Под промёрзлой землёй

Чёрная машина обогнула нас и затормозила перед нами, преградив путь. Колёса оставили рытый след на снегу. Я сощурился из-за резкого света фар — глаза слишком привыкли к темноте леса. Мы остановились, глотая ледяной воздух. Наши грудные клетки часто и судорожно вздымались. От ртов валили облачка пара. Моё сердце до боли колотилось о рёбра. Ноги стали ватными, при беге они вязли в сугробах. Мы даже не начали озираться, не пытались искать пути отступления. Смотрели вперёд, на машину. Так жертва смотрит на хищника, уже зная, что её разорвут. Лес встал вокруг нас стеной, сосны возвышались до самого неба. Бежать было некуда. Мы итак бежали слишком долго, проваливались ногами в сугробы и падали в снег. Даже куртки не застегнули, просто понеслись. Первые бежали мы с Катей, за нами Полина и Ромка. Теперь в таком порядке мы замерли посреди опушки. Я поднял голову. Сверху на нас бесшумно падал снег, и в этой тишине так громко раздавалось наше общее судорожное дыхание. Наверное, их сердца колотились так же бешено, как моё. Я потянулся взять Катю за руку, но вздрогнул от резкого удара. Это хлопнула дверь машины. Перед нами встал Кислый. Он обвёл нас взглядом и заговорщичецки улыбнулся. Будто не понимал, почему мы вообще бежали. Он потянулся под куртку, доставая что-то из-под ремня. И достал. На нас направили пистолет. Дуло металлически блеснуло в свете фар. Моё сердце остановилось. Мы медленно подняли руки к головам. Я хотел обернуться к Кате, посмотреть на неё — я стоял ближе всех, но казалось, стоит двинуться хоть чуть-чуть, и он выстрелит. Кефир, сидевший за рулём, с грубой жалостью посмотрел на нас и отвернулся. На самом деле мы сразу это поняли — что нас точно догонят, что бежать бесполезно. Но всё равно побежали в лес, как только услышали рёв машинного двигателя. Я не мог поверить — неужели это всерьёз..? — Это просто игрушка… Произнёс я одними губами. Но Кислый услышал меня. — Пятифан, подойди, — хмыкнул он, потрясая пистолетом. — Будем проверять, игрушка это или нет. В повисшей тишине оглушительно захрустел снег. Это Ромка пошёл навстречу Кислому. Он обогнул Полину, Катю, меня — и будто каждого из нас тронул за плечо, говоря «всё будет хорошо». Но руки у него оставались за головой, эти прикосновения мне только померещились. Я всё ждал выстрела. Уже понял, что первым он застрелит Ромку. И теперь гадал, куда придётся пуля. В лоб? В сердце? Я вдруг отчётливо представил, как падает на снег тело моего лучшего друга. Как он бьётся в последних конвульсиях, хрипит, как окрашивает снежный наст кровью. И как меня убивают следующим. Но выстрела не было. Кислый не убирал пистолет. Лишь перестал сжимать его так сильно. — Старшие сказали, чтоб я от тебя отстал, — вздохнул он. — Не хотят с пацаном воевать. — Не хотят? Значит, поджечь мне ларёк — твоя личная инициатива?! Ромка выплюнул это с неожиданной твёрдостью. Кислый лишь скосил лицо, а Ромкин вопрос остался без ответа. — Но защищать тебя они не собираются. Я могу сделать с тобой что захочу. Всё, детишки, побегали и хватит. Пора заканчивать. Мы молчали. Странно. Меня совсем не наполняла тревога. Подкашивались ноги — но это от усталости, а страх остался тромбом где-то в теле, не дойдя до мозга. — Слишком ты борзый стал… Не с теми воевать решил. — Ты мне ларёк поджёг! А ведь всё началось с этого ларька. С этого бизнеса Ромки и Бяши. Точнее, с группировки, которую Ромка собрал из местной шпаны и дал гордое название «Тайга». С общака Ромка отложил достаточно денег, договорился о поставках. Бяша сколотил саму будку, обил железными листами. Он же чаще всего сидел за прилавком. Другие участники Тайги помогали. Это был музыкальный ларёк, они продавали кассеты с записанными песнями. Наверное, Полинина идея. Ещё там продавались диски, сигареты, алкоголь, яркие химозные сладости, популярные в девяностых, журналы — от модных до порнографических; много всего. Ромка торговал без лицензии. Тихонов закрывал глаза — понимал, что если не Ромка, то местным негде будет покупать всю эту ерунду. Так Пятифан стал зарабатывать хорошие деньги. И ему больше не нужно было разгружать зимой вагоны по ночам, чтоб сводить Полину в кино. В начале зимы мы пошли на танцы в соседнюю деревню. Обычная сельская дискотека. Кислый тоже решил наведаться. Как оказалось, не из-за Ромки. Из-за Кати. В четырнадцать лет Катя встречалась с Кислым. Я тогда не мог понять — как, она ведь была отличницей, а он отпетым хулиганом. Но ответ пришёл сам собой. Это был Катин бунт — Лилия Павловна хваталась за голову, подружки завидовали и бесились, а Катя радовалась. Потом она пожалела об этом. А я в то время впервые почувствовал ревность, хотя сам ещё гулял с Полиной. Но Кислый Катю до сих пор не отпустил. Она осталась у него в голове безумной идеей обладания. Даже если она не хотела, даже если была на четыре года младше. Какова была реакция Кислого, когда Катя грубо отказала ему танцевать с ним, обняв меня. Они с Ромкой сказали друг другу пару ласковых — и две группировки передрались стенка на стенку. Я не мог оставить Ромку и Бяшу. Снял очки, сунул Кате — и бросился к ним. Бил Кислому лицо с непонятно откуда взявшимся остервенением. Так я тоже попал в группировку. Так у Тайги и Кетгута и началась война. После драки мы оказались в больнице. Нам накладывали швы, капали, нас допрашивала милиция. Ко мне в больницу приезжали мама с папой. К Ромке приезжала Полина. А к Бяше никто не приезжал. Потом мы вышли. Жизнь потекла дальше своим чередом. Пока однажды среди ночи кто-то не подкрался к ларьку. Завозился где-то за углом. Бяша решил, что мелкие снова взрывают петарды или пришли выпрашивать продать им сигареты. Он вышел на улицу прямо в тапках, обошёл ларёк — и ему тут же прилетел удар. Трое взрослых парней быстро повалили его в снег и начали бить ногами. Несколько пинков прилетело ему в голову. От особенно сильного удара он начал блеять. Кетгутовские бросили его так на улице зимой, а сами обнесли кассу и подожгли ларёк ещё и изнутри. В больнице Бяше наложили швы, вкололи успокоительное. И он поехал с проломленной головой в психушку. Он до сих пор там лежал. Ромка потерял себя от злости. Когда увидел угли от своего ларька. Когда узнал, что Бяша снова впал в психоз — такое с ним было лишь после встречи с чёрным гаражом. Кетгут держали райцентр. Не заезжали на чужую территорию — даже к нам в посёлок. Но теперь всё изменилось. То ли что местные больше не ездили к ним на рынок, а заказывали вещи через Ромку, то ли от Катиного отказа Кислому, то ли что я разбил ему лицо. Ромка не знал что делать. Тайги было больше — но все они были пацанами четырнадцати — семнадцати. А в Кетгуте из двадцати человек было трое афганцев и у них было огнестрельное. Просить помощи у милиции было бесполезно. Он понял, что Кислый хочет драки. Что он придёт за ними. Но Ромка не мог не отомстить. Не за ларёк, за друга. Он собрал группировку. Они сели на автобус, доехали до райцентра и пришли на рынок, который крышевали Кетгут. Там строй мальчишек с кусками арматуры в руках и совершил свою месть, нахлынув сокрушительной волной. Пацаны ломали столы, напрыгивали на стойки и растаптывали всё, что на них лежало. Рвали и резали ножами одежду. Сносили балки и вывески размашистыми ударами арматуры. За двадцать минут они оббежали рынок и переломали всё, что смогли. Торгаши не пострадали, покупатели тоже. Ромкина группировка смылась прежде, чем Кетгут успели приехать. С тех пор всё затихло. Старшие Кетгута решили, что нечего было Кислому со шпаной поджигать деревенскому пацану ларёк, и направили свою злость на них. Казалось, мы в расчёте. Но сегодня Кислый поймал нас. Прямо идущими после школы. Мы шли ко мне домой через лес. Они проехали перед нами наперерез, а мы побросали портфели и бросились в чащу. Спрятаться у меня было нельзя — нас бы перестреляли прямо дома, вместе с моими родителями и Олей. Возможно, надо было разделиться, но бежать по-одному было слишком страшно. И мы бежали вместе. Всё это время, целый час. Километров пять или шесть, не меньше. Они ехали за нами. Кислый игрался. Делал вид, что отстал, затем поддавал газу и настигал быстрее. Хоть бы раз его машина застряла в снегу, но нет. Так мы и оказались здесь. В тёмном лесу, на опушке в километрах от дома, перед этой машиной, перед пистолетом, направленным в нашу сторону. Я вспомнил обо всём этом за несколько секунд — жизнь и правда пронеслась перед глазами. Я вспомнил, как мечтал стать космонавтом. Потом художником… Как играл с Олей и смотрел с ней мультики после школы. Как познакомился с ними со всеми, когда переехал сюда в шестом классе. Полина стала моим первым другом. С Ромкой у нас сначала не заладилось, а потом мы готовы были до последнего стоять друг за друга в драках. С Катей тоже сначала не задалось. А теперь я боялся за неё больше, чем за себя. Я вспомнил как мы смотрели старые фильмы. Обо всех кассетах, которые мы посмотрели с Катей и обо всех, что не успели посмотреть. Как разносились наши с ней разговоры в снежной пустоте вечерами, когда Лилия Павловна оставалась на собрания и планёрки. Если мои мысли были тысячей ячеек, то я отдал ей ключи от них всех. Кроме одной. Самой страшной. На миг я забыл, что нахожусь под дулом пистолета. Я обернулся к Кате. Она опустила руки. Её грудь вздымалась, она дрожала, напряжённая, как струна. Похоже, она готова была побежать в любой миг даже сквозь бурелом. Мне захотелось обнять её и тепло усмехнуться. Сказать ей, «Не бойся, я кое-что придумал. Но что — не скажу». Всё это время тяжёлое молчание изредка прерывалось холодными фразами Кислого и Ромки. Потом Кислый вздохнул, устав от этого разговора. Он выразительно посмотрел в сторону подельников. И парни, стоявшие у машины, двинулись к нам. Амбалы прошли мимо меня и взяли под руки Катю. — Эй, отпустили! — начала вырываться она. Катя рвалась в стороны, падала коленями в снег. Но удержать её двум здоровым парням ничего не стоило. Когда они подвели её к машине, Катя оттолкнулась посильнее от снега и, повиснув на руках парней, остервенело ударила в машинное окно каблуком. Раздался звон разбитого стекла. — Эта сучка разбила окно! Кислый хмыкнул. — А я говорил, что она с характером, — засмеялся он. — Да чё вы возитесь, я вам десять таких стёкол вставлю! Давайте, отряхнули сидение и сажайте.! Я с ней поговорю, как шёлковая станет. Катю затолкали в машину. Парни сели по бокам от неё и держали ей руки. Она больше не вырывалась, лишь билась в крупной дрожи. Издалека я увидел, как блеснула слеза на её щеке. И только тогда понял, как ей страшно. У меня защемило сердце, а потом в крови закипела злость — они пожалеют..! Я сжал кулаки. Ничего. Однажды я уже спас её из чёрного гаража. Вытянул из раструба мясорубки. Теперь я спасу её снова. Хоть и без помощи Ромки, справлюсь один. Я стал старше. Я смогу. Пистолет — пустяк. — А теперь твоя очередь, Пятифан, — Кислый с усмешкой открыл багажник. — Лезь. Ромка медленно пошёл навстречу, опустив глаза. Подошёл к багажнику. — Стой! — крикнул я, сделав шаг вперёд. — Лучше я. Ромка вопросительно посмотрел на меня, открыв рот. «Какого хуя ты несёшь?» — говорил этот взгляд. — Это я тебе на дискотеке врезал! Я! И ко мне от тебя Катька ушла! А Ромке ты уже сжёг ларёк, он теперь бесполезен..! Чё он сделает, у него не осталось ничего! Я в упор, исподлобья смотрел на Кислого. И по его лицу я понял — идея ему понравилась. — Что, даже сейчас свою Катеньку не бросишь? Я промолчал. Проигнорировал его саркастичный тон. — Хм. Ну что ж. Вперёд, альбинос. Сказал Кислый, и пригласительным жестом указал в просвет багажника. Я прошёл к машине. Обернулся и окинул взглядом Рому с Полиной. Полина уже не стояла, она упала коленями в снег и тихо плакала. А Ромка с неверием в глазах смотрел на меня. Он двинулся в мою сторону, и тогда Кислый выстрелил ему под ноги. Ромка отпрыгнул назад под гром выстрелов. Пули не отскочили, поглощённые слоем снега. — Тоха… — произнёс он тихо, подняв на меня глаза. — Они тебя убьют. Я лишь пожал плечами. — Тох, ну не надо жертвовать.! Это ж я всю эту херню с ларьком придумал… Чё, Игорь в психушке будет гнить, а твоё тело они в лесу закопают?! Кислый хмыкнул. Я хотел подойти к Ромке и покрепче пожать ему на прощание руку, но Кислый уже не мог ждать, когда я залезу. Он направлял пистолет не на меня, а на Ромку — если он снова тронется. — Всё будет хорошо, — улыбнулся я. Я плавно перелез бортик, лёг на бок и поджал колени. Багажник закрылся. Напоследок я поймал Ромкин взгляд. Потом щелчок. И темнота. Я услышал, как хлопнула передняя дверь. Это Кислый сел в машину. Мы тронулись почти сразу. Сзади что-то глухо стукнуло. Это Ромка, бегущий за нами, ударил кулаком по заднему стеклу. Внутренним взором я видел, как он бежит за нами по опушке, а потом, когда машина выезжает и набирает скорость, отрывается и возвращается к Полине. Как помогает ей подняться, и они идут в посёлок по тёмном лесу, держась друг за друга. Я слышал хриплые разговоры моих похитителей. Тихие Катины всхлипы на заднем сидении. Чувствовал, как задувает морозный воздух через разбитое окно и как-то шестым чувством понял, что снег всё ещё идёт. Несколько раз я ударился головой — в багажнике чувствовалась каждая кочка, каждое мановение. Я попытался представить, куда нас везут и закрыл глаза. И то ли я сам уснул, то ли в багажнике специально лежало что-то одурманивающее.

***

Я проснулся в темной комнате. Воздух был влажным и пах землёй. Кажется, я и лежал на земле. Я находился в подвале. Не знаю, сколько я проспал, наверное, уже была глубокая ночь, и родители не могли понять, почему меня до сих пор нет. Оле надо помочь с уроками, поболтать с ней о том о сём… Мама ждёт меня, чтобы отругать и накормить ужином. Папа пока особо не переживает, мол, загулял пацан — но скоро и ему станет тревожно. Что они будут делать, если я не вернусь..? Моей куртки, кстати, на мне не было. Наверное, сняли. Как и шапку с очками. Я пошарил в карманах — пусто. Ни пейджера, ни зажигалки, даже ключей от дома. Всё вытащили. «А если они придут ко мне домой?» — испугался я. «С моими ключами». Но потом подумал, что вряд ли. Что им там ловить, что красть? Олины игрушки? Старый барахлящий телевизор? Они этого не сделают… Я попытался встать. Я находился в полной темноте. В полной. Вокруг меня была только чёрная пустота. Представьте себе — совершенно не понимать, где вы, ничего не видеть, не слышать… На секунду меня сковал страх. Я был полностью оторван от мира. Потом подумал, что вокруг меня что-то есть, просто я в таком состоянии, что ничего не могу воспринять. И больше никогда не смогу. Было холодно, но мало воздуха. Встать получилось не сразу. Ноги замёрзли и одеревенели после бессознания. Я пошатнулся и уже приготовился вляпаться в землистый пол, но вместо падения на пол припал к стене. Потрогал грязный шершавый кирпич замёрзшими пальцами. Так я понял, что здесь есть стены. Но это значило лишь то, что я заперт. Ничего. Выберусь. Если я под землёй, то точно должно получиться… Я закрыл глаза. Темнее не стало. Надо было лишь представить дыры. Представить маленькие чёрные тени, высовывающие ко мне головы. Если есть стены, есть и углы между ними и полом. Сквозь закрытые веки я уловил возню на краю пола в нескольких метрах от себя. Я вытянул руку перед собой и медленно пошёл к стене. Там, где внутренний взор уловил копошение, пальцы легли на холодную стену. Я плавно опустился на корточки и протянул руку вниз. Просунул кисть ниже уровня пола, в самую гущу тьмы. Конечно, никаких ям в полу на самом деле не было. Это была дыра. В комнатах дыры тянутся вдоль плинтусов. Но в многоэтажных домах, например, их, конечно, быть не может… Моей руки что-то коснулось. Словно дым, окутало мою руку. Я улыбнулся и потянул ладонь назад. Я обошёл комнату кругом, держась за стену. Из углов вылезали маленькие чёрные тени. Они издавали немые звуки, похожие на крики сказочных животных в психоделических советских мультфильмах. Я ощупал железную поверхность. Нашёл замочную скважину. Ключи, конечно же, мне тут оставить не могли. Как же здесь было мало воздуха. Я обернулся. Мысленно я попросил у чёрных теней, чтобы они пролезли в скважину и провернули замок. Но они продолжали копошиться в полу. Я толкнул дверь, она пошатнулась. И я весь похолодел изнутри. Выпустил изо рта облачко пара, и вместе с ним будто выдохнул всё тепло изнутри. Дверь была закрыта не на ключ. А на засов с той стороны. А засов другие открыть не смогут. Для них он слишком тяжёлый. Я мелко задрожал и припал к двери лбом. Вот и всё. Это единственный выход. Я не выберусь сам. Теперь я смогу только ждать, когда за мной придут. Или не придут..? Что, если Кислый просто оставил меня в этом заброшенном подвале и запер? Я умру от холода, когда усну. Или от голода. Но скорее всего задохнусь. Я попробовал представить, что будет мучительнее. «За мной придут,» — сказал я себе. «Надо только дождаться». Я сел на грязный пол и обнял себя за плечи. Без куртки было холодно. Хорошо, что хотя бы свитер с меня не сняли. Тени потянулись ко мне. Я закрыл глаза и, кажется, стал засыпать. Где-то рядом возились крысы. Похоже, волочили что-то. Я проснулся, не успев толком заснуть. Это был металлический щелчок. Я поднял глаза. — Не скучал, альбинос? — спросил Кислый, стоявший в двери. Я заглянул ему за спину. Там был коридор, судя по всему, такой же обшарпанный. Я увидел его лишь мельком. Но главное, над моей головой загорелась лампочка. Самая обычная, она висела на черном проводе и слегка покачивалась. Тени попрятались по углам. В комнату затолкали Катю и она на полном ходу упала на пол. — Давай, заходи! Подумаешь ещё хорошенько, с кобелём своим попрощаешься… Катя кричала что-то в ответ. Я опустился перед ней на колено и мягко взял за плечо. Она вздрогнула и задрожала. — Антон..? Пару секунд она смотрела в моё лицо, пытаясь убедиться, не снюсь ли я ей. Катя бросилась мне на шею. И мы чуть не упали на пол… Она тяжело дышала, давя в груди всхлипы. Я облегчённо улыбнулся и обнял её в ответ. Гладил её спутанные волосы, её дрожащую спину. — Они… Что-то сделали с тобой? Катя помотала головой. — Они хотят уехать отсюда, — сказала она и поджала губы. — Куда? — Не знаю. Они уедут, бросят всё, скроются от милиции. Кислый… хочет меня забрать. Он сказал, что женится на мне. Это он мне и предлагал, когда привёз. — А ты? — А я отказала. Меня и оставили здесь. Подумать получше. Я сжал Катину руку. — Ты… Знаешь, где мы? Ты ведь ехала на сидении, видела, куда нас везут? — Нет. Я не представляю, где мы. Я кивнул пару раз. Мы замолчали. В какой-то момент снова послышался шорох. Крысы. Это они копошились в углу, рыли узкие норки в крошащихся стенах… Нет. Это были не крысы. Это были чёрные тени. Я не мог поверить — они не бросили меня даже перед Катей..? Она, конечно, не могла видеть их. Но их присутствие всегда ощущается. Она то и дело ежилась и оборачивалась. Мы остались в тишине. Когда её привели, уже прошли сутки — так, по крайней мере, говорила Катя. Теперь шли вторые. Мы сидели прямо на полу, привалившись к стене. Она лежала у меня на плече. То и дело отключалась. Я старался не двигаться лишний раз, чтобы не будить её. Я не сразу это заметил, но нам оставили бутылку воды. Сначала мы отказывались пить это, но вскоре не выдержали и выпили сразу полбутылки, то есть примерно поллитра. Это была обычная вода. Не знаю, чистая или нет, но хуже нам не стало. Над нами горела тусклая лампочка на оголённом проводе. Она мелькала светом. На вторую ночь она выключилась. И больше не загорелась. Мы остались в полной темноте, как когда я сидел здесь один. Было душно. И мы дышали как одним дыханием на двоих. Катя теряла силы быстрее, чем я. Если бы было нужно, я бы разучился дышать и отдал ей весь свой воздух. Но над нами были не километры воды, а земля. Не было китов и проблеска солнца над водяной гладью. И мы не знали, насколько мы глубоко. Мы не разговаривали. Только жались друг к другу, потому что становилось холоднее. Почему-то я всё никак не мог понять, что уже бы пора испугаться за наши жизни. Но я был спокоен, как река холодной зимой. В какой-то момент Катя сказала в пустоту, поглотившую её голос: — Знаешь, я подумала… Что, если они уже уехали? Скрылись от милиции, как хотели. Они больше не придут. И мы навсегда останемся здесь… От её слов по спине пробежали мурашки. А тени в углах стали перекрикиваться громче. Но их крик нельзя было услышать. — Тебе тоже кажется, что мы где-то под землёй? — спросил я, переводя тему. — Да. Я чувствую по давлению. И здесь нигде нет окон. Я заметила, когда меня вели. Мы снова замолчали. — Тоша, я говорила… Мой папа ведь тоже пропал без вести. Я слышал об этом от Полины, но Катя никогда не заговаривала о своём папе со мной. — Да. Я знаю, Кать. — Мне так долго казалось, что он вернётся. Он ведь не мог сам нас бросить. Что, если его так же закрыли где-нибудь… И оставили умирать. Я не нашёл, что ответить. Катя, кажется, и не ждала от меня никаких слов. На третьи сутки кончилась вода. Лампочка не загоралась. Мы даже не видели друг друга. Нас окружали темнота и холодные стены. В полной темноте и без сил мы часто проваливались в бессознательные сны. Один из таких заставил меня вспомнить кое о чём. Шестой класс. Мы с Катей не очень ладили в первый год. Но когда она пропала, что-то во мне сломалось. С хрустом. Как кости. Я вспомнил, как мы искали её. Тогда мы тоже сильно замёрзли, бродя по лесу до темноты. Чёрный гараж. Мясорубка. Тихонов потянул рычаг, заглушая мотор. Катя лежит на моих коленях в машине… Помню, мне приснилось, что мы не спасли её. Что всё сложилось иначе, и мясорубка включилась, а мы ничего не смогли сделать. Кровавая каша встала перед глазами — я вскочил с кровати, задыхаясь, и готов был бежать в лес хоть в пижаме. Это было пять лет назад. Сейчас она спала на моём плече в этой темноте. Всё было как тогда. Только теперь мы точно не сможем сбежать. Мысли путались. Я стал забывать свой план, который держал в голове, когда залезал в багажник вместо Ромки. Я разлепил глаза и услышал грохот. Сначала подумал, что мне снится. Но это был стук колёс. Он отдавался от стен и гремел в ушах. - Над нами идёт поезд, - сказал я. - Мы прямо под железной дорогой. Катя прислушалась. - Да... Поезд. Но я думаю, он далеко. Не над нами. И почему мы услышали только один за всё это время..? Мы замолчали. Шум колёс плавно утих. — Я вот подумал, есть один плюс. Я хотя бы Ромку спас. А то сидела бы ты тут с ним, а не со мной. Но Катю такое утешение, кажется, мало успокоило. Она горько хмыкнула и долго молчала. — Мы умрём… Я лишь улыбнулся в ответ. Конечно, она не видела моей улыбки. — Мы выберемся. — Как?! — Просто поверь мне… Выберемся. Мы снова замолчали. Хотелось пить. Есть тоже, но не так сильно. От холода болели конечности и суставы пальцев. Мы оба начали кашлять. Видимо, простыли во сне. Всё-таки мы сидели на полу в школьной форме. Но хотя бы грели друг друга. Мы сходили в туалет по одному разу. В угол комнаты. И больше не вставали. Лампочка не загоралась. Никто не приходил. А третьи сутки уже подходили к концу. Но они не закончились. Нас разбудил грохот железного засова. За нами пришли. Но это был не Кислый. Это был его подельник, парень лет двадцати с небольшим, и какой-то старик вместе с ним. Мы с Катей пытались проморгаться. Свет фонарика резал глаза после двух суток в темноте. Но эти люди не снились нам. Я заметил, что молодой парень чаще смотрит на Катю. А старик всё время на меня — с какой-то жалостью. Парень быстро подошёл ко мне, наклонился надо мной, и мне обожгло плечо. Я вскрикнул. Мне что-то вкололи. Веки отяжелели и закрылись. Что было с Катей я уже не увидел.

***

Я проснулся привязанный к койке. Веки распахнулись легко, будто я и не спал. На этот раз свет горел, но где-то за углом, и я мог видеть совсем немного. Кати не было. Голова шла кругом, всё троилось. Я лежал на странной кровати, больше похожей на операционный стол. Руки и ноги крепились кожаными ремнями. Я дёрнулся. Койка пошатнулась. Она была на колёсах. Что за чёрт…? Я услышал старческий голос, что-то бормотавший под нос. Этот голос не перебивал никакой другой. Так я понял, что за углом стоит тот старик. Что он там один, над чем-то возится и позвякивает. Я откинулся на койке. Всё равно ремни не порвать. Мне снился странный сон, пока я лежал здесь. В этот раз мне снилась не Катя. Не мама с папой. Не светлое будущее. А моя бабушка. Ещё когда она была живая, когда Оля, кажется, даже не родилась. Во сне я лежал в кровати, бабушка сидела на краю одеяла. В темноте я вглядывался в её морщинки, похожие на печёные яблоки; в окно за её спиной и ночной лес. «Тайга особое место, дитятко. Она к тебе присматривается, принюхивается, словно хочет понять, что ты за зверь такой, — говорила бабушка, гладя в моё лицо. — Понравишься — в беде не бросит. А будешь проказничать, схватит за бочок — и утащит с собой под землю. Тут и дело с концом…» «Под землю.?» «Да… К другим». Я спросил, кто они — другие. «Они… как люди, но вроде как нечистые. Всё они наоборот делают. Ходят они задом наперёд. Мы на земле живём, а они — под землёй. А нам как тенями кажутся. Но у них там всё как у людей, под землёй-то. Дома, колодцы, грядки… А приходят они к людям через дыры». Я слушал, затаив дыхание. Особенно мне понравилось слушать, как другие живут под землёй, и им там совсем не холодно. Ещё другие были низкого роста и одеты в лохмотья. Они любили человеческий хлеб. Другие были связаны с животными и подчинялись Хозяину леса. И всегда у них под землёй была ночь. Примерно тогда бабушка научила меня читать «На острове Буяне в синем океане…» Но даже тогда я чувствовал, что эта молитва не от других. Потому что другие — не черти. Мне было четыре. Или уже пять. Тогда я увидел в углу комнаты маленьких чёрных людей. Они выглядывали из пола и ждали, когда я подружусь с ними. Я встал с кроватки. Медленно подошёл. Я протянул руку в дыру между стеной и полом, которой не было днём. И там, в темноте под пословицами, кто-то коснулся меня своей рукой. Так я завёл себе маленьких чёрных друзей из углов. Потом я вернулся от бабушки в Москву. Многоэтажный дом гремел посудой и разговорами, дышал шумом радио и телевизоров. Там не было дыр. Потом бабушка умерла. Я забыл про других. Но они про меня не забыли. Я повернулся. А может, не поворачивался — просто теперь видел больше, чем мог человек. Позади меня раздавались тихие крики. Они были похожи на крики сказочных животных из психоделических советских мультфильмов. Они поделились со мной своим зрением. Теперь я мог видеть далеко и сквозь стены, но пока не мог сосредоточиться. Голову прострелило резкое понимание. Теперь я знал, что делать, как если бы видел каждый ход противника в шахматной партии. Теперь я знал, зачем это всё. Зачем этот подвал и что здесь делает этот старик. Я закрыл глаза. Вскоре послышалось шаги старика. Я чувствовал, как сжимается его сердце. Как не хочет он снова брать этот грех на душу. Он подкатил мою койку к столу. Там уже были разложены инструменты. Мне не надо было открывать глаза, чтобы это увидеть. Чтобы понять, откуда доносится этот тяжёлый запах. Я слышал этот слух от Ромки. Что Кетгут — не просто крышуют рынок, с важным видом следя за продажей помидоров и трусов. Они занимались чёрной хирургией. Это были не слухи. Подкупили старого хирурга, угрожая его семье, наладили связи. Врач подготовил банку с раствором. Она поблёскивала в свете лампы толстым слоем стекла, готовая вместить мои органы. Внутренний взор рисовал дальнейший сценарий. Мне вырезают почку (хотя почки, вроде, лучше вырезать со спины). Звонят кому-то. Продают. Пока мои органы не нужны, я гнию заживо в одной из холодных комнат без света. Потом меня разбирают дальше, под анестезией, которая уже не работает. И выбрасывают куда-то под пол, как тех бомжей, которые оказались на этом столе до меня. Моего живота коснулся скальпель. Я это почувствовал. Мне не было больно — мне было беспредельно весело. Лезвие ещё не успело надавить мне в живот достаточно сильно. Я резко открыл глаза. — Хрен тебе, а не мои органы. Старый врач с ужасом посмотрел мне в лицо. В мои безумные глаза. Он выронил скальпель и упал на пол, схватившись за сердце. Даже начал молиться. Казалось, сейчас его глаза выдавятся из орбит. Я начал смеяться, как припадочный. До того у старика был смешной вид. Я напряг мышцы и порвал ремень на правой руке. Легко расстегнул на левой, сел, скинул простынь, освободил ноги. Я встал с кровати. Голый, с кровоточащим надрезом на животе, я неспеша подходил ко врачу, отползающему от меня в угол. Может, и бывает, что наркоз не действует как надо. Но очнуться вот так и порвать ремни человек не может. А я смог. Чёрные тени в углах мельтешили и веселились. Но их крики, нарастающие какое-то время, снова стали стихать. Их помощь больше не требовалась. Теперь мной двигала сила другого рода. Я не сразу понял, что всё ещё захлёбываюсь истерическим смехом. — Кто ты такой… — прошептал старик, когда я наклонился над ним. — Зайчик. Мне не было его жалко. Он делал это не по собственной воле, но делал. И мои руки сцепились на жилистой шее. Он умер не от удушения. Похоже, от сердечного приступа, когда увидел всю эту чертовщину. Я отпустил его тело и оно глухо шлёпнулось на пол. Я уже вспомнил слишком многое. Шестой класс. Алису. И самое прекрасное, то, что невозможно было забыть до конца — вкус человеческого мяса. Худое стариковское тело вдруг показалось мне не таким уж жалким. Я нашарил на полу упавший скальпель и, второпях задрав свитер, разрезал впалый живот. Я разорвал кожу, отодрал брюшину. Но в животе одни кишки. Самое вкусное — выше, под рёбрами. Я взялся покрепче за грудную клетку, но разломать её не получалось. Встал, зашагнул на грудную клетку и с силой подпрыгнул. Раздался треск. Я вернулся, на этот раз получилось. Белый халат, оставшийся на враче, стал красным, пропитавшись кровью. Я копошился во внутренностях, вскрывал серозные оболочки, как ребёнок открывает подарки под ёлкой. Вокруг старика растеклась кровавая лужа, в неё капала кровь из моего живота, сливаясь и впитываясь в землистый пол. Я был по локоть в крови. Отрывал куски тёмной печени от связок и пихал в рот, вгрызаясь в сочную плоть. Я так хотел пить, и теперь утолял жажду кровью. Я мог бы объесть старика до костей, но вовремя вспомнил, что меня ждёт угощение получше. Я поднялся с колен. Огляделся вокруг. Водопровода здесь быть не могло, но я нашёл ведро с холодной водой. В нём я умыл руки, смыл с тела капли крови, выполоскал рот. В последнюю очередь отмыл ноги, которыми наступал в кровавую лужу. Я готов был уйти, но почувствовал, что лучше поискать что-нибудь. Ромка в чёрном гараже нашёл Катю только благодаря своему порыву что-то умыкнуть. Я обошёл «операционную» в поисках своей одежды. Обшарил полки. Но её нигде не было. Не было моего свитера, пропахшего папиным одеколоном. Моих любимых джинсов… Только какие-то таблетки в баночках да тряпки в крови. Но тут на столе что-то блеснуло в свете лампы. Очки. Наверное, этого старика. Они были сложены и манили надеть их. Я подошёл, повертел их в руках и примерил. Минус семь… В самый раз. Размытые пятна приобрели чёткие очертания. Я посмотрел на распотрошённого старика на полу. Можно надеть его свитер и брюки… Нет, противно — они все пропитались кровью и вымокли. Да и мне его вещи будут малы, дед был какой-то иссушенный, а я был шибко здоровый в свои семнадцать лет, в папу. И я вышел в коридор в чем мать родила, с не до конца отмытой с тела кровью. Зато в очках, усмехнулся я. И сытый. В коридоре я услышал шаги и спрятался за угол. В комнату двигался тот парень, который увёл нас с Катей. В темноте я тихо пошёл за ним. Босые стопы не издавали звуков. Когда я зашёл, он уже стоял там. Смотрел на старика на полу и всю эту кровь. Я смотрел ему в спину. Видел его мелкую дрожь. — Где Катя? Он подскочил и обернулся. Поднял на меня глаза, полные ужаса. — И моя одежда где. Он мелко дрожал, глядя на меня. — Ты… Под наркозом был… Связанный… — Я вылез. Я стал медленно подходить. Он отступать. Но я лишь строил из себя уверенность. Зайчик… Покинул меня. Он наелся. Даже он не может съесть двоих сразу. Этот парень старше. И наверняка сильнее… Но вдруг он поскользнулся на крови. Шлёпнулся назад. И я среагировал. Снова схватил тот скальпель, и моя рука полоснула его вдоль горла. Он захрипел, схватился за шею, кровь потекла сквозь пальцы… На этот раз я сделал это сам. И теперь мне стало не по себе. Неужели я… Убил двоих людей? И я ел человеческое мясо.? Я взял себя в руки, и вместо раздумий быстро стянул с дёргающегося парня куртку со свитером и джинсы с кроссовками. Подумал и смотал ещё и шарф, накинул себе на шею. Обувь оказалась мне по размеру, а вот джинсы слегка большеваты, ничего — я закрепил их ремнём. Я вышел. Закрыл операционную на ключ, который взял со стола. За железной дверью я оставил труп врача и парня, с которого стянул шмотки. Он был ещё жив, когда я закрыл дверь.