Осколки

Бак всегда был сильным. Эдди никогда не утверждал обратного, потому что Бак был силен во всех возможных смыслах. Он каждый раз старался взять больший вес, каждый раз в горящих зданиях выбивал двери мощным рывком, каждый раз поднимал Кристофера и Дэнни, что любили висеть на его бицепсах, с Джи-Юн на плечах так, словно они ничего не весили. Однажды Эдди видел, как Бак держал на себе падающий потолок, чтобы их команда смогла вывести пострадавших. Он терпел физическую боль. Эдди навещал его в больнице, во время восстановления, ходил с ним на физиотерапию — Бак сжимал челюсти, сминал в руках закрытые пластиковые бутылки так, что они лопались, и не позволял себе скулить. Как будто это было соревнованием, которое он проиграет, если издаст хоть малейший звук. Бак терпел боль и пил выписанное обезболивающее только в том случае, если Эдди или Мэдди надавят ему на щеки, чтобы насильно раскрыть его рот, и запихнут ему таблетки прямо в глотку. Эдди иногда навещал сослуживцев с сильными ранениями — он был наслышан о существовании нейропатических болей. Они иногда заставляли Бака подскакивать среди ночи от кошмара и в паническом бреду бормотать, что эта нога — чужая, что она сделана из дерева, что одеяло прожигает кожу до самой кости, что по ней проводят ножом, когда он прикасается пальцем. И тем не менее, Бак из раза в раз отказывался от пластырей с лидокаином так, будто они были признаком слабости. Хотя, конечно же, когда Эдди спросил, считает ли Бак слабаком его самого за прием обезболивающих, тот вспыхнул, как спичка, и принялся щебетать, чтобы Эдди не порол чушь. Позже он узнал, что Бак прошел обучение и адскую неделю "Морских котиков" без особого труда, но не попал туда, потому что отказался обуздать свои эмоции, и все встало на свои места. Эдди каждый раз с содроганием представляет себе Бака в роли безжалостной машины и каждый раз благодарит Бога за то, что этого не случилось. Бак без эмоций, без чувств, без азарта — все равно что бездомный пес, лишенный лапы и хозяина. Вроде бы живет, дышит, функционирует, но совершенно неправильно, на одном лишь желании выживать, а не жить. Эдди слышал, как Бак кричит. В тот раз, когда его нога была раздроблена пожарной машиной, а сам он пытался выбраться из-под нее, Бак драл свои голосовые связки так, будто был способен протолкнуть сквозь них легкие. Он сжимал руки Эдди, готового вытащить его, как только люди поднимут машину, и кричал так истошно, что его дыхание и голос хрипели еще две недели, а сам он не мог говорить громче шепота.  Темно-фиолетовые синяки от пальцев Бака на их с Хэн предплечьях не сходили так долго, что приходилось носить одежду только с длинными рукавами. Стесанные об асфальт ладони Бака, дезориентированного после взрыва, хватались за них с такой силой, словно он боялся, что они оставят его. Боль в его взгляде была ничем по сравнению с животным ужасом, когда кто угодно из их команды отворачивался, чтобы взять что-то из чемодана. Он царапал пальцами асфальт, дышал через раз и захлебывался кровью, которая текла из носа. Словно он действительно верил, что они уйдут. Эдди и все остальные стараются почаще напоминать ему, что они всегда будут рядом, но у любого живого существа, стоит загнать его в угол, наружу лезут самые потаенные страхи. Главным страхом Бака всегда было одиночество, а не смерть. Храбрый и находчивый Бак сильный, как кангал, и преданный, как немецкая овчарка. Если кто-то пострадал, он двинется напролом с упрямством барана и мощью танка, если кому-то грустно или тяжело — растечется сочувствующей лужей под ногами. Бак всегда все делает до конца, потому что не умеет считывать обстановку в разговорах и не понимает, когда нужно остановиться в чем-либо. Как будто границы в его понимании — бесполезная горстка букв и смешной набор звуков, случайно собранных воедино. Эдди довольно часто думает, что Бака словно не научили в детстве, как чувствовать, где проходит эта невидимая, неприкасаемая черта. Ему каждый раз приходится одергивать себя, потому что и правда не научили. Может, именно поэтому он так часто напоминает пса, которым никто не занимался. Дважды в день выводили на прогулку и кормили, потому что обязаны, а в остальное время запирали в душной комнате, чтобы не мешался. Играй сам с собой и не ведай, что нужно знать команды, которые нужны для дисциплины, что существуют собачьи правила, иерархия или что угодно еще, что применимо и к людям. Эдди знает: такие истории о собаках глубоко трогают что-то в душах людей, так сильно, что у многих даже наворачиваются слезы. От жалости и сочувствия к животному и от ненависти — к их хозяевам. Только вот точно такая же история о Баке никого так и не тронула. Прошла мимо, как любой незнакомец на улице, до которого тебе нет никакого дела, о котором ты и не вспомнишь уже через пару секунд. Потому что Бак сильный. Иногда нелепый, иногда импульсивный, но сильный, словно одна лишь улыбка способна заменить солнце, если оно вдруг потухнет. Никто не радуется солнцу, потому что оно всегда есть на небе и всегда появляется утром, освещая твой день. Никто и не посмотрит на солнце, пока не произойдет какое-нибудь затмение, ведь какой в этом смысл, если оно всегда на месте? А Бак ломается. С тем же душераздирающим, внезапным треском, с которым дерево разлетается в щепки, когда его сносит бульдозер. Хэн ломается громко, сам Эдди ломается громко, как будто они — кучка старых гранат, найденных на раскопках. Отсыревшие, впитавшие чужую кровь и тонну воды, закинутые каким-то придурком в костер. Без шипения, без предпосылок. Просто громкий и мощный взрыв, оставляющий всех вокруг с контузией и осколочными ранениями. Бак же, как и Чим, ломается постепенно. Как если бы они лежали под прессом и медленно плющились, как все те вещи, которые не должны попадать под пресс. Эдди видел, как Крис смотрел такие видеоролики в интернете. Они тихо кипят, сминаются, рушатся, пока не взорвутся с оглушительным треском в тишине за защитным стеклом — их видно, но не слышно. Ты знаешь, что если зайдешь внутрь, этот звук разорвет твои уши, а осколки — продырявят плоть. Они разлетаются на ошметки и разорванные сплющенные куски, никого не беспокоя и никому не вредя. Эдди думает, было ли так всегда, или это они научили Бака. Бак считает, что любовь нужно заслужить, так что он бросается в горящие здания, на воткнутые перпендикулярно земле вагоны, в яростную волну цунами, чтобы доказать, что он полезный, что его можно любить. Бак любит внимание, и Эдди, поскольку он отец-одиночка, прекрасно знает, что многие дети подсознательно привлекают внимание своей болью, потому что бессердечные взрослые когда-то научили их этому. Дети не виноваты в том, что они дети, что они хотят внимания и заботы, и Бак тоже не был виноват в этом. Вот только Эдди видит, что Баку больно. И Чимни видит, и Хэн, и даже пожилой продавец в забегаловке, где они покупают кофе по четвергам. А Бак молчит, давит улыбку сквозь стиснутые зубы и не скулит. Эдди помнит судебный иск — боль лилась из Бака неудержимым лавовым потоком, разъедая его пеплом и дымом. Бак выплескивал эту боль, показывал, как это мучительно. Остаточные боли и тяжелое восстановление, отсутствие работы и цели в жизни, чтобы занять чем-то свой неуемный мозг. А Эдди сказал ему: "Не жалей себя". Сказал: "Ты выматываешь". Не ной и не скули, как побитая псина, и возьми себя в руки, иначе кому ты поможешь? Почему ты убиваешься, когда есть кто-то, кому хуже тебя? Когда всем больно? Эдди сказал: "Опять заостряешь внимание на себе?" И Бак замолчал. Проглотил эти слова, как таблетку обезболивающего, которую Эдди протолкнул ему в глотку. Мэдди, кажется, едва услышав эту историю, еще неделю кружила вокруг брата, как разъяренная орлица, странно поглядывая в сторону Эдди. Тогда он еще не понимал, что с ней, потому что они практически не общались друг с другом. Бак сильный, но даже самые сильные люди рано или поздно ломаются. Их маска дает трещину. Сначала маленькую, едва заметную — может, улыбка померкнет от какой-то фразы, или они на какое-то время замолчат, как будто что-то обдумывают. И никто не нервничает, никто не думает об этом, потому что это не так важно. И потом, задаваясь вопросом, а что же произошло, все до единого смотрят, как эти люди закрываются, отдаляются, злятся на самих себя и весь мир. Стрелка часов едва перешагнула отметку в половину четвертого утра, когда позвонила Мэдди, и ему хватило всего пятнадцати минут, чтобы собраться и доехать до Бака. Обычно на это ушло бы в полтора раза больше даже в такое раннее время, но когда тебе звонит старшая сестра твоего лучшего друга, напряженная и умоляющая проведать его, это невольно придает скорости. Мэдди часто говорила, что Бак никогда не перестанет быть для нее вечно испещренным ушибами и ссадинами мальчишкой, но это не значило, что она относилась к нему так. Мэдди всегда чувствовала себя защищенной и надежно упрятанной за массивными каменными стенами каждый раз, когда Бак находился с ней в одном помещении, потому что он инстинктивно защищал ее даже от ветра. Так что когда Мэдди позвонила ему в три сорок утра, Эдди насторожился и попытался не думать о том, в больнице ли сейчас Бак или уже в морге.  — Эдди, прости, что так поздно, я бы не позвонила, просто я не знаю, что еще делать, — ее голос дрожал и надламывался, звуча как рвущаяся бумага для выпечки. Эдди, несмотря на военную готовность вскакивать по любому поводу, слабо соображал и едва мог удерживать открытыми глаза, в которых словно застрял весь песок мира. Но как только он услышал ее тон, действительно напуганный и неуверенный, он обнаружил себя уже вскочившим с кровати и вытаскивающим из шкафа спортивные штаны. — Бак… он позвонил мне, но все время молчал. Я подумала, может, он случайно во сне лег на телефон или вроде того, но потом я услышала хрип, — Мэдди, как опытный диспетчер, привыкла обращать внимание на различные звуки, какими бы незначительными они ни были. Бак был не из тех, кто звонит посреди ночи — конечно, он звонил сестре, когда ему было плохо, но он никогда не молчал. Эдди знал это, потому что он был вторым, кому Бак мог позвонить. — Пожалуйста, можешь… — Я уже еду, Мэдди, — хотя сам Эдди, как опытный военный медик, не позволял своему голосу дрожать, мысленно он с содроганием перебирал все возможные ситуации, которые могли бы произойти с Баком. Он никогда не забудет, как Бак, веселый и готовый жить на полную катушку, внезапно закашлялся, а потом захлебнулся собственной кровью и упал в обморок. Разница между его безгранично счастливым и мертвенно бледным лучшим другом с окровавленной одеждой была всего в две секунды, и это было слишком абсурдно.  Он знал, что Мэдди, как медсестра, тоже подумала об этом. Эта небольшая схожесть сближала их, делала похожими, потому что они оба прошли через ад и теперь пытались жить, делая вид, что не потеряли кусок души. Эдди восхищался тем, как держался Бобби — все воспоминания о нем всегда сопровождались благоговением и горькой любовью, потому что Бобби было невозможно не любить. Эдди не мог вспомнить ни одного человека, который его невзлюбил. Было бы логично предположить, что Бак сломался из-за этого. Эдди давно ждал, когда эта тщательно возведенная стена, покрытая трещинами и выбоинами, наконец-то лопнет и разлетится на обломки. Когда они уже пролезут в эту гноящуюся рану на сердце и расковыряют ее, чтобы дать ей зажить. Эдди ожидал этого, но, стоило ему пройти в дом Бака, и в голове не осталось ни одной мысли. Он пару раз дергает за ручку, и, что странно, дверь оказывается незапертой, хотя Бак, даже спустя столько лет потрясенный историей со снайпером, всегда запирает ее на два замка и на все обороты. Старенький, но ухоженный джип аккуратно припаркован на подъездной дорожке, а в гостиной горит свет — тусклый и мерцающий, как от телевизора. Эдди надеется, что Бак просто уснул на диване и действительно случайно позвонил сестре, а хрипы, которые она слышала — не больше, чем эффекты из кино. Он знает, что это не так, потому что Бак все равно закрыл бы дверь. Эдди, собравшись с духом, тянет дверь на себя, заходит внутрь и едва ли не падает носом в пол, запнувшись обо что-то. Его шаги с грохотом проносятся по дому, а под ботинками скользит и скрипит что-то мелкое, как если бы он наступил на гайки. Эдди, схватившийся за стену, чтобы удержать равновесие, хмурится, оглядывается и по памяти нащупывает выключатель. Теплый желтый свет на секунду ослепляет его, но не настолько, чтобы зажмуриться, так что он поспешно смотрит вниз. На полу валяются разные сумки и куртка Бака, содранные со стены вместе с деревянной перекладиной, куда ввинчены крючки. Что-то холодное и темное надувается за грудиной Эдди, как мыльный пузырь, когда он видит знакомые баночки — тревога и паника раковой опухолью разрастаются в его грудной клетке, сдавливая сердце и легкие, не позволяя дышать. По предплечьям словно ползет ядовитая змея, когда он присаживается на корточки и протягивает руки к одной из баночек. Этикетка частично сорвана, Эдди не может прочесть имя или название, и куча таблеток разлетелась по полу и складкам одежды. Тревога, как будто она живое существо, расползается уже не только по плечам — она захватывает его пальцы, сковывает бедра, скручивает желудок. Эдди резко подрывается с места, снимая с себя ботинки и собственную кофту практически на ходу — те остаются валяться на полу в коридоре, дополняя весь этот бардак. Ноги Эдди ощущаются деревянными, они не совсем сгибаются, они ватные, забитые, тяжелые, как будто гравитация вдруг пытается прибить его к полу. Обзор сужается до тонкой полоски, периферическое зрение почти полностью пропадает, и страх диктует ему только одно: найти Бака. В его голове нет ничего, ни одной мысли, только эти девять букв, которые сливаются в монотонный приказ, в набор звуков, стучащих по черепной коробке церковным колоколом.  — Бак? — Эдди забегает в гостиную, но там совершенно пусто. По телевизору идет какой-то незнакомый боевик, который точно не во вкусе Бака, и звук убавлен почти до минимума — взрывы на экране едва слышно. На журнальном столике только стопка книг и каких-то журналов, но все закрыты. Сбившийся плед почти полностью на полу, растянулся от дивана в сторону прихожей, как будто Бак запутался в нем, упал с дивана на пол и пополз прямо так. Эта неряшливость и небрежность пропитала комнату насквозь, как дым, и это так сильно не похоже на Бака, что у Эдди руки чешутся разложить все по местам. Если свою чистоплотность Эдди может объяснить армией и строгостью своих родителей, то тщательный порядок Бака можно связать только с тем, сколько времени он прожил один с малым количеством вещей. Неважно, где именно: в родительском доме, в машине, в грязных мотелях или крошечных съемных комнатах в своем путешествии. — Бак! — Эдди разворачивается и идет в сторону кухни, как по указателю. На кухонном острове разлита вода, которая все еще немного капает на пол, и Эдди устремляется туда. — Бак, где ты?! — он останавливается, как вкопанный, когда натыкается взглядом на разбитое прозрачное стекло и рассыпанные повсюду кофейные зерна, пропитавшиеся кровью. Всхлип. Тихий, жалостливый, больше похожий на шмыгание. Эдди кажется, что он забыл, как дышать. Весь мир сужается до одной точки — до сгорбленной фигуры позади кухонного острова. Эдди застывает на месте каменной статуей, почти холодный и безжизненный. Он не знает, как заставить свои легкие работать, не знает, почему его горло пересохло настолько, что начало болеть. Эдди пытается сглотнуть, но как будто проглатывает горстку лезвий. Двигаться. Ему нужно двигаться. Бак ранен и, возможно, накачен таблетками. Эдди нужно приблизиться к нему и осмотреть. Бак мог отравиться или получить передозировку, и Эдди молит Бога, чтобы это было не так.  Не отрывая ног от пола, чтобы не пораниться об осколки, Эдди медленно проходит сквозь плавающие в теплой воде стекла и кофейные зерна. Бак сидит на полу, его ноги согнуты в коленях и подтянуты к груди, и он, уперевшись в них локтями и обхватив руками затылок, горбится слишком сильно — его лоб практически зажат между ног. Бак покачивается взад-вперед, его прерывистый шепот почти не разобрать, но Эдди отчетливо слышит сдавленные всхлипы, а еще видит, как трясутся его ладони и как напряжены плечи. У Эдди сжимается сердце. Сильный и самоотверженный Бак, ради незнакомца готовый в одиночку поднять резервуар для жидкостей весом в полторы тонны во время пожара, разбивается на куски. Плющится, как под прессом, скулит побитым щенком и раскачивается, будто его тело инстинктивно пытается отвлечься. Громкий и несгибаемый Бак ломается с тихими всхлипами. Джинсы Бака насквозь пропитаны водой, а толстовка с капюшоном и спутанные кудрявые волосы испачканы в крови, которая сочится с его ладоней. Эдди стискивает челюсти и на мгновение жмурится, чтобы сдержать собственные слезы, дрожь и тошноту. Он позволяет себе всего три секунды паники и страха, прежде чем присесть напротив. Колени упираются в мокрый пол прямо перед ногами Бака, и тут нет осколков. Бак даже не обращает внимания на то, что кто-то появился — не съеживается еще сильнее, не отползает, не вскрикивает. Как будто его сознание где-то далеко отсюда: от этого дома, от этой жизни, от собственного тела. От Эдди. Бак что-то бормочет, захлебываясь в собственных словах, сжимает волосы на затылке и почти наверняка душит себя воротом толстовки. Эдди не знает, что сказать. Он замирает с протянутой рукой, не уверенный, стоит ли ему прикасаться к Баку или от этого может стать только хуже. Эдди и сам на грани, и он испытывает те же чувства, что и тогда, на войне, когда ринулся за телом товарища. Только вот тогда им двигал долг, а моральные принципы приказывали ему заткнуться и делать свою работу; сейчас же он не знает, где найти в себе силы и прикоснуться к близкому человеку так, чтобы он не счел Эдди угрозой. Кровь на макушке немного запеклась, грязные спутанные кудри слиплись в тонкую сухую солому. Бак любил эту толстовку, но теперь ее придется выкинуть, потому что такое количество крови с рукавов не отстирать — только если не замочить ее в ледяной воде сейчас же и не скупить всю перекись водорода в ближайшем магазине. Эдди не может даже дышать, не прикладывая сознательных усилий на каждый вдох и выдох, что уж говорить о том, чтобы заговорить с Баком. Он должен быть маяком, островом спокойствия, человеком, который выведет из тьмы и даст опору. Но как это сделать, если Эдди в одной минуте от того, чтобы позвонить в службу спасения? Бак снова всхлипывает, его бормотание становится более громким и прерывистым, но при этом все еще напоминает горстку согласных, закинутых в блендер. Ему немного тяжело дышать, а дрожь резво переходит с ладоней на бедра, как будто это так легко и необходимо. Эдди думает о том, какие именно жизненные решения привели его сюда. В дом Эвана Бакли, на холодный и мокрый кухонный пол, усеянный осколками стекла и кофейными зернами. Не то чтобы он не знает, потому что все его решения, касающиеся Бака, он помнит так же хорошо, как и все, что связано с Кристофером. Ему просто интересно, почему время сейчас — четыре утра среды, его лучший друг, вероятно, сломался, а сам Эдди боится сделать хоть что-то. Каким образом он оказался здесь, в этой ситуации? — Бак, — Эдди старается говорить ровно, но он чувствует, как его голос грозится не выдержать такой ответственности. Он должен взять себя в руки, чтобы Бак смог почувствовать силу, которая от него исходит, и заразиться ей — как и всем, что он подхватывает от Эдди. Или Кристофера. Или Пепы, Чимни, Хэн и миллиона других людей. Эдди протягивает руку дальше. — Эй, Бак… — едва его ладонь касается крепкого, напряженного плеча, Бак подскакивает. Не вскрикивает, не бросается вперед, не пытается защититься — он подрывается с места и пытается отползти назад, упираясь пятками в пол, но вместо этого его ноги только соскальзывают, а спина продолжает упираться в кухонный гарнитур. — Я Дерек!  Эдди отдергивает руку с такой скоростью, что едва не падает по инерции назад. — Я Дерек, — Бак сжимает в руках волосы и опускает голову еще ниже, хотя Эдди даже не кажется это возможным, — я Дерек, — его голос сбивается и ломается, как сухая ветка, — Дерек, — Бак выговаривает только согласные, но даже сейчас Эдди безошибочно угадывает злополучное имя. Бак рыдает прямо перед ним, раскачивается вперед-назад, как в припадке, и не может дышать. Эдди знает, что Бак отшатнулся не от него, а от Бонни, чье лицо вырисовывает напуганный мозг. Эдди знает это, но ничего не может поделать с тем сожалением, которое грохочет в его груди, заглушая ритм сердца. — Эй, эй, Бак, посмотри на меня, — Эдди снова протягивает вперед руки, хотя и знает, что это напугает только сильнее. Эдди не может совладать с собой, и когда Бак дергается, стараясь уйти от прикосновений, его сердце обливается кровью. — Бак, посмотри на меня, посмотри! Это я, Бак, это Эдди, — он кладет свои руки ему на плечи, даже не пытаясь убрать окровавленные ладони Бака от головы. Тот дрожит всем телом, как будто схватил оголенный провод под напряжением и теперь бьется в судорогах. — Бак, эй, посмотри, ну же. Давай, Эван, — имя звучит громоздко и странно на языке. Оно хорошее, но кажется таким неправильным, когда он произносит его вслух — появляющийся легкий акцент на слишком звучной букве "в" и на букве "а" царапает ему уши. В последние три или четыре раза, когда Эдди называл так Бака, кто-то из них всегда был связан с больницей, и это напрягает. — Бак, я здесь, слышишь? Я здесь, — Эдди нравится настоящее имя Бака, но он ясно дал понять, что это — очередной неприятный осадок. Оно пропитано безразличием родительского дома, сочится тяжестью и одиночеством в комнате, полной людей, связано с тем прошлым, о котором Бак не любит разговаривать. Эдди совершенно не хочет напоминать ему еще об одном имени, которое доставило ему много боли. — Посмотри на меня, хорошо? Посмотри, — Эдди мягко обхватывает его руку и старается вплести пальцы в спутанные кудрявые волосы на затылке, избавиться от колтунов в виде слипшихся кровавых сгустков, и Бак, наконец-то, реагирует. Он вскидывает голову так сильно, что почти ударяется об ящик позади — ладонь Эдди, к счастью, не дает ему разбить голову. Бак смотрит на него с ужасом — с тем же животным страхом и отчаянием, с каким смотрит заяц, застрявший в силках. В детстве Эдди видел пум, подстреленных дробовиками, видел койотов и пустынных лисиц, которых раздирали стаи бездомных собак, видел сбитых оленей, которые ковыляли вдоль дороги или которым пытались помочь люди. Эдди много раз видел хищников, загнанных в угол, в целом много раз видел животных на грани смерти. Эдди был военным, и во время своих туров часто видел людей в тех же ситуациях. Ни у кого из них не было такого же взгляда, как у Бака. Ни у животных, ни у людей. Взгляд, которым на Эдди посмотрел один из самых близких его людей, — полный отчаяния и страха — пронзил его насквозь. Как будто его сердце внезапно взорвалось, разлетелось ошметками по грудной клетке и отбило легкие. Бак не просто боялся его, как будто мог допустить мысль, что Эдди нанесет ему вред — Бак даже не узнал его. Словно Эдди вдруг стал незнакомым человеком, который может причинить физическую боль. Если это передозировка, то вполне логично предположить, что у Бака галлюцинации. Эдди ненавидит Вселенную за это — ему проще пытаться убедить себя в том, что у его партнера галлюцинации в сочетании с мощнейшим нервным срывом, чем принять реальность, в которой Бак боится Эдди. В которой Бак не узнает его и шарахается от него, как от инквизиции. — Эй, эй, Бак, приятель, это я, слышишь? — Эдди старается говорить мягко и вкрадчиво, хотя его самообладание практически на нуле. Он мягко поглаживает сухие волосы на затылке Бака, массируя кожу головы, и удерживает его на месте крепкой хваткой на плече, и его руки абсолютно точно не трясутся. Эдди в порядке, потому что Эдди никогда не паникует — это константа, устоявшийся паттерн, практически постулат в жизни их обоих, и Баку необходимо сейчас именно это. Баку нужно, чтобы Эдди был сильным. Даже если Эдди готов прикусить свой кожаный ремень, лишь бы не дать слезам навернуться. — Ты в порядке, Бак, здесь никого нет. Только Эдди, — он не знает, почему ему жизненно необходимо в каждом предложении называть имя Бака, или почему ему вдруг понадобилось произносить свое собственное имя, но это, кажется, срабатывает. Его все еще трясет, с ладоней вяло сочится кровь, и дышит он через раз, как будто ему вручную приходится воздействовать на свою диафрагму и межреберные мышцы, чтобы легкие растягивались и наполнялись воздухом. Лицо Бака бледное, с синяками и отекшими глазами, со следами от слез на щеках и искусанными губами, но в его взгляде мелькает узнавание. Сначала недоверчивое — как будто кто-то увидел в толпе что-то до боли знакомое, так быстро, что даже не успел осознать, что именно, и остался мучиться от ощущения. Эта эмоция так быстро перерастает в облегчение, что он готов расплакаться, как ребенок. — Эдди? — голос Бака сиплый, тихий — едва слышный шепот. Его губы даже практически не открываются, когда он произносит это. Словно если Бак скажет об этом вслух, то Эдди развеется, как иллюзия, как часть галлюцинации, персонального ада, созданного одурманенным мозгом. — Эдди. — Да, Бак, это я. Я здесь, правда здесь, — он улыбается практически с тем же облегчением, и не может не вспомнить, как Бак однажды заметил, что Эдди всегда скорее ухмыляется, чем улыбается — правый уголок его рта всегда поднимается выше.  "Создает образ плохого парня, на это всегда ведутся", — сказал тогда Бак, опустив взгляд на свое пиво, где царапал ногтем взмокшую от конденсата этикетку. Он тогда был немного смущен, потому что только привыкал к своему открытию и не хотел делать их дружбу неловкой, но Эдди было все равно. Это Бак, с ним никогда не было неловко — его необычайная любвеобильность и дружелюбие делали все их разговоры такими искренними, что даже мысли о двойном дне никогда не подкрадывались. Эдди тогда ответил ему, что это довольно забавно и, может быть, волнительно — слышать такое от человека, у которого неосознанно голос становится низким и хрипловатым при разговоре с потенциальным сексуальным партнером. Эдди не раз замечал это и каждый раз поражался тому, что Бак действительно не замечал, как меняется его голос и мимика в такие моменты. Голос Бака вообще часто менялся, распознавать что-либо по нему было еще проще, чем по лицу. А это уже о чем-то говорило, потому что лицо Бака — открытая книга, где каждая эмоция была расписана гигантскими печатными буквами. Когда Бак был напуган и сходил с ума от паники за кого-то близкого — его голос становился высоким, ломающимся, быстрым и паническим. Когда злился или включал свой профессионализм на максимум — оглушительный, низкий, практически рычащий, если бы люди вообще умели рычать. Мягкий и теплый, когда он разговаривал о племянниках и о Крисе, тяжелый и холодный, когда кто-то отдавал приказ, который ему не нравился. Эдди ориентировался по звуку чужого голоса с той же легкостью и скоростью, с какой пчелы находят дорогу обратно к своему улью. Эдди мог по вздоху понять, что именно не так, по глазам прочитать, что происходит, и это ничего ему не стоило. Это было так же просто, как встать или лечь. По крайней мере, так было раньше. Сейчас Эдди очень надеется, что не потерял этот навык. Слез, кажется, у Бака больше нет. Он отрывает руки от своей головы с видимым усилием, как будто отдирает прилипшую к одежде жвачку, и вцепляется ледяными пальцами в предплечья Эдди. Эта боль уже знакома — то, как мертвая хватка Бака сдавливает мышцы и перекрывает кровоток. Эдди не раздумывает ни секунды и садится на задницу, расставляя ноги пошире, чтобы Бак — невероятно крупный и мощный Бак, в котором было почти два метра роста и примерно девяносто килограмм сплошных мышц — смог уместиться между ними и почувствовать себя защищенным. Эдди спускает ладонь правой руки с его затылка на заднюю часть шеи, кончиком большого пальца продолжая немного поглаживать короткие волосы. Эдди не знает, как идет время в том вакууме, в котором они оказались. Кажется, с поверхности кожи испаряется жидкость, и барабанные перепонки беззвучно лопаются в бесконечном небытии космоса. Здесь пусто и тяжело, и непонятно, летит ли сейчас время на огромной скорости, или оно плетется, как самое медленное во Вселенной существо. Бак наклоняется, упирается лбом в ключицу Эдди и хватает его за футболку, словно пытается удержаться на месте. Он тихо всхлипывает, дрожит, как промокшая под дождем псина, и иногда кричит, как будто это помогает ему справиться, вернуться в свое тело, не заблудиться в лабиринте собственного разума. Бак кричит отчаянно и громко, разрывая тишину на куски, воет, как будто ему невыносимо больно, и этот рев все нарастает, нарастает, нарастает, пока не обрывается сбивчивыми хрипами и невыносимой, болезненной икотой. Бак пытается вдохнуть, но каждый его вдох начинается тогда, когда выдох еще не закончен. Это все происходит настолько быстро, что он не успевает произнести ни единого звука, кроме громких и надрывных завываний, и икота только усугубляет это состояние. А Эдди молчит. Покрепче стискивает зубы, сильнее прижимает Бака к себе, смотрит строго вперед и немного вверх, как учили на строевых, и упирается подбородком в кудрявую макушку. Чтобы не разрыдаться от волнения и страха, от острой боли в груди. Зубы Эдди иногда щелкают, потому что тело Бака продолжает потряхивать даже тогда, когда бурные рыдания стихают, оставляя лишь тихие, почти беззвучные всхлипы. Эдди кажется, что они сидят уже несколько часов, может даже несколько миллионов лет, когда природа шагнула настолько далеко в своей эволюции, что убила всех людей, как паразитов. Изничтожила всех до единого, как тараканов, но оставила Бака страдать и извиваться от этой боли, а Эдди — молча смотреть на это и сходить с ума от того, что он никак не может помочь. В качестве наказания. Если бы только Бог знал, как Эдди ненавидит его за это, его бы вышвырнули из католической церкви со свистом. Может, это сделала бы его абуэла, хотя в это было бы трудно поверить — эта женщина обожала Бака. Бак успокаивается достаточно, чтобы попытаться отстраниться. Эдди сразу же чувствует необходимость исправить это, потому что такое положение, хоть и при ужасных обстоятельствах, казалось ему правильным — Бак, прижимающийся к нему лбом в поисках поддержки и безопасности. Эдди сразу же скучает по ощущению тепла на плече. Его футболка от ключицы до середины груди теперь пропитана слезами и, может быть, слюнями, а на боках и спине наверняка остались кровавые пятна в тех местах, где Бак сжимал в ладонях серую ткань. Баку все еще немного тяжело дышать полной грудью, даже несмотря на то, что икота уже прошла. Он аккуратно облизывает сухие губы и с неприкрытой уязвимостью смотрит на Эдди. — Прости. О. Эдди готов убить его. Сначала его, а затем всех, кто причинил ему боль хоть раз в жизни. Он накричит на его родителей, за шкирку вытащит из тюрьмы того парня с бомбой, обвинит во всех грехах Эбби, Тейлор, Томми, абсолютно каждого. Пристрелит Бонни и Эрла, как собирался. Самого себя отдаст под трибунал. И все из-за этого тона. Из-за шаткого и трепещущего "прости", потому что голос сорван после всех тех криков. Потому что Бак никогда не ломается на глазах людей, Бак не позволяет себе плакать от боли, Бак не глотает таблетки. Это действительно была самая частая причина их споров во время восстановления Бака после падения пожарной машины. Вернее, она стала таковой, как только Баку разрешили ходить в туалет без присмотра, что было не так унизительно, как сам поход в туалет, с которым ему приходилось помогать. Принятие душа с капризным Баком тоже было не самым приятным временем, конечно, но даже в таких ситуациях Бак до последнего кусался и настаивал на том, что ему совсем не больно. Стискивал челюсти, бледнел и терял сознание от боли, но не прекращал лаяться по этому поводу. Эдди не знает, с кем ему подраться, чтобы исправить это, но он готов. — Все хорошо, дружище, слышишь? Бывало и хуже, — Эдди ободряюще улыбается и думает, как бы придушить самого себя за эту ложь, эту наглую ядовитую змею, оказавшуюся в курятнике. Проткнуть ее хрупкую башку, проломить череп стальными вилами, да выбросить бездушную тушку на обочину, чтобы она не цапнула домашнюю скотину. — Тебе нужно умыться и переодеться, — Эдди, сразу же сожалея об этом, спускает одну руку с затылка Бака на его колено. Он хмурится, становясь серьезнее, и буквально под пальцами чувствует, как напрягаются мышцы Бака: сначала от спазма и остаточной дрожи, а затем — от нервозности. — Мне надо знать, что ты принял. И сколько. Бак задыхается, старается отвернуться, но Эдди хватается пальцами за его подбородок, чтобы этого не случилось. Бак наверняка даже не вспомнил о том, какой ужас творится в его коридоре — или о том, что произошло с его собственной кухней. Эдди смотрит в его глаза, которые он старательно прячет, и замечает там столько стыда, что хватит на весь мир. — Я… не принял, — Бак все еще старается отвести глаза. Он выглядит таким униженным и пристыженным, словно Эдди обвинил его в чем-то непростительном. Словно Эдди был карой господней, а Бак — грешником, который жаждал еды и воды. Эдди хмурится от этого неприятного чувства, и Бак, кажется, замечает это. — Правда, Эдди, клянусь, я не принял, я не такой, — он начинает тараторить, потому что явно принял опущенные брови Эдди за осуждение и недоверие, а не за искреннее беспокойство. — Я… я пошел за ними, я не держу их рядом, потому что тогда это станет реальным, но это не я, понимаешь? — Эдди чувствует тошноту из-за того, что он действительно понимает. У Эдди, опять же, много сослуживцев. Если Бак будет держать таблетки рядом, Вселенная, как и все вокруг, просто убедятся в том, что это настоящая зависимость, а Бак — безвольная тряпка, раз не может взять себя в руки. И Бак не может позволить себе оказаться в этой яме. Бак не может допустить такую ошибку, он слишком многое сделал, чтобы заслужить эту работу. Вероятно, поэтому он и держит их как можно дальше от себя — чтобы дольше до них добираться, чтобы было время развернуться и уйти. Эдди знает, что это бесполезно, зависимость не победить тремя лишними шагами, каким бы сильным ты ни был, но это все равно что-то. С этим можно работать. — Все хорошо, Бак, все в порядке, я тебе верю, — Эдди крепче сжимает Бака в руках и смотрит прямо в его глаза, чтобы тот не оказался снова в пучине страха и истерики. Бак, кажется, даже не слышит его. Его губы сжимаются, брови морщатся и домиком поднимаются наверх, и если бы в нем еще остались слезы, они наверняка снова навернулись бы на глаза. Бак сбивчиво шепчет, что его руки запутались в ремнях сумки, что ему стало страшно, когда он увидел самого себя в зеркале. Что он выронил из рук банку с кофейными зернами и чайник, когда тянулся за чаем, и больше он ничего не помнит — ни как звонил Мэдди, ни сколько времени прошло с тех пор. Эдди знает, что люди, которые находятся под действием веществ, при передозировке могут долгое время находиться в состоянии тревоги. Ему страшно думать о том, сколько времени Бак провел вот так. В темноте и одиночестве на холодном и мокром полу в кухне дома, который все еще ощущался чужим. Дрожащий, уверяющий безразличную пустоту в том, что он — Дерек. Эдди хочет задушить Бонни голыми руками. Выдавить из нее слезы, мольбы о пощаде и извинения, как яд из скорпиона — плотно обхватить маленькое и хрупкое тело пинцетом, поднести емкость, шарахнуть током и нацедить опасной дряни. А затем бездушно бросить умирать где-то на улице, пока ее не сожрет какая-нибудь ящерица, потому что она станет еще и беззащитной, слабой и неопасной, а не просто гадкой. Эдди хочет вытянуть все воспоминания о ней из головы Бака, выдрать их, как сорняк, который уходит на много метров вглубь земли. Эдди заставляет его подняться и пойти в ванную. Бак крупный и мощный, но его ноги трясутся, как желе, и они идут по стенке, останавливаясь каждые несколько метров, чтобы его не стошнило. Эдди слышит по его дыханию, ощущает по дрожи в руках, когда нужно остановиться, и Бак не протестует. Он грузно приземляется на унитаз с гулким выдохом, его красные опухшие глаза закрываются, и хотя дрожь еще не спала, Бак начинает шататься из стороны в сторону. Он весь холодный и липкий, и Эдди старается включить весь свой профессионализм, чтобы побыстрее разобраться с этим. Он включает воду в ванной и регулирует температуру так, чтобы она была чуть горячее, чем теплая. Скоро в комнате станет жарко, влажно и душно, и заложенный нос Бака, возможно, хоть немного откроется, а то его хриплое дыхание через рот каждый раз заставляет Эдди напрягаться. Он стягивает с Бака толстовку, под которой, почему-то, еще одна кофта с футболкой, и швыряет ее на пол в угол комнаты, а Бак даже не обращает на это внимания. Он не дует обиженно губы, не возмущается такой неряшливости, не сокрушается по поводу того, что толстовка, скорее всего, безвозвратно испорчена. Крис подарил ее. Не на праздник, не на памятную дату, а просто так. Вообще без повода. Они с Баком, когда тот увлекся, честное слово, вышивкой и шитьем, две недели потратили на изучение свойств тканей, швов, истории одежды. Бак лично сделал им троим фартуки, ручные, с личными нашивками "шеф" и "су-шеф" для них с Крисом и "мясник" — для Эдди. Что вполне справедливо, потому что Эдди до сих пор уверен, что мясо нужно есть каждый день — хотя дерзкие смешки Бака наводили мысли далеко не о мясе. А Крис, в свою очередь, заставил Эдди таскаться по магазинам в поисках идеальной толстовки, которая была бы удобной, комфортной, мягкой, в меру большой и соответствовала бы всем стандартам Кристофера. Даже если список этих требований включал в себя семнадцать пунктов. Бак действительно обожает эту толстовку и довольно часто носит ее дома. Он как-то упомянул, что надевает ее, когда скучает совсем сильно или когда чувствует себя подавленным, и тогда ему кажется, что так Кристофер помогает ему чувствовать себя лучше. Видимо, Баку было необходимо почувствовать себя в безопасности, и поэтому он натянул ее поверх своей одежды. Сердце Эдди готово выпрыгнуть из груди от всех тех чувств, которые обрушились на него, как лавина. — Почему твоя дверь была открыта? — Эдди не знает, зачем спрашивает, но ему нужно отвлечь их обоих от тишины. Бак и в обычном состоянии склонен накручивать себя, не говоря уже об этом эпизоде. Бак явно слышит его. Подбирается, набирает в грудь воздух, но зависает на месте, как будто не может вспомнить. Эдди не настаивает на ответе — он помогает избавиться от кофты с футболкой, снять джинсы и мокрые носки, и оставляет только боксеры, чтобы Бак не чувствовал себя настолько беззащитным. Пока ванна набирается, Эдди осмеливается опуститься перед ним на колени. Ноги Бака целы, за исключением красных пятен на коленях, которые завтра станут полноценными синяками, но это не критично, и от горячей воды не станет хуже — уже все равно поздно прикладывать лед. Эдди осторожно, но ощутимо проводит кончиками пальцев по внутренней стороне чужих бедер, у самой кромки нижнего белья, слегка задирая ткань, и там нет ни проколов, ни порезов. Торс чист, без единого синяка. Ребра наверняка почти зажили — они упругие, не смещаются и не трещат, когда Эдди сдавливает их с боков. Бак совсем не реагирует на его действия, хотя эта проверка должна быть неприятной, и Эдди чувствует, как дрожит и звенит его душа, когда он осознает глубину чужой зависимости. Эдди осторожно берет Бака за предплечья и принимается рассматривать руки. На ладонях несколько ран — Бак, скорее всего, упал, когда разбилась банка, и уперся в осколки руками, но самого стекла в ладонях Эдди не находит. Отсутствие ожогов на коже упрощает задачу — по крайней мере, Бак разлил не кипяток. На затылке нет шишки или раны, его зубы и язык не окровавлены, и все, в целом, чисто, за исключением немного учащенного пульса. Он радуется, что хотя бы дыхание в норме — оно, конечно, немного затруднено, но Эдди винит в этом заложенный нос. Никаких самоповреждений. В приступе истерики или помешательства Бак не резал себя, не прокусывал язык или щеки, не бился головой о стену. На работе, где он регулярно подвергает себя опасности, стоит случиться чему-то неприятному, Бак находится под их присмотром. Бак делает это, чтобы спасти кого-то, защитить, доказать, что он тоже стоит того, чтобы находиться среди них. Эдди даже в своем худшем кошмаре не смог бы представить, что Бак наносит себе увечья намеренно, здесь, в одиночестве своего пустого дома — не ради других, а во вспышке ненависти к себе. В приступе безумного, иррационального страха. С другой стороны, еще полтора часа назад он даже не думал о том, что у Бака может быть зависимость от чего-либо, и вот они здесь. Эдди все еще не может поверить в существование у "Бака 1.0" зависимости от секса — что уж говорить об этой ночи. — В том доме на окнах были решетки, — Эдди уже почти заканчивает обрабатывать его руки раствором, когда Бак начинает отвечать. Его голос по-прежнему хрипит, сам он немного морщится, как от боли, и Эдди старается относиться к этому спокойно, хотя по его венам как будто пустили жидкий азот. — И дверь тоже. С решеткой, — Бак с усталостью смотрит на раны на своих руках, не скрытые ни бинтами, ни пластырями — они оба знают, что в этом нет смысла, потому что они больше не кровоточат и не то чтобы глубокие. Эдди хочет, чтобы во взгляде Бака промелькнула хотя бы доля скептицизма. — Я не хотел чувствовать себя взаперти, — кивнув в ответ на хриплый шепот, он медленно встает с колен, чтобы усесться на бортик ванны. Его голень упирается в бедро Бака, и он наклоняется, горбится, облокачивается локтями о собственные колени, и все ради того, чтобы быть поближе. Ему совсем не хочется давать Баку личного пространства, ему хочется, чтобы Бак знал, что он рядом. Хочется залезть ему под кожу, слиться с его костями и плотно обосноваться под шкурой, чтобы Бак чувствовал его, ощущал присутствие на молекулярном уровне. — Ты знаешь, что было триггером? — шумящая позади вода глушит его голос, хотя Эдди и так говорит тихо, но его губы совсем недалеко от уха Бака, который тоже склонился ниже. Как будто он впервые за всю жизнь почувствовал тяжесть собственных мышц, а кукловод, который управлял им, резко оборвал несколько ниток. И вот он повис, неспособный двигаться полноценно, наполовину сломанный, наполовину — бездушный и выструганный из дерева. Эдди находится близко к его уху и виску, всего в паре сантиметров, нужно лишь податься вперед, чтобы уткнуться в кожу. Чтобы почувствовать губами, как пульсирует височная артерия, попробовать на вкус горечь солоноватой кожи, вдохнуть отчаяние и жажду безопасности. Эдди не шевелится. Эдди отгрызает свои руки, рассекает кожу розгами и не смеет. — Падение — это следствие, Бак. И упавшая банка тоже. Бак опускает голову вниз, на свои руки. Левая ладонь раскрыта, правая сжата в кулак и упирается в нее. Бак делает ей круговые движения и словно пытается втереть костяшки пальцев в грубую кожу. Эдди слышит, как ускоряется его дыхание, и накрывает беспокойные руки своей ладонью, чтобы не тревожить ранки еще больше. — Я должен знать, Бак. Никакого больше "без давления". Эдди не знает, почему он решил отступить тогда, когда Бак, раздраженный, почти рявкнул, что с ним все хорошо. Эдди правда не знает, по какой причине он сдал назад, потому что он не такой — он всегда идет напролом, он упрямый и своевольный. Они редко ссорились по-крупному именно из-за характера Бака, они только подначивали и дразнили друг друга, потому что собачиться по пустякам было не в их стиле. Зато когда они ссорились по-настоящему, это было грандиозно. Громко, уродливо и грязно, как формирующийся струп. Сверху кажется нормальным и прочным, но под ним лишь вонь гниющей плоти, свернувшаяся кровь и гной, и единственный выход — содрать этот струп, отскоблить отмершую ткань и дать возможность зажить нормально. Эдди не может не думать о том, как он каждый раз, при каждой склоке огрызается и клацает зубами, уподобляясь зверю, а Бак просто… остается Баком. Псом, которого ругают за погрызенный провод, как будто это конец света. Псом, которого можно пнуть, а он все равно будет любить тебя. Так уж вышло, что Бак не ругается с теми, кого любит. Бак вообще редко конфликтует, хотя, казалось бы, с таким темпераментом и с такими мышцами это должно быть логично. Но Мэдди уверяет, что даже в школе Бак ни с кем не дрался, и с получением травм всегда справлялся самостоятельно. Еще один плюс того, что Бак так и не стал частью Морских котиков. Эдди не может себе представить, чтобы Бак нарочно причинил кому-то физическую боль. — Там… разряд статического электричества, — Бак вздыхает и все еще не смотрит на Эдди. Его плечи низко опущены, и Бак уменьшается в размерах настолько, что Эдди кажется, что даже маленький Крис смог бы обнять его без проблем. — Я сказал Бонни, что я не Дерек и никогда им не стану, и она ударила меня шокером. И я не мог перестать называть себя Дереком. Это просто… боже, — Бак убирает свои руки из-под ладоней Эдди и собирается запустить их в свои волосы, чтобы взъерошить их и справиться с нервозностью, но Эдди все равно не позволяет ему. Его кудри грязные и пропитаны потом и кровью, они слиплись в колтуны, как клочья свалявшейся овечьей шерсти. Поскольку влажность возросла, Эдди принимается осторожно их распутывать, чтобы легче было мыть. Бак немного расслабляется и оседает, словно плавясь под прикосновениями. Эдди бы посмеялся, сравнил бы его с щенком, тянущимся к ласке, и попытался бы сфотографировать, чтобы отправить Мэдди или Крису. Он бы правда посмеялся, если бы не новость о том, что Бака пытали. Ванна наполняется наполовину, и Эдди встает с бортика, вынимая руки из волос Бака. Тот разочарованно вздыхает, и Эдди даже не пытается подавить смешок. Он опускает обе руки в воду и, удовлетворенный температурой, снова помогает Баку подняться и залезть в воду. Это хорошо. Это знакомо. Они уже проходили это, когда Баку нужно было помыться, но он еще не мог стоять в душе. Чаще всего этим занималась Мэдди, потому что ей никто не мог запретить, но иногда Бак подпускал к себе и Эдди, если сестра была занята. Он был необычайно молчаливым и угрюмым, потому что испытывал острое унижение и бессилие, когда это была не Мэдди, и действительно старался не грубить в ответ на помощь, что Эдди очень ценил. Они занимались этим всего два раза, и в первый им пришлось делать это во время созвона с Мэдди, которая контролировала каждое действие и инструктировала каждый шаг. Бак любил заботу, любил внимание, которое ему оказывали, но из-за его боли плохих дней было больше, чем хороших. В воду он погружается с вымученным, рваным вдохом. Немного поерзав, Бак замирает на месте и, кажется, даже перестает дышать, чтобы привыкнуть к температуре. Эдди знает это чувство, когда горячая вода колется так сильно, будто кто-то обернул тебя в ежовую шкуру, и в такие моменты проще не двигаться, чтобы пережить эту минуту привыкания. Ему, честно говоря, хотелось бы, чтобы Бак принял душ — уж в этом Эдди мог бы не помогать, но проблема была в том, что Бак едва стоял на ногах. Бак облокачивается плечом и головой о плитку, закрывает глаза и глубоко дышит. В комнате стало душно и влажно, и Эдди чувствует, как его собственная футболка начинает неприятно липнуть к коже. Одно из самых мерзких ощущений, когда вокруг тебя настолько жарко и влажно, что собственный организм со своей терморегуляцией оказывается сбитым с толку. Эдди кладет левую руку на плечо Бака, большой палец с легкостью ложится во впадину над ключицей, как будто ей там самое место, и это настолько привычное действие, что ему становится спокойнее. — Отдохни немного, хорошо? Но постарайся не уснуть. Я сейчас, — Эдди робко улыбается, надеясь, что Бак не будет смотреть на него испуганным оленьим взглядом. Бак, к счастью, только тихо мычит. Эдди не знает, что бы он делал, если бы Бак попросил его не уходить. Может, сошел бы с ума. Он подбирает скомканную на полу одежду и выходит в коридор. Его собственные носки и штаны все еще мокрые, на футболке засохли кровавые мазки, и нет особого смысла переживать из-за них. Эдди практически на ходу вылезает из своих вещей, и в комнате Бака оказывается скорее по памяти и на автопилоте, чем из-за чего-то еще. Все шорты Бака короткие, потому что Бак любит красоваться и ненавидит, когда во время тренировки одежда стесняет движение, а все его домашние майки и футболки велики даже для самого Бака с его размерами, но Эдди не приходится выбирать. Он переодевается достаточно быстро, вытягивает для Бака нижнее белье и еще одни спортивные штаны с кофтой, потому что тот всегда мерзнет и без ломки вкупе с истерикой. Кухня все еще выглядит, как место преступления, и включенный свет делает картину только хуже. Ледяная вода с практически незаметным кровавым оттенком растеклась по всему кафелю, на нескольких осколках и дверцах ящиков застыли темно-красные пятна. Телефон в одной из луж разрывается от звонка, но рингтон странно шумит и гудит из-за воды в корпусе. Эдди, не теряя времени, подбирает телефон и отвечает на звонок. — О боже, Бак, где ты? Ты цел? Дай мне минуту, и я… — Мэдди, Мэдди, это я, — Эдди запрыгивает на кухонный островок и нервно мотает ногами в воздухе. Если бы Бак увидел это, он бы взбесился, но Эдди, к счастью, пока что может делать все, что захочет. — Это… плохо, но у меня все под контролем, — он старается сделать свой голос твердым, но это тяжело. Еще чуть-чуть, и он потеряет контроль над собой. Мэдди замолкает, ее дыхание в трубке дрожит, и Эдди находит странным то, что точно знает, как выглядит ее лицо сейчас. Он видел это достаточно часто. На заднем фоне слышен обеспокоенный голос Чима, но из-за помех Эдди не знает, что тот говорит. — Нам стоит?.. — Нет, нет, — Эдди проводит ладонью по лицу, нажимая с такой силой, будто это может стереть сегодняшнюю ночь. Будто ужас, схоронившийся в морщинках на его лбу, можно просто выковырять и сбросить, как дряблую кожу. — Я посадил его в ванну. Он устал, но уже успокоился. Я уложу его. Но, Мэдди… — он вздыхает, потому что не знает, как сказать об этом вслух. Он на громкой связи, и Чим слышит, и он их капитан. Эдди знает, что Чимни не станет выносить сор из избы, пока не разберется в том, что происходит, и Эдди обязан доложить об этом, но это тяжело. Это тяжело, потому что Мэдди там, слушает, ждет, волнуется, и она всего в трех секундах от того, чтобы прилететь сюда со скоростью ястреба. — Он употребляет. Не знаю, что именно, он содрал этикетки, но я думаю, что скоро его начнет ломать, — Эдди горбится и напрягается от тишины, от того, как Мэдди не издала ни единого звука. — Послезавтра… в смысле, завтра у нас смена, — Эдди смотрит на электронные часы на духовке — неоновые зеленые цифры гласят, что на улице почти пять утра. Скоро неугомонный Лос-Анджелес начнет просыпаться. — Бак сказал, что замешкался, а потом испугался своего отражения. Думаю, он вспомнил, что у него смена, и остановился. Пошел заварить себе чай или кофе, и его ударило током, так что он разбил банку и упал. Триггер связал одну травму с другой, и… вот, — Эдди перекладывает телефон из одной руки в другую и потирает переносицу, словно это поможет отвлечься или избавиться от боли в глазах. По крайней мере, у Бака нет боязни воды, которая была у Кристофера несколько недель, пока они не записали его к психологу и на плавание с физиотерапевтом. Хотя Эдди все еще уверен, что Баку после цунами кошмары снились месяцами. На станции у них соседние койки, и иногда они до сих пор накрывают Бака, так что Эдди знает, о чем говорит. — Дисциплинарная комиссия примет это во внимание, верно? Он не стал принимать перед сменой. Или можно оформить ему несколько отгулов, пока он не придет в себя? Чим вздыхает, слышится шорох и какой-то металлический звук, словно он сжал в руках ключи, а те брякнули. — Да, я так думаю. Я позвоню Шефу, и мы во всем разберемся. Но, Эдди, — Чимни останавливается, и Эдди может представить, как выглядит его лицо. Не хмурое, но напряженное, с поджатыми губами и подрагивающими мышцами. Когда Чимни злится или переживает, его лицо всегда становится таким, словно он не хочет, чтобы люди видели его в плохом расположении духа. Ему кажется, что это потому, что он пытается оставаться для всех стержнем, каким был Бобби. — Зависимость — дело серьезное, и он… — Он попросил помощи, — Мэдди, наконец, вставляет свое слово. Она собрана, серьезна и непреклонна, и Эдди восхищается тем, как она взяла себя в руки. Он был военным врачом, он и сейчас — спасатель-парамедик, он знает, как нужно вести себя, чтобы абстрагироваться от ситуации. Однако когда дело касается Бака, он не может сделать этого. И он восхищается тем, как Мэдди берет себя в руки, чтобы Бак положился на нее. Действительно старшая сестра. — Да, попросил, и завтрашний день будет решающим. Я к тому, что через несколько часов мы обязаны приехать и сделать то, что должны. Эдди чувствует тошноту, засевшую в пересохшем горле острым комком. Как будто он пытается проглотить битое стекло или морского ежа. Ему хочется защитить Бака, обернуться вокруг него осьминогом и сделать так, чтобы никто не видел его в таком уязвимом состоянии, но он знает, что не справится в одиночку. Баку нужна семья, нужно чувствовать, что они рядом, что они помогут, что не отвернутся от него. — Да. Думаю, он понимает это. Я буду здесь. Но Кристофер… — Мы заберем его. Напиши ему, чтобы не сбить с толку. Крис уже видел Бака в разных состояниях. Радостным, напуганным, разбитым, игривым, раздраженным. Кристоферу было едва десять, когда он успокаивал Бака после того, как Эдди подстрелили. Но он не думает, что Бак справится, если Крис увидит его, пока его будет ломать. Конечно, он уже взрослый, он пережил больше, чем большинство подростков в его возрасте, но дело не в нем, а в Баке. — Нет, — Эдди качает головой. Как бы ему ни было больно, это необходимо. Да, Баку, конечно, будет легче, если рядом будет Крис, ради которого тот всегда прыгает выше головы, но Эдди думает наперед. Баку и так будет дерьмово от чувства вины, незачем добавлять еще больше. Баку всегда лучше, когда Крис рядом с ним, но сегодня — не тот день для встречи. — Нет, я позвоню Карле. Так будет лучше, — Кристофер, конечно, подросток, и он вполне может остаться дома один на полдня, но Эдди пока не готов оставлять своего ребенка без присмотра. Он прощается с Мэдди и Чимом, обещая, что они встретятся меньше чем через полдня, а потом находит и надевает какие-то старые отельные тапки, чтобы не пораниться. Эдди закидывает свою испачканную футболку и окровавленную толстовку Бака в тазик с ледяной водой, задумываясь, не стоит ли взять перекись, и принимается убираться на кухне. Это почти методично. Черенок метлы тихонько скрипит там, где он прикреплен к щетке, а битое стекло как кошка скребет и царапает кафель. Приподнять, отодвинуть, опустить. Провести по полу. И так по кругу. Вверх, назад, вниз, вперед. Эдди следит за своими действиями с безучастностью робота, хорошо функционирующей машины с феноменальной калибровкой. Как будто он был создан для того, чтобы фиксировать и исполнять — в голове ни единой мысли, кроме списка задач и тщательно написанного кода. Вверх, назад, вниз, вперед. Повторить. Вода двигается тоже. Он создает волны и смотрит, как они обрушиваются на кровавые осколки. Если бы Эдди не был машиной со сбоем в программе, не был бездумным солдатом, который подметает воду по прихоти командира, он бы думал о том, что где-то там внизу могли бы быть микроскопические Бак и Кристофер. Они бы хватались за покореженные осколки и цеплялись бы друг за друга, чтобы не утонуть под могучими, сокрушительными волнами цунами, что он создает. Чтобы не быть погребенными под гневом природы, обозлившейся на человечество, под обломками чего-то, что должно было прослужить еще много лет. Но Эдди не думает. Вверх, назад, вниз, вперед. Из раза в раз, не останавливаясь. Вверх. Назад. Вниз. Вперед. У него есть такая привычка. Отключаться от эмоций, чтобы сосредотачиваться на работе. Чтобы делать то, что он обязан делать. Это спасало его в горячих точках, спасало его на работе, спасало в доме родителей. Фрэнку это не нравится. Фрэнк говорит, что это отравляет его повседневную жизнь. Фрэнк может пойти нахрен. Эдди бы спятил уже сорок минут назад, если бы мог думать. Вверх, назад, вниз, вперед. Он механически собирает стекло, не удосужившись поискать совок. Просто сгребает осколки кухонной тряпкой и выкидывает ее в мусорку, ни капли не жалея об этом. Это какая-то супер дорогая тряпка из специального материала, до которого Эдди нет дела — в его доме, с тех пор как Бак съехал, вместо кухонных тряпок теперь снова старые футболки Криса, из которых тот вырос. Эдди кипятит их раз в две недели и не парится. Бак бы разозлился, если бы увидел, как Эдди обходится с его микрофиброй — или это что-то губчатое? Эдди хочется, чтобы Бак увидел это, но правда в том, что сейчас Баку будет все равно. Он не почувствует злости или раздражения, не вступит в игривую перепалку и не начнет дразниться, потому что ему будет все равно. А совсем скоро он будет умолять, чтобы это прекратилось, и будет ненавидеть себя за непреодолимую, постыдную, унизительную жажду. Пол все равно влажный, и Эдди сбрасывает на него их одежду, чтобы лишняя вода впиталась, хотя и собирался отнести все в стирку. Он пишет сначала Карле, в сотый раз извиняясь за то, что тревожит ее, а затем пишет Хэн с просьбой позвонить ему, как только она проснется. Будь она здесь, она бы точно знала, что делать. Эдди знает, что у Елены была зависимость, и понимает, что Хэн, в отличие от него самого, прекрасно знает, как действовать в такой ситуации и как помочь. Эдди же действует по наитию, практически наугад, и боится, что он только навредит Баку. Он и так часто делает это. Слишком часто. И Бак все проглатывает, мирится с его темпераментом и первым приходит извиняться. Еще одна непреложная истина в их дружбе. Еще один паттерн в модели поведения Бака — он сделает все, чтобы человек, которого он любит, не ушел от него.  В ванной по-прежнему душно и влажно, когда Эдди заходит туда с комплектом одежды. Пар немного рассеялся, но зеркало полностью запотело — на стекле остались небольшие разводы от брызг пасты и очертания какого-то номера телефона без кода страны. Бак не сдвинулся ни на сантиметр. Его плечи больше не дрожат, но кожа покрылась мурашками, и Эдди спешит закрыть дверь. Бак лениво открывает один глаз, как будто это простое движение стоило ему огромных сил, и закрывает его обратно. Эдди хочет поежиться от этого невидящего, пустого взгляда, словно Бак сделал это механически и узнал только силуэт, а не его самого. Или не узнал в принципе, но настолько устал, что у него нет сил, чтобы что-то с этим сделать. — Хорошо, что ты не спишь, — Эдди, отложив одежду на унитаз, опускается на колени перед ванной и упирается всей поверхностью предплечий в бортики. Бак размеренно дышит и то ли кивает головой, то ли просто шатается. Эдди хочет отрезать самому себе язык, чтобы не спросить, как он себя чувствует. Единственный ответ, который он получит, будет хриплое "я в порядке". — Ты просил не спать. Я не спал, — Бак говорит до того невнятно и тихо, что Эдди кажется, будто он выдумал эту фразу. Ему приходится прикусить губу, чтобы не улыбнуться такой простой логике. Эдди достаточно просто попросить о чем-то, и Бак сделает это без лишних вопросов, что бы ни случилось. Он хочет притянуть Бака ближе, обхватив за шею, и сжать его в крепких объятиях, чтобы тот прочувствовал, что испытывает Эдди каждый раз. Бак ведь действительно понятия не имеет, как влияет на людей вокруг себя. Ему всегда кажется, что он занимает такую же незначительную роль в их жизнях, как и прохожий, которого ты больше никогда не встретишь. Эдди часто замечает, как Хэн и Афина продолжают напоминать Баку, что он важен. Афина, вероятно, не столько продолжает следовать воле Бобби, сколько действительно верит в это, а Хэн не может не относиться к Баку, как к младшему брату. Они говорят ему, что он важен, что его чувства тоже считаются, что он тоже принадлежит их семьям. В такие моменты что-то темное и тяжелое скалится в теле Эдди, как сытая гиена. Оно облизывает слюнявую пасть и довольно хохочет, теплом разносится по животу и горделиво клацает зубами. Эдди хочет заявить, что Бак принадлежит им с Крисом — официально, по документам, полностью законно. Эдди хочет схватить Бака, притянуть к себе за шиворот, как свою собственность, и отчаянно показывать всем, кто еще не в курсе, что Бак — его. Но Эдди не такой человек. Воспитание его родителей, вера его семьи и даже Бог, который его оставил — все они с самого детства твердили, что Эдди должен отдавать, а не брать. Он не умеет присваивать, не умеет жить для себя, у него нет ничего своего и быть не может. Бак — не вещь. Он свой собственный. Он не принадлежит Эдди, не принадлежит Бонни и ее ролевым играм, не принадлежит никому, кроме себя. Смешно, что Эдди впервые в жизни хочет чего-то для себя, но не может этого получить. Эдди нет дела, кто это говорит: внутренний католик, обвиняющий его во грехе, воспитание его родителей, которые наверняка опять разочарованы в нем, надоедливая и зудящая под кожей мораль или еще кто-то, кто тоже недоволен. Бак, может, и не принадлежит ему, но Бак здесь, рядом, где и должен быть. И Эдди знает, что тот всегда будет рядом, чтобы прикрыть его, чтобы помочь всем, что у него есть, и сделать то, что требуется. Бак никогда не говорит, может он или нет, он просто берет и делает. Бак, на самом деле, может очень многое. Он хозяйственный человек. Бак может починить кран, стиральную машину, свет, стену, может заменить проводку и переставить дверь. Эдди знает, что это из-за того, что во время своего путешествия Бак часто был разнорабочим, чтобы заработать денег, и помогал с ремонтом в дешевых мотелях. Бак может заарканить лошадь и удержаться на ней, если она встанет на дыбы, и даже может прокатиться на страусе — что стало огромным шоком для него и Криса, когда они увидели фотографии на сайте страусиной фермы в двух часах езды от Лос-Анджелеса. Бак играет в дартс, хорошо играет в карты, если забыть про существование покера и блэк-джека, и филигранно мухлюет в бильярде, потому что учился этому во многих придорожных барах, чтобы, опять же, заработать денег. Бак всегда обыгрывает его, и Эдди знает, что он жульничает, но не может этого доказать — он не уверен, как это возможно. Бак может смешивать великолепные коктейли, и каждый раз, когда во время барбекю он становится барменом, это превращается в шоу. Он перекатывает по рукам бутылки и подбрасывает их вместе с шейкером, жонглирует ингредиентами и создает невероятные напитки, похожие на искусство, как опытный фокусник. Это так завораживает, что от него буквально не отвести взгляд, и он выглядит таким уверенным, естественным и легким, что начинает казаться, будто он нереальный. Придуманный кем-то идеальный персонаж. Бак терпеть не может баскетбол, но опекает игроков массивной стеной на позиции тяжелого форварда, как будто он создан для этого, и иногда забрасывает напористые данки, когда ближе всего к кольцу. Эдди знает это, потому что он уже прочувствовал на себе всю неудержимую мощь от агрессивного стиля игры Бака. Далеко не самое приятное воспоминание в его жизни. Он может печь, потрясающе готовить, спасать котят с деревьев и вытаскивать людей и собак из горящих зданий. Бак может так много всего, что Эдди устал удивляться, и все равно каждый раз впадает в ступор, когда открывается что-то новое. Как будто этот бесконечный поток умений никогда не закончится. Эдди не представляет, что бы он делал без Бака. И даже если Бак ему не принадлежит, Эдди чувствует себя котом, сожравшим банку жирных сливок, потому что Бак все равно всегда будет рядом. Со всеми своими талантами, умениями, странными фактами и лекциями о плюсах и минусах меламиновых губок. То темное и горделивое чувство, такое тяжелое и горячее, всегда сопровождает его, когда Бак находится с ними. Оно всегда будет затягивать его, как разгоряченные зыбучие пески, когда люди будут видеть и знать, что Бак — с ними. Это должно пугать. Это всегда его пугало в прошлом. Этого не происходит. Эдди осторожно перебирает меж пальцев спутанные кудри, смывая с них сыпучую кровавую пыль, и вспоминает, что раньше, когда Бак укладывал волосы гелем, при любой влажности они начинали виться, сколько бы средства на них ни было. Он не использует мочалку или гель для душа, потому что Бак останавливает его, едва Эдди тянется за ними, но все равно смывает с партнера застывшие пот и слезы. Вода постепенно уходит в слив, совсем немного красноватая и мутная, и мышцы Бака снова начинают подрагивать, а кожа покрывается мурашками. Эдди помогает ему встать и вылезти из ванны, накидывает ему на плечи махровое полотенце и отворачивается, пока Бак вытирается и переодевается. Они пережили куда больше, чем совместное переодевание или вид голого тела друг друга, и Бак отнюдь не хрупкая чашка, но Эдди почему-то все равно неловко. — Пошли-ка спать, ладно? — Эдди не хлопает его по плечу в устоявшемся, безопасном жесте, как привык это делать, чтобы не увеличивать время прикосновения. У Эдди есть личные границы, его мозг неосознанно высчитывает секунды и доли секунд, сколько должны длиться разного рода прикосновения с кем угодно, чтобы это не выглядело неправильно в глазах чужих людей. В основном из-за того, что он вырос в семье латиноамериканских католиков посреди Техаса. У Эдди есть свои личные границы, через которые нельзя переступать большинству людей, но Бак каким-то образом оказался по другую сторону этих самых границ — там, где находится Кристофер и где когда-то находилась Шеннон. Он просто перешагнул через них, как будто их никогда не существовало, и Эдди ничего не стал с этим делать, потому что это был Бак. Этого объяснения всегда было достаточно всем, кто был знаком с Баком. Или с Эдди. И хотя безопасное время на прикосновение все еще есть в его голове, на Бака оно распространялось только тогда, когда партнеру было больно, и тогда Эдди приходилось отключать автопилот и самому выбирать, как действовать. Сейчас он решил, что место на плече Бака, когда большой палец лежит в ключичной впадине — самый лучший вариант, потому что это место явно было создано для его руки. Эдди всегда кладет свою руку сюда. — Нет, — Бак настырно мотает головой, что удивляет. Он все еще выглядит так, будто свалится в обморок, если моргнет, но об упрямстве Бака ходят легенды по всей пожарной части, абсолютно в каждой смене. Большую их часть растрепали Чим и Рави, но несколько историй рассказал и сам Эдди. — Нужно позвонить Мэдди. И я… я не ел, — несмотря на бледно-серую кожу, как будто кто-то вывалял его в пепле, об одном только упоминании о еде Бак зеленеет. Эдди вспоминает истории о мумификации в глубинах болот, потому что Крис и Бак какое-то время увлекались историями о самом процессе мумификации. Он вдруг понимает, что Бака, скорее всего, тошнило целый день из-за отказа от препаратов, и он мог пойти за ними поздней ночью, потому что это чувство стало невыносимым. Эдди не знает, как относиться к этой информации. — Уже вторые сутки. Эдди искренне устает от звона в своей голове, который не прекращается ни на секунду. Бесконечный набат, как будто кто-то неустанно бьет половником по глубокой кастрюле, перерастает в явную мигрень с каждым новым откровением. Ему интересно, где был он сам, пока Бак столько времени доводил себя до такого состояния. Эдди даже не помнит, что он делал все то время, пока разум Бака гнил здесь, похороненный и кровоточащий. — Тогда давай перекусим, ладно? Можешь позвонить ей, пока я рыскаю в твоем холодильнике. — Поверь, это первый и последний раз, когда я разрешаю тебе хозяйничать на моей кухне. Эдди смеется, но смех получается нервным. Он где-то ломается, с тем же звуком, с каким гнется тонкий железный лист. Какой-то высокий вибрирующий гул, словно трение слоев металла друг об друга, означающий, как близко он к тому, чтобы разорваться, как жестяная банка. С соответствующим звоном и дребезжанием. С острыми краями наружу, готовый поранить всех вокруг, оставить кучу болезненных и кровоточащих порезов на пальцах. Но он держится — ради Бака. Бак — последний, кого он хотел бы поранить. Очень просто накинуть на плечи Бака тяжелый и теплый халат и дождаться, пока он неуклюже просунет в рукава свои огромные руки. Так же просто, как приходить после смены домой и заглядывать в комнату Кристофера, тихо наблюдая, как он притворяется спящим, хотя за несколько секунд до этого явно залипал в планшет. Эдди просто делает это, как будто это самое естественное движение в мире, которое он делает всегда — просто помогает своему лучшему другу запахнуть халат. Как обычно. Эдди проводит руками по талии Бака, чтобы найти завязки халата, хотя это совсем не обязательно, но Бак не против. Как будто для них это безусловный рефлекс, который нельзя контролировать, как моргание или выработка слюны. Бак чуть-чуть приподнимает руки, когда Эдди наклоняется ближе, почти упираясь щекой в его грудь, и теперь предплечья Бака почти лежат у него на плечах. Эдди чувствует запах его шампуня, что-то головокружительно мягкое и морское, чувствует жар и тепло, коснувшееся лица, и сдается.  Как бездомный пес, прибившийся к прохожему ради необходимой ласки. Как несчастный мученик, вымаливающий прощение. Он сжимает Бака в объятиях, льнет лицом к мощной груди и давит на него изо всех сил. Теснит его назад, чтобы он врезался крепкой задницей в угол раковины, и наваливается всем своим весом, словно Бак может исчезнуть. Эдди сминает его талию и ребра, как будто хочет раздавить его руками и забраться внутрь, втискивает одну ногу между чужих бедер, чтобы Бак не упал, и давит головой в упругие мышцы и в шею Бака, словно пытается его задушить. Бак закидывает одно колено на его бедро и прижимает их тела еще ближе, одной подрагивающей рукой хватается за майку между лопаток и комкает ее в ладони, а пальцами другой руки сжимает волосы Эдди на затылке. Бак хрипло и влажно дышит ему в шею, громко и тяжело, как газель, которая не смогла удрать от гепарда и теперь задыхается от мертвой хватки челюстей, сомкнутых вокруг шеи. Но на самом деле Бак, кажется, впервые за это время дышит глубоко и спокойно. Ему, кажется, становится только легче, когда Эдди оказывает все больше и больше давления, пытаясь слиться с кожей Бака, срастись с его костями, стать единым организмом. Эдди готов остаться здесь навечно. В этой крошечной ванной, окутанный запахом Бака и его влажным дыханием, пока он, нуждающийся и почти скулящий, цепляется за Эдди руками и ногами. Тянет его за волосы, прижимает к себе ногами, дышит все глубже и глубже, словно пытается расширить свою грудную клетку до такой степени, чтобы Эдди туда поместился. Чимни как-то назвал их созависимыми. И Мэдди. И Хэн тоже. И Фрэнк, который усомнился в том, что их дружба здоровая — Эдди чуть не откусил ему голову. Может, они были правы. Но Эдди не хочет избавляться от этого — его все устраивает. Им не становится лучше. Может, легче, немного терпимее. Этого пока достаточно, чтобы ненадолго остановиться и перевести дыхание. Эдди все же затягивает завязки его халата, нащупав их спустя, кажется, вечность, и Бак прикусывает губу, чтобы не посмеяться над навязчивой идеей Эдди. Он не намерен извиняться за то, что хочет сохранить Бака в тепле. Они выходят в коридор, и Эдди сразу чувствует резкий скачок температуры, когда они покидают жаркую и влажную ванную комнату. Весь остальной дом, несмотря на обогреватели, кажется ледяным. Эдди думает о том, чтобы принести еще какую-нибудь кофту, пока поддерживает Бака, сопровождая его на кухню. Тот усаживается за стол с грузным выдохом, стул громко скребет по полу, а столешница скрипит, когда Бак наваливается на нее своим весом. Эдди вспоминает, что они с сестрой хотели заменить обеденный стол и сушильный шкаф, когда Бак получит деньги. Эдди небрежно отдает свой телефон, на самом деле просто кидая его на стол — тот прокатывается по поверхности стола и гладким углом упирается в предплечье Бака. Он не вздрагивает от громкого звука, что радует, и устало смотрит на Эдди. Телефон Бака, все еще лежащий на кухонном островке, разбитый и вздувшийся, вряд ли можно спасти, так что, ради покупки нового, обеденный стол и сушильный шкаф могут подождать. Как и планетарный миксер, аэрогриль и новый велосипед, о которых он болтал во время поездки назад в Лос-Анджелес минимум час. Бак нарочито громко вздыхает и вводит пароль. — Тебе правда нужно его сменить. Нельзя ставить дату рождения Криса паролем. Вообще-то, это нормально, если родитель ставит такой пароль — у Хэн, Карен и Мэдди с Чимом так. Даже у Пепы и его собственных родителей. Это вполне обычно. Эдди уверен, что у большей части Лос-Анджелеса так. Он не может отделаться от мысли, что никто, скорее всего, не ставил в качестве пароля день рождения Бака. Маргарет и Филлип Бакли могли бы поставить дату рождения Дэниела, или, может быть, Мэдди — с куда меньшей вероятностью. Но не Бака. Эдди думает о Маргарет и Дэниеле, думает о Бонни и Дереке, о Баке, тихо рыдающем на полу собственной кухни, и ему хочется что-нибудь сломать. Разбить костяшки в мясо, чтобы сквозь сорванную кожу проглядывали белые кости, выкорчевать из языка все имена, хоть отдаленно их напоминающие, разорвать все сформировавшиеся в голове Бака нейронные связи. Чтобы он забыл об этом, не думал никогда, чтобы дышал спокойно, не сражаясь со своим мозгом за каждый вдох. Но Эдди усмиряет раскаленную добела ярость, как строптивого коня. Как дрессировщик, умело справляющийся с гонором молодого льва. Эдди не укрощает этот гнев, эту свирепую и неистовую злобу, потому что ни у кого в целом мире не хватит сил, чтобы сделать это. Поэтому Эдди просто подавляет эту эмоцию, как любую другую. Он умеет это делать, умеет так хорошо, что ему вручали за это медали. Серебряную — за то, что подавил эмоции и проявил отвагу ради спасения товарищей, и бумажную — с датой выписки, названием и инструкцией приема. Фрэнк будет в восторге, когда Эдди скажет, что снова подавил эмоцию и не нашел для нее здорового выхода. Он уже представляет разочарованный и жесткий взгляд. — Там все равно ничего нет, — Эдди пожимает плечами и разворачивается к холодильнику, чтобы поискать что-то легкое и пресное. Баку не нужно видеть выражение его лица, не нужно чувствовать злобу и ненависть, которые он снова запер внутри. — Не вижу смысла, — и это тоже правда. У Эдди даже не стоял пароль до одного случая на вызове, когда девушка из стриптиз-клуба выхватила его телефон, сохранила свой контакт и отправила в их переписку кучу своих откровенных фотографий, пока он занимался пострадавшим танцором. Бак, который должен был следить за его телефоном, отвлекся тогда на одного из мужчин с блестящим прессом и упругой задницей. Эдди до сих пор не может поверить, что они все не замечали бисексуальность Бака так долго — что Бак сам не придавал этому значения до тридцати лет. — Ты и твои бумажные календари и ежедневники, — Бак бормочет себе под нос и даже не утруждается поиском контакта, по памяти набирая номер Мэдди. На самом деле, Бак как-то признался, что ее номера, сколько бы она их ни меняла, единственные, которые он мог запомнить. Он до сих пор путает номер Криса и вечно забывает телефон Эдди, Афины или Чимни. Эдди фыркает, слушая оглушительные гудки, потому что Бак, конечно же, поставил на громкую связь, хотя и ненавидит это. Бак не уходит в другую комнату, потому что между ними давно исчезло понятие о конфиденциальности, не пытается спрятаться, потому что Эдди достаточно хорошо знает, где искать. Поэтому он ждет и вытаскивает сырые яйца из холодильника, чтобы поставить их вариться. Одну конфорку занимает ковшик с яйцами, другую — маленькая кастрюля с овсянкой на воде. Бак ненавидит ее, как ненавидит любую кашу, потому что этим кормят в больницах и этим его пичкали в детстве, но Эдди не знает, что еще может сделать. Бак не ел больше суток, его холодильник необычно пуст, как будто он не ходил в магазин и не готовил целую неделю, а у Эдди из головы вылетели все рекомендации. Он отчаянно желает, чтобы Хэн была здесь. Хэн всегда знает, что делать. Она всегда помогает Баку, что бы ни было, и всегда встает на его сторону, даже если она зла или разочарована. Бак ерзает на месте, когда разговаривает с Мэдди. Их голоса одинаково, почти идентично дрожат, потому что, очевидно, это их семейная черта, но ни один из них не плачет — то ли сил не осталось, то ли, наоборот, держатся, что есть мочи, ради друг друга. Бак просит прощения так же быстро и рвано, как недавно убеждал безмолвную тишину в том, что он — Дерек, а Мэдди извиняется за то, что ее не было рядом, и клянется, что она приедет утром. Что Бак проснется, и она будет рядом. Эдди не поворачивается к Баку лицом и отчаянно цепляется руками за столешницу, так близко к разгоряченным конфоркам, что это опасно, потому что Мэдди умоляет Бака поверить ей в том, кто он, не возвращаясь в детство. Эдди опускает голову, упрямо смотря вниз, и пытается раздавить в своих руках гадкий стол, потому что он знает, о чем идет речь. Эдди глубоко дышит, спиной чувствуя чужой обеспокоенный взгляд между лопаток, и приказывает самому себе не подбрасывать дерьма на вентилятор. У Бака своих проблем хватает, ему не нужно как всегда бороться с мракобесием Эдди. Бак позади него нервно ерзает, хотя они с Мэдди явно еще не сбрасывали трубку. Эдди механически помешивает овсянку, когда понимает, что не засек время, и без понятия, сварилось ли хоть что-то из того, что сейчас на плите. Он морщится, смотрит на время на духовке, как будто это имеет смысл, потом подходит к Баку и заглядывает в экран телефона перед ним. Вызов идет уже семь минут и тридцать две секунды. Плюс-минус минута. Этого достаточно. Отойти от Бака и не провести руками по влажным вьющимся волосам — преступление. Эдди не отказывает себе. Обычно он сдержанный, совсем не тактильный, в отличие от Бака, который радуется каждому прикосновению и приятному слову. Для Эдди удивительно, почему Баку, самому миролюбивому, ласковому и добродушному человеку в мире, так не везет с теми, в кого он влюбляется. Удивительно, почему им не хватало того океана любви, который Бак предоставлял просто так, без повода, без особых условий. Бак не без греха, и иногда он мог быть ужасно неуклюжим и неопытным, но Эдди все равно не понимает, почему все его бывшие нуждались в большем. Бака всегда хватало. Всегда было достаточно. Его не было слишком много, потому что, несмотря на то, что он не чувствовал границ, Бак механически считывал, когда следует замолчать — по выражениям лиц, по сигнальным фразам. Его не было мало, потому что Бак точно знал, что делать, как помочь и когда он нужнее всего. Эдди привык напоминать, что Бака достаточно, что он имеет значение. Даже если Бак верил ему едва ли в половине случаев — пусть так. Эдди любил напоминать об этом. — Мэдди, я… — Бак замолкает и снова ерзает, когда Эдди снимает ковшик с яйцами с огня и сует их под ледяную воду, параллельно доставая из шкафа тарелку. На самом деле, овсянка на воде — первое, что он научился готовить, потому что у маленькой Софии часто были проблемы с питанием, и отравиться она могла чем угодно. Его мать утверждала, что он обязан знать, как позаботиться о своей сестре, и Эдди знает, что так и есть, потому что так принято в семье. Просто заботиться о других. Эдди чувствует на своей спине обжигающий взгляд и оборачивается через плечо. Он хмурится, когда видит взгляд Бака — уязвимый, затравленный, бесконечно униженный, как будто его кто-то решит загнобить за это, втоптать в грязь, обесценить его страдания. Бак зеленеет, глядя на кашу, оказавшуюся в тарелке, переводит взгляд в сторону, остановившись на проеме, который ведет в коридор, и задыхается. — Эдди… — Бак выжимает из себя слова хриплым, задушенным звуком, как будто весь воздух в его легких давно закончился, а он все равно пытается говорить. Эдди даже не понимает, что делает, когда внезапно оказывается рядом — при этом кран за его спиной уже закрыт, а обе кастрюльки залиты водой. Эдди просто появляется рядом с Баком, как тень при резко включенном свете, как будто он принадлежит Баку по законам физики. Мэдди по телефону обеспокоенно зовет их обоих по имени, и в ее голосе снова усиливается заметная защитная нотка, намекающая, что она в трех секундах от того, чтобы открыть дверь в дом Бака своим ключом. — Все в порядке, Мэдди. Он просто голоден, но увидел мою еду. Клянусь, она не настолько ужасна, — Эдди пытается сгладить углы, так что предоставляет им троим такой удачный мост, чтобы съехать с темы. Никому из них, естественно, этот мост нахер не уперся. Бак с непонятным взглядом смотрит в сторону коридора, и Эдди слышит тяжелое дыхание Мэдди по громкой связи, но не предпринимает попыток сбросить звонок. Он с тревогой следит за взглядом Бака, оборачивается на тарелку позади, снова смотрит на своего партнера и совершенно ничего не понимает. — Нужно ведро? Или… или включить свет? — Эдди снова смотрит в коридор, где так и не выключил свет — ввинченная в стену вешалка теперь содрана со стены вместе с куртками, больше нет ни одной тени, которая могла бы напугать. Бак все равно тяжело дышит и белеет. — Эван? Мне приехать? Эдди, что происходит? — Эдди, — Бак хрипит и закрывает глаза, когда голос Мэдди возвращает его к реальности. Эдди сидит перед ним на коленях, одна рука лежит на чужом бедре, а другая — сжимает бицепс. Хотя мышцы Бака крепкие и тяжелые, а руки — такие огромные, что их не обхватить, Эдди все равно хватается за них, как будто пытается механически сделать их более податливыми. — Эдди, ты убрал их? Убери их, пожалуйста, — Бак вдруг обмякает. Складывается, как карточный домик, построенный ребенком. Роняет голову на грудь, опускает плечи, склоняется так низко, что почти достает лбом до угла стола. Эдди убирает одну руку с бицепса Бака и поднимает ее наверх, чтобы мягко прикоснуться к влажным кудрям и попытаться зачесать их с целью убрать со лба. Бак все еще напряжен, но податлив, как пластилин, как будто смирился с унижением, которым были пропитаны его голос и взгляд. — Что убрать, Бак? — хотя глаза Бака закрыты, его брови выгибаются в искреннем сожалении и стыде. Словно уточняющий вопрос Эдди только усугубляет его просьбу, которая и так заставляет его чувствовать себя ничтожеством. Но Эдди действительно не знает, что нужно убрать. Эдди убрал осколки, воду, их грязную одежду, убрал все, что могло бы помешать им находиться здесь. Теперь он чувствует отчаяние, потому что он не просто не знает — он не понимает, что нужно Баку, и это ранит только сильнее, потому что он много лет был на втором месте из трех людей, которые действительно понимали Бака. Среди восьми миллиардов целых восемь лет — даже когда они ссорились, даже когда не были рядом физически. Эдди всегда гордился тем, как легко ему было просто знать, как будто это было выжжено в его подсознании, заложено в генах. Сейчас Эдди стоит на коленях с рукой на его макушке, как будто надеется вытащить прямой ответ прямиком из мозга Бака, и этого все равно не хватает. Ему не хочется, чтобы Бак произносил вслух то, что заставляет его лицо принимать такое выражение. У Бака снова дрожат руки, его кожа покрывается испариной. Эдди выпрямляется, подтягиваясь к нему, закрывает глаза и прислоняется своим лбом к чужому. Чтобы поближе, кожа к коже, чтобы дыхание одно на двоих и спутанные волосы. Эдди хочет быть ближе и оказывается ровно там, где желает быть — на плоту посреди океана, в полный штиль после неистового шторма. Когда вокруг ни звука, ледяной ветер пронизывает до костей, а они цепляются, чтобы не утонуть. Чтобы жить — друг за друга. У них всегда так. Созависимые. Эдди знает. Фрэнк бы посчитал, что это ненормально — желать раствориться в ком-то, срастись, слиться воедино. Фрэнк сказал бы, что это нездоровая реакция, что нужно разобраться в ней, проработать. Может, изменил бы рецепт. Хорошо, что Фрэнка здесь нет. Дыхание Бака замедляется, и Эдди чувствует, как его плечи, расслабленные и похожие на желе, на едва уловимое мгновение напрягаются, когда он двигается вперед. Осторожно, нерешительно, как животное, проверяющее почву, Бак сначала поворачивает голову так, что их лбы по-прежнему соприкасаются, а потом немного склоняет ее набок. Эдди чувствует, как открываются губы Бака, шершавые и влажные, когда он их облизывает, стараясь не задеть языком кожу Эдди — что тяжело, учитывая, насколько они близко. Влажное, теплое дыхание касается его мягко и порывисто, тихо, как будто Бак насильно задерживает его, чтобы не издавать лишних звуков. Сердце Эдди замирает, а затем начинает колотиться в груди, как бешеное животное, запертое в клетке. Эдди чувствует, как оно пытается расплющиться, разорваться на куски, чтобы пролезть сквозь ребра и устремиться в тело Бака, словно ему там самое место. Эдди позволил бы. Шум в ушах нарастает и жужжит, как разворошенный осиный улей, готовый нападать и жалить. Эдди не знает, что он делает и делает ли он что-то — что угодно, потому что его душа, его сознание вдруг оторвались от тела, воспарили и дернулись назад с громким, струнным звуком, все еще привязанные колючей проволокой к его костям и мышцам. Эдди не подается навстречу, но и не отодвигается назад, потому что он не знает, как реагировать, а в его голове ни единой мысли. Вообще ни одной. Даже белого шума нет — только необъятная пустота, в которой нет ни холода, ни жара, ни даже звона. Губы Бака холодные и влажные, шершавые, обкусанные, потому что у Бака обезвоживание, интоксикация и голод. Бак выдыхает через нос, словно боится, что это исчезнет, и Эдди сжимает руку на чужом затылке, мягко царапая скальп и наматывая на пальцы волосы. Бак издает нуждающийся звук, больше похожий на всхлип, хватает ослабевшими, трясущимися руками щеки Эдди и старается стать еще ближе. Как будто ему тоже необходимо это. Стать одним целым. Целоваться с Баком проще, чем Эдди думал. Конечно, он размышлял о поцелуях с мужчинами, но это вызывало у него чувство неправильности и стыда — это неудобно, странно и некомфортно. Но щетина Бака царапает его кожу, содранная и подсохшая кожа на губах становится мягче, а крепкие пальцы цепляются за Эдди с отчаянием, с нуждой, необходимостью. Он не знает, в какой момент они оказались на полу, знает только, что Бак просто подался вперед и рухнул ему на колени, а потом медленно съехал по ним вниз, прямо на пол, потому что Эдди теперь сидел по-японски. И Бак даже не использовал язык. Они даже губами практически не шевелили — это можно было бы назвать целомудренным поцелуем, если бы Эдди не кусал его время от времени. И на звук поцелуй такой же, какой на вкус — тихий, осторожный, почти не причмокивающий. Настолько беззвучный, насколько это возможно, чтобы не спугнуть друг друга, не развеять момент. Бак не хочет отстраняться. Эдди гладит его по затылку, по спине, по бицепсу, и постепенно сводит свой энтузиазм на нет, чтобы его партнер пришел в себя. И Бак понимает намек. Он замирает на месте, носы соприкасаются, на губах — теплое дыхание. У Бака дрожит нижняя челюсть, дыхание сбивается, когда он отшатывается назад, отползая так быстро, будто Эдди может ударить его. У него снова этот затравленный, пристыженный взгляд. Когда Эдди открывает глаза, все еще неспособный сомкнуть губы из-за невыносимого желания облизнуть их, Бак выглядит униженным и виноватым. Он нелепо открывает рот, как рыба, выброшенная на берег, скребет руками пол, стараясь отползти, и панически смотрит на Эдди, боясь отвести взгляд. Словно Эдди — опасный хищник, который нападет, стоит всего лишь моргнуть; вцепится зубами в глотку и выдернет трахею, чтобы жертва умирала мучительно, наблюдая за тем, как собственная жизнь ускользает сквозь пальцы. У Эдди в голове только одна мысль. Наглая, эгоистичная, тяжелая. Еще. Ему нужно еще. Столько, сколько ему дадут, сколько он сможет взять — и он возьмет все. Как всегда. — О, боже, прости, Эдди, прости, я не, — Бак задыхается, упирается спиной в стену и приподнимает руки до уровня груди, раскрытыми ладонями в его сторону. Он защищается. Эдди видит это, но не думает ни о чем, кроме того, что эти губы, которые сейчас что-то тараторят, пятнадцать секунд назад были зажаты его зубами. — Я умоляю тебя, прости меня, я не хотел, я не знал, что делаю, я все еще под кайфом, клянусь, — Бак не перестает говорить, его голос дрожит, и это практически ударяет Эдди прямо в живот. Как на ринге много лет назад, когда его били ногами — боль точно такая же, заставляет скрючиться, потерять ритм дыхания, заставляет злиться. Эдди правда старался не подскакивать, но, судя по тому, как дернулся Бак, ему не удалось быть мягким. — Бак, посмотри на меня, эй. Посмотри, — Эдди снова останавливается перед ним на коленях, как час назад. Кладет левую руку на чужое плечо, упираясь грудью в раскрытые ладони, а правую — на затылок. Бак смотрит на него широко раскрытыми глазами и пытается то ли сбежать из своего тела, то ли, наоборот, вернуться в него. — Я не злюсь на тебя. Я не виню тебя. Веришь? — Эдди наклоняется чуть ближе, и дрожащее дыхание Бака, загнанного в угол, чуть успокаивается. Он всегда верит Эдди — каждому слову, хорошему или плохому. Бак медленно кивает, все еще не отводя испуганного взгляда. — Я не противился. Просто ты отходишь от наркотиков, хорошо? — он осторожными движениями гладит кудрявые волосы и мягко массирует затылок и макушку, чтобы Бак расслабился от ласки, как большой пес. Как хороший мальчик. — Я не хочу, чтобы ты жалел о чем-либо. Мы разберемся сначала с таблетками, а потом — со всем остальным, хорошо? Шаг за шагом, — Эдди улыбается и массирует пальцами левой руки плечо Бака, чувствуя, как напряжение уходит оттуда, будто по команде. Бак опускает руки, разрешая окончательно войти в свое пространство, и, наконец, кивает, позволяя себе на несколько секунд опустить взгляд. — Шаг за шагом, — эхом отзывается Бак и наклоняется вперед, чтобы упереться лбом в пространство между шеей и плечом. — Я прикрою тебя. — Да, — Эдди не может почувствовать улыбку Бака кожей, но может услышать ее. В голосе, в дыхании, в положении мышц. Эдди ощущает ее всем телом, каждой клеточкой, и это доставляет ему неимоверный восторг. — А я прикрою тебя. Все остальное подождет. Мэдди, все еще висящая на телефоне, остывающая каша, Чим со своей дисциплинарной комиссией и даже Бонни и ее психоз. Весь мир, Бог и вся гребаная Вселенная могут подождать, и Эдди абсолютно все равно. Они застыли в вакууме, увязли в горячей и липкой смоле, затвердели под действием жидкого азота, и это совершенно неважно, потому что они есть друг у друга. До конца.