сделала — и общаться не перестала, наоборот, кажется, больше ко мне прониклась. Может, ей нравилось думать о том, что у неё есть подруга, которая может внезапно в неё влюбиться.       Когда я говорила ей те самые слова, я была уже в неё влюблена.       Я была влюблена в то, с какой грацией и осанкой она держалась, как разговаривала, как украдкой смотрела на меня, когда я ела, а после еды вытирала рот салфеткой и наносила на губы питающий бальзам. Она лишь как-то раз спросила, какой вкус у моих губ, на что я покраснела и протянула ей тюбик, которым она тоже тронула свои губы. Непрямой поцелуй — и какой невинный, какой сладкий, со вкусом клубники. Может, у меня появилась тяга к клубнике, потому что её вкус и запах напоминали мне подругу. А может, из-за того, что наша дружба началась как раз с клубники.       — Как ты можешь такое говорить!.. — в глазах Вонён появилась боль, которая ударила меня изнутри по щекам и заставила вздрогнуть. Подруга вскочила на ноги, подхватила тетради с рюкзаком и надулась. И мне бы подорваться, остановить её, потому что я действительно не имела права говорить нечто такое, но я не знала о её чувствах.       Что ж, в тот момент я и о своих чувствах забыла, лишь в прихожей настигая Вонён, когда она натягивала тот самый бежевый плащ и собиралась убегать. И она убежала — стремительно, как на физкультуре сдают норматив, не дав мне даже сказать ни слова. Горечь на языке стала моей спутницей, моей колыбельной, и мама, пришедшая под утро с работы, удивилась, увидев на кухне одну полусонную девушку, глотающую обжигающий зелёный чай, а не двух.       — Дорогая, что-то случилось? — спросила она у меня. Маме бы поспать хотя бы пару часов, а она стояла, гладила меня по голове и не понимала, что такими действиями, всей этой нежностью ставит меня в неловкое положение. Я бы заплакала, да не хотелось её грузить после работы, потому пришлось соврать впервые в своей жизни.       — У неё эти дни начались, она сказала, что стесняется, — пробормотала я, краснея от лжи, но постаралась даже не дёрнуться, когда мама меня обняла и пробормотала, что ничего страшного и она понимает.       Вонён не разговаривала со мной всю неделю. Она тиранила меня молчанием, игнорированием, делала мне больно равнодушием, выводила из равновесия спокойствием, пускай я замечала на себе её взгляды, брошенные даже не вскользь — пристальные. Как только я ловила такие взгляды, пыталась улыбнуться в ответ, подойти, Вонён исчезала в толпе безликих учеников. Меня спасала только музыка от постоянного самокопания, пускай я и чувствовала, что ещё чуть-чуть — и сойду с ума.       И мне бы извиниться за свои слова, поговорить с Вонён, но избегала меня всеми способами. Пока я уже не перехватила её рядом с гардеробом, где она забирала свой плащ. Я вцепилась в её вещь изо всех сил, не давая вырваться, а девушка будто и хотела этого — укрыла нас обеих, словно одеялом, и посмотрела на меня так же несмело, как в тот день, когда я защитила её от хулигана. Теперь опасности не было, мы стояли только вдвоём, ведь все ученики уже устремились в хагвоны. А мы, статуи свободы, стояли, словно приклеенные к полу.       — Зачем ты это делаешь? — спросила Чан, и я застыла — не я секундами ранее притянула её к себе и замедлила движение. Она изголодалась по мне. Изголодалась по эмоциям, чувствам, изголодалась по моему практически незримому присутствию рядом, изголодалась по общению. Я тоже. Но меня поглощала любовь, а что внутри Вонён — пока загадка для меня. — Ты меня очень сильно ранила, Ю Джимин…       — Ну, это звучало как план, — сказала я, делая попытку улыбнуться, но не получилось. Кажется, Вонён готова была и в этот раз оттолкнуть меня, в который раз разочаровавшись в себе, мне и своих чувствах, но я ласково обхватила её за запястье. — Это же… это же звучало как шутка, разве нет? Я не понимаю тебя, Вонён… ты для меня как книга из запретной секции в библиотеке из «Гарри Поттера» — до тебя тяжело добраться, а если открыть — твои эмоции невозможно прочесть. Да, я понимаю, шутка, возможно, была неудачной, прошу, прости меня, но я и так ревную тебя к каждому столбу, что даже удержаться не могу…       — Ты — что делаешь?       В тот момент мы с Вонён, кажется, стали настоящими. Она смотрела на меня расширенными прекрасными глазами, в них виднелось лишь непонимание, шок, она, кажется, своим ушам не поверила, услышав о том, что я, оказывается, ревную. Только ей не требовалось объяснение, как — по-дружески или любовно, она давно заметила, что я с ней совершенно другая. Потому тогда и спросила, каковы на вкус мои губы. Потому тогда, когда мы планировали ночёвку и она сорвалась, начала разговор о мальчишках, что были в неё влюблены, чтобы предложить встречаться.       В ответ на её вопрос я смогла лишь поцеловать её — быстро, нежно и при этом пылко, как целуют в дорамах, а потом испуганно отпрыгивают, но Вонён прижала меня к себе, а потом так же быстро поцеловала меня. Мои чувства были у неё как на ладони, её — у меня как на ладони, и я обняла её.       — Я хотела тебе предложить встречаться тогда, — пробормотала она мне в плечо, а потом вздрогнула, — тогда, когда мы поссорились… прости, пожалуйста, я не должна была обижаться на шутку. Просто я приняла всё настолько близко к своему сердцу лишь потому, что люблю тебя. Меня задело, что ты сказала мне начать встречаться с самым красивым мальчиком, потому что, кроме тебя, я никого с собой не вижу.       Так мы и начали встречаться.       Забавная ошибка заставила нас вмиг повзрослеть, потому что наша любовь, наши отношения не были детскими, наоборот, чувствовалось — это раз и навсегда. И сейчас, будучи двадцатипятилетней девушкой, которая давно уехала из материнской квартиры, но возвращалась с визитами и подарками раз за разом, я приходила домой и чувствовала, что меня ждут. Вонён работала удалённо и при этом успевала вести быт, когда я работала на производстве и приезжала домой только под ночь. Она прекрасная хозяйка, я — карьеристка, а вместе мы — любовь для друга из старшей школы, которая переросла во что-то большее, чем кто-либо думал. И ведь не подумаешь, посмотрев на нас, что мы — типичное первое и второе места, при этом те, которые не состязаются в борьбе за внимание, а радуются вместе новым достижениям.       А так и не подумаешь, что начнёшь встречаться как-то с девушкой, которую защитила от хулигана. Но любви не мешает то, что я продолжаю защищать свою маленькую Вонён от всего мира, а она — оберегать меня и заботиться.