Тёмные знамания

Марину провели в комнату для свиданий — небольшое помещение без окон, с мягким диваном, столом и графином воды. На стенах — звукоизоляционные панели, в углу — камера, которую, как ей шепнули перед входом, на время разговора отключат. Свет был приглушённый, желтоватый, от ламп под потолком, и воздух пах чем-то казённым — смесью моющего средства и старой бумаги. В коридоре остался Денис Черных, облокотившийся о стену с видом человека, который ждёт автобус, а не охраняет беседу ведьмы с приёмными родителями. Она сидела, сложив руки на коленях, и пыталась унять дрожь в пальцах. Три недели комы, пробуждение, осознание того, что она — ведьма, способная развоплощать демонов, — всё это казалось почти абстрактным, пока не коснулось тех, кто вырастил её. Теперь предстояло объясниться. С теми, кто взял её из детдома, дал фамилию, крышу, заботу — пусть и сдержанную, как это часто бывает в семьях, где дети появляются не по крови, а по решению. Они вошли почти сразу. Мать — Лариса Петровна, судья районного суда, женщина с усталым, но цепким взглядом, в строгом сером костюме, который сидел на ней как доспех. Её туфли стучали по кафельному полу чётко, размеренно — так она ходила по залу суда. Отец — Виктор Семёнович, инженер на оборонном заводе, крупный мужчина с мозолистыми руками и растерянным выражением лица, словно его выдернули из привычного мира гаек и чертежей и бросили в какую-то фантасмагорию. Он то и дело поправлял воротник рубашки, который, кажется, стал ему тесен. Оба держались напряжённо, но не враждебно. Было видно: их уже подготовили. Но подготовка — это одно, а увидеть дочь после того, как тебе сказали, что она чуть не погибла, лежала в коме и теперь является носителем паранормальных способностей, — совсем другое. Марина поднялась им навстречу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она не знала, с чего начать. Слова, которые она репетировала мысленно, вдруг показались глупыми и неубедительными. Первой заговорила мать. Голос у неё был ровный, судейский, но в уголках губ дрожала неуверенность, а пальцы, сжимавшие ремешок сумки, побелели от напряжения: — Мариша, нам объяснили… в общих чертах. Что произошло в лесу. Что ты… — она запнулась, подбирая слово, и это была первая трещина в её судейской броне, — особенная. И что теперь ты будешь работать в закрытом подразделении. — Да, мам. Это правда. Виктор Семёнович хмыкнул, потирая подбородок. Жест был знакомый, домашний — так он делал, когда решал сложную инженерную задачу. — Честно скажу, дочка, когда к нам пришёл этот майор Черных и показал удостоверение, я думал — розыгрыш. Или вербовка какая-то. А потом он зажёг свечу, и пламя само собой… ну, ты понимаешь. Погасло без сквозняка. И загорелось снова, когда он щёлкнул пальцами. — Отец замолчал, глядя в стол. — Я после его ухода полночи сидел, думал: может, это фокус какой? Ну, знаешь, как по телевизору показывают — ловкость рук? А потом вспомнил твои глаза, когда ты в детстве температурила. Они у тебя светились. Чуть-чуть. Мы думали — отсвет лампы… Лариса Петровна резко повернулась к мужу. — Ты мне этого не рассказывал. — А что было рассказывать? — он развёл руками. — Я сам себе объяснить не мог. Думал — показалось. А теперь вот думаю — не показалось. Марина слушала, и внутри неё всё переворачивалось. Она не помнила, чтобы у неё светились глаза в детстве. Но она помнила другое: тёмные углы, которые казались населёнными тенями, шёпот, который она слышала перед сном, странные сны, в которых она летала над лесами. Тогда она списывала это на детское воображение. Теперь понимала: это говорила кровь. — Я сама долго не верила, — тихо сказала она, глядя то на мать, то на отца. — Но то, что во мне проснулось… это не болезнь. Это дар. Или проклятие, тут как посмотреть. Я могу развоплощать… существ. Демонов. Лариса Петровна побледнела, но выдержала паузу, прежде чем ответить. Она всегда так делала в суде, когда слышала показания, в которые трудно поверить. Пауза. Анализ. Решение. — Демонов, — повторила она сухо. — Ты понимаешь, как это звучит со стороны, Марина? Я судья. Я двадцать лет работаю с фактами, доказательствами, свидетельскими показаниями. А сейчас мне говорят, что моя дочь — ведьма. Что существуют демоны. Что есть секретный отдел ФСБ, который с ними борется. — Она покачала головой. — Я хочу тебе верить. Но пойми: это слишком. Это не укладывается в голове. Марина молчала, не зная, что ответить. Слова здесь были бессильны. — Лара, — вдруг подал голос Виктор Семёнович, и голос этот был непривычно твёрдым. — Я видел, как Черных тушил и зажигал свечу. Я видел его удостоверение. Я видел документы с подписями людей, которых ты знаешь по Верховному суду. Если ты им веришь в зале заседаний, почему ты не можешь поверить сейчас? Лариса Петровна медленно перевела взгляд на мужа, потом на дочь. Что-то в её лице изменилось — словно невидимая стена дала трещину. — Хорошо, — сказала она наконец. — Допустим, я принимаю это как факт. Но тогда я хочу понять: это опасно? Для тебя? Для нас? — Да, мам. Опасно. Для меня — в первую очередь. Мой дар может убить меня, если я не научусь его контролировать. Для вас — нет. Вы ни при чём. Вы просто… родители. Приёмные, но родители. Виктор Семёнович долго молчал, разглядывая свои руки. Большие, в мелких шрамах от металлической стружки, с въевшимся машинным маслом под ногтями. Потом поднял глаза — в них стояла влага, которую он старательно прятал за суровостью. — Мы тебя взяли от деда когда те была младенцем тебя он нашёл в лесу у озера и имнно он прежложил нам взять тебя ведь какой ирод мог ребёнка в лесу оставить . Но знаешь, что меня всегда мучило? Мы ведь пытались найти хоть что-то о твоём прошлом. Ничего. Вообще ничего. Ты попала в детдом младенцем — тебя нашли у дверей, без записки, без документов. Никто не знал, откуда ты, кто твои родители. Даже где ты родилась — неизвестно. Мы с матерью поднимали все связи, я стучался в архивы МВД, в ЗАГСы… Пусто. Как будто тебя стёрли из реальности. Или спрятали так надёжно, что ни одна бумага не уцелела. Марина замерла. Это было новостью. Раньше ей говорили только, что она из детдома, что мать отказалась, отец неизвестен. Но полное отсутствие каких-либо следов… О таком она не слышала. — Почему вы мне не рассказывали? — прошептала она. — А что было рассказывать? — Лариса Петровна сжала переносицу. — Мы не хотели тебя пугать. Думали, вырастешь, разберёшься сама. А теперь, после того что случилось, я понимаю: это было частью чего-то большего. Ты не просто потерялась, Марина. Тебя спрятали. Кто-то сознательно стёр твоё прошлое. И я подозреваю, что это сделали не враги, а… семья. Твоя настоящая семья. — Почему ты так думаешь? — голос Марины дрогнул. Павел Игнатьевич тебя нашёл первым в одной пелёнке. Он может припомнить кое какие детали . Возможно что то что сможет тебе помочь . В комнате повисла тишина. Марина чувствовала, как внутри разгорается странный, пугающий интерес. Её не просто бросили. Её спрятали. Словно ценную вещь, которую нужно уберечь от чужих глаз. И теперь это прошлое, похороненное два десятилетия назад, начинало прорастать сквозь асфальт настоящего. — Где он сейчас? — спросила она. — Живёт под Тверью, в деревне Старые Мхи, — ответила Лариса Петровна. — Мы не общаемся с ним много лет. Он всегда был нелюдимым, странным. Виктор пытался наладить связь, но отец отвечал коротко, сухо, а потом и вовсе перестал брать трубку. Я думаю, он не хотел привлекать внимание. К тебе. Или к себе. И ещё, Марина… — она замялась, — будь осторожна. С ним. И с теми, кто тебя охраняет. Тот майор, Черных, он умён и, кажется, искренен, но он тоже что-то скрывает. Я это чувствую. Марина кивнула. Она и сама это знала. — Я съезжу к деду. Как только смогу. Виктор Семёнович вдруг усмехнулся, но как-то нервно, пытаясь разрядить обстановку. — Знаешь, что самое странное? Мы ведь думали, что ты будешь бухгалтером или учителем. А ты у нас, оказывается, спецагент по нечисти. Мать, может, нам теперь доплату за вредность дадут? Лариса Петровна не оценила шутку, но уголки её губ дрогнули — почти улыбка. Потом она встала, поправила пиджак. — Помни: что бы ты ни узнала о себе, ты наша дочь. Приезжай, когда сможешь. И деда навести. Только будь готова — он может рассказать то, что тебе не понравится. Правда редко бывает уютной. Они обнялись. Неловко, скомканно, но искренне. Виктор Семёнович похлопал дочь по плечу, стараясь не показать, как дрожат его руки. Марина почувствовала запах отца — машинное масло, табак, что-то домашнее. Когда они ушли, она ещё долго сидела в пустой комнате, переваривая услышанное. Её нашли у дверей детдома. Без прошлого. Без имени. Словно ребёнок-призрак. И где-то в тверской глуши сидит старик, который, возможно, знает, чья кровь течёт в её жилах и почему она способна стирать демонов из реальности. В коридоре её встретил Денис. Он отлепился от стены, протянул бумажный стаканчик с ромашковым чаем. — Я слышал, — сказал он без обиняков. — Интересная деталь про младенца без документов. Это многое объясняет. И усложняет. — Что именно? — То, что тебя прятали. Причём профессионально. В нашей практике такое бывает, когда ребёнок — носитель редкого дара, и его хотят уберечь от охотников за такими, как ты. Или, наоборот, когда он опасен, и его изолируют от общества. Что из этого твой случай — узнаем у деда. Я уже дал запрос в архив, пробью его по всем базам. Если он связан с магическим сообществом, мы об этом узнаем. — И что тогда? — Тогда поедем вдвоём. Я — как подстраховка. Если твой дед действительно что-то скрывает, разговор может сложиться не так гладко, как с родителями. А я, как ты знаешь, умею быть убедительным. — Он помолчал. — И знаешь, что ещё? Мне кажется, он ждал тебя. Все эти годы. Ждал, когда придёт время. Марина сделала глоток чая. Он был обжигающим, но она почти не почувствовала — в груди разгорался другой огонь. Огонь предвкушения. И страха. Её прошлое, скрытое туманом, наконец начинало обретать очертания. И какими бы пугающими они ни были, она хотела их увидеть. Света сидела на подоконнике в выделенной ей комнате, поджав под себя ноги, и смотрела в стену. За стеной гудела вентиляция, где-то капала вода, а в коридоре переговаривались охранники — обсуждали вчерашний хоккейный матч, смеялись чему-то. Ей дали телефон — старую «Нокию» без выхода в интернет, только звонки и смс. Список разрешённых контактов состоял из одного номера: Денис Черных. Больше звонить было некому. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз говорила с матерью. Кажется, полгода назад. Короткий разговор по скайпу: мать, ярко накрашенная, на фоне какого-то кафе в Испании, рассказывала, что выходит замуж за местного, и просила «не обижаться, но на билет тебе пока денег нет». Света не обижалась — она давно перестала ждать. Отец… Последний раз она видела его два года назад, когда заезжала в старую квартиру забрать зимние вещи. Он спал на кухне, уронив голову на стол, в луже дешёвого портвейна. Она забрала куртку, оставила на холодильнике пакет с гречкой и ушла, не разбудив. Фактически её семьёй была соседка, тётя Вера. Дверь открылась без стука — Денис, казалось, принципиально не стучал, обозначая свою власть над пространством. Вошёл с двумя кружками чая и папкой под мышкой. Пахло от него всё той же полынью и чем-то ещё — может, ладаном. — Не спится? — спросил он, протягивая кружку. — А ты как думаешь? — Света взяла чай, но пить не стала, просто грела ладони. — Марине вон родителей привезли. Разговор был, слёзы, объятия. А мне даже позвонить некому. Кроме тёти Веры. Но она старая, я не могу её грузить. Денис сел на край кровати, положил папку рядом. Пружины скрипнули под его весом. — Я читал твоё личное дело. Точнее, то, что нарыли наши архивариусы. Мать — Ольга Дмитриевна, уехала в Испанию четыре года назад. Сейчас проживает в Валенсии, замужем за гражданином ЕС. Связь с дочерью не поддерживает. Отец — Андрей Викторович, бывший слесарь, ныне хронический алкоголик. Прописан в той же квартире, где ты росла, но фактически она давно продана за долги, просто новые хозяева его пока не выселяют из жалости. Света усмехнулась горько, чувствуя, как внутри что-то привычно сжимается — старая, знакомая боль. — Спасибо, напомнил. Очень поднимает настроение. Ты за этим пришёл? Чтобы перечислить, какие у меня никчёмные родители? — Нет. — Денис покачал головой. — Я пришёл рассказать о другом человеке. Соседка, Вера Сергеевна Сомова, семьдесят два года. Именно она, а не твои родители, указана в твоей анкете как контактное лицо в университете. Она же оплачивала твои сборы в лагерь в девятом классе. Она же приносила тебе еду, когда ты болела. Я прав? Света отвернулась к стене. Говорить об этом было почему-то стыдно, словно её бедность и одиночество были её виной. — Тётя Вера. Да. Она хорошая. Просто старая одинокая женщина, которой было скучно, вот она и возилась со мной. Что тебе до неё? — Не просто возилась. — Денис открыл папку. — Мы проверили и её. Знаешь, что интересно? Вера Сергеевна в девичестве носила фамилию Захарова. Её отец, Сергей Захаров, в шестидесятых годах работал в геологоразведке. На Кольском полуострове. В той самой экспедиции. В том самом отряде, который вступил в контакт с сущностью. Света резко повернулась. Чай выплеснулся на пальцы, но она не заметила. — Что? — голос её сел. — Тётя Вера?.. При чём тут она? Вы что, копались в её жизни? — Да, копались, — спокойно подтвердил Денис. — Потому что это моя работа — знать всё о людях, с которыми я работаю. Особенно о тех, у кого в крови демоническое наследие. И знаешь, что мы нашли? Захаров, отец Веры Сергеевны, был картографом . Недалеко от их места работы где была и твоя прабабка , проводили эксперимент горизонт , подробности уничтожены но что то про ткань мира , остальное как это бывает , просрано . Но после этого все участники инцидента мертвы . Вроде как демон постарался После экспедиции он вернулся домой, через год родилась Вера. А ещё через двадцать пять лет Вера Сергеевна стала твоей соседкой. Совпадение? Света молчала. Внутри неё боролись противоречивые чувства: гнев на Дениса за вторжение в её прошлое, недоверие к его выводам и липкий, холодный страх перед тем, что это может означать. — Ты хочешь сказать, — медленно проговорила она, — что тётя Вера… что она знала? Что она всё это время знала, кто я? — Нет, — Денис покачал головой. — Она не знала. Она просто дочь одного из участников. Но её отец, Сергей Захаров, после возвращения из экспедиции был… другим. Соседи отмечали, что он стал замкнутым, молчаливым, часто уходил в лес. А его жена — после его смерти сошла с ума. Буквально. Диагноз «шизофрения», умерла в психиатрической лечебнице. Света почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — То есть… моя прабабка была колегой Захарова? А мой прадед возможно вызваный в ходе эксперимента демон . Я тоже типа демоницы но на половину — По мужской линии — да. Именно от него к твоему отцу перешла демоническая кровь. А от него тебе . Не напрямую — через поколение. Третий носитель, ослабленный ген. Но когда ты попала в ситуацию смертельной опасности, ген активировался. И теперь ты — гибрид. Потомок контактёра и демона. В комнате повисла тишина, густая, как кисель. Света смотрела на свои руки — на тонкие белые шрамы, которые уже почти исчезли. Повышенная живучесть. Наследие демона. Наследие, которое пришло к ней через старую женщину, пахнущую ванилью и пекущую блины. — Нет, — сказала она вдруг. — Я не верю. Тётя Вера — обычная старушка. Если бы в ней было что-то… такое, я бы заметила. — А в тебе самой было что-то «такое» до леса? — тихо спросил Денис. — Ты росла обычным ребёнком. Ссадины заживали чуть быстрее, ты реже болела, но это списывали на хороший иммунитет. Ты не знала, кто ты, до того момента, как тварь на поляне не разорвала тебя почти пополам. И ты выжила. А теперь подумай: Вера Сергеевна — дочь Захарова. Если демоническая кровь передалась тебе через поколение, значит . Но вот что с его женой вопрос , возможно тоже что то подцепила . А может что другое . — Тётя Вера ни в чём не виновата! — Света вскочила с подоконника. — Она просто старая женщина, она не имеет к этому отношения! — Я и не говорю, что виновата, — Денис остался сидеть. — Я говорю, что она — ключ. Она — последний живой свидетель, связанный с экспедицией. Она может рассказать то, чего нет ни в каких архивах. Как вёл себя её отец после возвращения. Что он говорил. Может быть, он оставил записи, дневники. Может быть, он рассказал что-то дочери перед смертью. Света опустилась обратно на подоконник. Гнев утихал, уступая место глухой тревоге. Она представила тётю Веру — маленькую, сухонькую, с добрыми морщинистыми руками. Представила, как сядет на её крохотной кухне и спросит о прошлом. И что потом? Что, если эта информация сделает тётю Веру мишенью? Что, если её начнут допрашивать, как допрашивают саму Свету? — Я не хочу втягивать её в это, — сказала она тихо. — Она старенькая. У неё сердце слабое. Если она узнает, что я работаю на ФСБ и охочусь на демонов, её удар хватит. — Она не узнает, — пообещал Денис. — Ты приедешь к ней как внучка. Как Света, которую она знает и любит. Просто расспросишь о прошлом. О деде. Об экспедиции. Она сама расскажет то, что сочтёт нужным. А ты послушаешь. И, может быть, поймёшь о себе то, чего не знаешь сейчас. Он поднялся, забрал пустую кружку. — Я не заставляю тебя, Света. Но подумай: когда ещё у тебя будет шанс узнать правду о своей крови? О том, кто ты и почему выжила там, где погибли двенадцать человек? Твоя сила — не просто регенерация. Я уверен, там есть что-то ещё. Что-то, что может сделать тебя либо оружием, либо угрозой. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше. Для всех. В том числе и для тёти Веры. Он вышел, аккуратно прикрыв дверь. Света осталась одна. Она долго сидела, глядя в стену. Тётя Вера. Последняя ниточка к её прошлому. Последний человек, который любил её просто за то, что она есть. И теперь этот человек оказался связан с демонами, с экспедицией, с кровью, которая текла в её жилах. — Чёртов Черных, — прошептала она в пустоту. — Вечно ты всё усложняешь. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где пульсировала чужая, нечеловеческая кровь, уже зрело решение. Она поедет. Осторожно, не напугав, не втянув старушку в опасный мир. Просто поговорит. Просто послушает. Может быть, тётя Вера вспомнит что-то, что прольёт свет на её природу. А может, и нет. Но попробовать стоило. Света закрыла глаза и впервые за долгое время попыталась представить себе не монстров из леса, а старенькую кухню с геранью на подоконнике, запах ванили и тёплые руки, протягивающие тарелку с блинами. Это было её единственное убежище. И она не позволит никому его разрушить. Даже себе.