Дневник наблюдений: Практика драконологии для начинающих

Каждый визит в отцовский дом был непредсказуем и чем-то напоминал прогулку по спящему вулкану – никогда не угадаешь, когда земля под ногами сменится обжигающей лавой. За последние несколько месяцев, наполненных безумными приключениями и бесконечной чередой академических отработок, Эграссель совсем забыл, каким его отец бывает в своей мании. Он забыл, как лихорадочно блестят фиалковые глаза Тадмавриэля, когда очередная алхимическая формула рассыпается прахом, как его пальцы, испачканные в реактивах, начинают припадочно подрагивать, и как весь мир для великого ученого теряет значимость из-за одной-единственной испаряющейся колбы. Он забыл, что эта слепая пожирающая изнутри страсть не знает пощады. И что ни один его визит в родовое гнездо не застрахован, и может закончиться тяжелыми травмами для самого эльфа. А ведь все начиналось так обыденно. Эграссель просто хотел помочь. Обычная уборка, привычная рутина, которую он добровольно взвалил на свои плечи, чтобы старинное поместье окончательно не погрязло в пыли, грязи и ядовитых грибах, облюбовавших сырые углы. Отец неделями не выходил из лаборатории, дыша испарениями реактивов, и Эграссель, стараясь ступать как можно тише, сосредоточенно возвращал дому подобие жилого вида. Он стирал серый налет со старинных дубовых шкафов, перемывал брошенные реторты и аккуратно расставлял книги по минералогии. В лаборатории отца царил полумрак, разгоняемый лишь мертвенно-голубыми вспышками горелок. Тадмавриэль сидел за своим огромным столом, согнувшись над фарфоровой чашей с редчайшим серым порошком – результатом многомесячных трудов, который он называл ключом к истинному очищению духа. Эграссель двигался за его спиной, словно бесплотный дух, смахивая пыль с верхних полок алхимического стеллажа. Усталость, копившаяся неделями, сыграла с ним злую шутку. Одно неверное слишком резкое движение локтем… Всего одна задетая склянка. Время будто замедлилось, на ходу превращая реальность в кошмарный сон. Из-под пальцев Эграсселя выскользнул тяжелый стеклянный флакон с притертой пробкой. Падая, он увлек за собой соседний штатив. Послышался сухой, хрупкий хрустальный звон. Колба за колбой, устремляясь вниз, разбивались о край каменной столешницы, разлетаясь мириадами острых, как лезвие меча, осколков. Эграссель инстинктивно отскочил к отцу и вскинул руки перед лицом, пытаясь защититься от летящего стекла. Острый край разбитой реторты полоснул его по ладоням, глубоко вонзаясь в нежную кожу. Резкая боль обожгла пальцы, и теплая, пахнущая железом алая капля крови сорвалась с порезанного пальца, пролетела сквозь голубое пламя горелки и упала точно в чашу, прямо в последний драгоценный образец серого порошка. Тишина, воцарившаяся в лаборатории, была страшнее любого грохота. Ярости отца не было предела. В одно мгновение лицо Тадмавриэля исказилось, превратившись в посмертную маску безумца. Он резко поднялся, опрокидывая тяжелое кресло. Голубое сияние горелок выхватило из темноты его расширенные дикие зрачки. Молодой эльф прекрасно понимал, что для отца этот испорченный образец не просто реактив, а его жизнь, его разрушенная надежда, его несбывшаяся панацея. – Ничтожество! Недоносок! – Хриплый срывающийся на шипение голос отца был предвестником хлестнувшей по лицу Эграсселя ладони. И в тот момент, когда в длинных исхудавших пальцах Тадмавриэля оказался длинный серебряный нож для разделки ингредиентов, Эграссель всерьез испугался за свою жизнь. Он замер, прижавшись спиной к стеллажу, чувствуя, как по пальцам струится горячая кровь. Перед ним стоял не отец… Перед ним стоял чужак, готовый растерзать любого, кто встанет между ним и его безумной целью. Лезвие ножа блеснуло в полумраке, устремляясь вперед. Эграссель зажмурился, готовый принять удар... Но удара не последовало. За спиной отца раздалось шипение, и чаша озарилась ровным янтарным светом. Его кровь, смешавшись с серым порошком, вступила в бурную химическую реакцию. Порошок впитал кровь эльфа, кристаллизуясь в крошечные сияющие крупицы, источающие сладковатый аромат сухоцветов. И, возможно, это не стоит внимания, но… Это была именно та реакция, которую отец безуспешно пытался вызвать последние три года. Та самая, которая была ему нужна. Нож со звоном выпал из ослабевших пальцев Тадмавриэля. Великий алхимик рухнул на колени перед чашей, завороженно глядя на янтарное сияние. Его лицо разгладилось, гнев сменился благоговейным, даже немного пугающим восторгом. Он осторожно коснулся пальцем светящихся кристаллов. В его глазах горело новое, еще более опасное пламя. И в этот момент возникла другая проблема. Теперь отец смотрел на Эграсселя не как на нерадивого ученика или досадное препятствие, нет… Он смотрел на него как на редчайший ингредиент. Как на неисчерпаемый источник идеального катализатора, который он искал всю жизнь. Эграссель, тихо всхлипнув от пережитого ужаса, попятился к выходу, стараясь не привлекать внимания безумного исследователя, который уже начал лихорадочно записывать что-то в свой дневник, бормоча под нос имя своей умершей жены. ... Спустя несколько часов, сидя в тишине своей комнаты в студенческом общежитии, Эграссель медленно посмотрел на свои перебинтованные ладони. Белая ткань уже успела пропитаться мазями, но кожу немилосердно щипало и дергало от каждого, даже самого незначительного движения пальцев. Боль была пульсирующей и тупой, напоминая о том, как хрупка его жизнь и как близко он подошел к краю бездны в отцовской лаборатории. А еще, что неплохо было бы подтянуть свою физическую форму. Ведь когда, казалось бы, молодого и энергичного эльфа догоняет старик с ножом – есть над чем задуматься. Он осторожно сжал и разжал кулаки, морщась от резких уколов боли. «Ну, можно сказать, отделался легким испугом», – мысленно усмехнулся он, хотя внутри все еще дрожало от пережитого страха. Фиалковые глаза отца наверняка будут преследовать его в кошмарах. Но сейчас его волновало другое. Эграссель облегченно вздохнул, осторожно поправляя край бинта на левом запястье. Какое счастье, что рыбу для Лололошки он наловил еще утром, когда руки были целы. С такими искалеченными и горящими от боли ладонями он бы сегодня провозился у реки раза в три больше обычного. Он бы элементарно не смог удержать скользкую леску, не говоря уже о том, чтобы разделать улов. Да и холодная речная вода наверняка занесла бы в открытые глубокие раны какую-нибудь заразу. По крайней мере, его чешуйчатый друг сегодня не останется голодным.

***

Лес вокруг жил своей обычной безразличной жизнью. Запах прелой хвои, мокрого мха и горьковатой коры привычно щекотал нос. Черные стволы дубов высились молчаливыми колоннами, уходя кронами в тяжелое вечернее небо. Белый лен перестал быть белым слишком быстро. Лесная сырость въедалась в чистую марлю стремительно, превращая аккуратную работу академического лекаря в серые мокрые комья. Эграссель шел медленно, неестественно растопырив локти, точно нес перед собой охапку невидимого хрупкого хрусталя. Каждый шаг по глухому Марибору давался с трудом – сейчас его ладони были плотно заперты в тяжелые коконы из ткани, пропитанной вязкой горько пахнущей дегтярной мазью. Ни сосну потрогать, обходя скользкий валун, ни ухватиться за гибкую ветку березы, чтобы перепрыгнуть бурчащий лесной ручей – ладони сразу начинали гореть так, словно под бинты насыпали мелких углей. Эграссель злился. На себя, на отца, на эти несчастные бинты, которые лишали его хоть какой-то ловкости – он чувствовал себя неуклюжим существом, потерявшим опору. По плащу била связка жареной рыбы – его подношение для Лололошки. До каменоломен оставалось всего ничего, а ноги уже наливались свинцом. Оступиться здесь, на тропе, заваленной валежником, означало обречь себя на новые мучения обратного пути. И все-таки с перебинтованными ладонями неудобно ходить по лесу. Ни ухватиться, ни приземлиться нормально, если нога соскользнет с влажного корня. А ухватиться в тот момент, когда на тебя нападает не пойми откуда взявшаяся птица, было бы очень неплохо. Шум возник внезапно, разорвав монотонный гул лесной тишины. Сверху, прямо сквозь густые ветви старого ясеня, рухнуло что-то тяжелое, хлопающее, яростное. Огромная лесная птица – то ли безумный глухарь, ослепший от весенней ярости, то ли потревоженный сумерками филин – спикировала прямо на его голову. Пыльные крылья захлестали по щекам, перекрывая обзор, острый клюв щелкнул в сантиметре от уха. – Ай! Пошла! – Крикнул он, пытаясь отмахнуться от пернатой напасти. Он попытался схватить птицу за крыло, прижать к земле, но бинты лишили пальцы всякой чувствительности, не говоря уже о подвижности. Ткань скользила по жестким перьям, не давая зажать их в кулаке. Птица кричала – хрипло, надрывно, царапая когтями плечи его плаща, цепляясь за волосы. В панике Эграссель сделал резкий шаг назад, забыв, что тропа в этом месте сужается, огибая глубокий овраг. Пятка скользнула по влажному поросшему склизким лишайником валуну. Попытка восстановить равновесие провалилась сразу. Он взмахнул руками, инстинктивно пытаясь зацепиться за ближайшую ветку ясеня. Пальцы в плотных повязках бессильно соскользнули с мокрой коры, оставив на дереве лишь след влажной лечебной мази. Земля, еще секунду назад казавшаяся надежной, просто исчезла. На ее месте разверзлась старая охотничья ловушка или естественный провал в карстовой породе – глубокая, узкая яма, заваленная острыми обломками гранита и известняка. Эграссель упал в яму. Полет был долгим, в голове успели пронестись сотни мелких, ненужных мыслей. Удар выбил воздух из легких с глухим свистящим звуком. Эграссель покатился по отвесному склону провала, собирая боками все выступы и острые грани. Камни вгрызались в ткань плаща, рвали плотные брюки, царапали кожу. Наконец, он рухнул на самое дно, где грудой лежали осколки известняка. Голова сильно мотнулась, затылок встретился с чем-то твердым и холодным. Мир вокруг мгновенно сжался в одну светлую точку, которая тут же погасла, погрузив его в тяжелое беззвучное забытье. Он очнулся в темноте. Свет с трудом доставал до него, застревая где-то на середине колодца. Блеклый серый круг неба далеко наверху напоминал о том, что где-то существует поднебесье, но сюда, на глубину, проникал лишь холодный полумрак. В нос ударил запах плесени плесенью, мокрой земли и удушливый аромат запекшейся крови. Тело ныло от падения. Теперь в ранах и ссадинах были не только руки. Болело плечо, ребра отзывались резкой болью при каждом вдохе, а правое колено раздулось под разорванной тканью брюк. Эграссель попробовал шевельнуться, но суставы словно забило сухим песком. Хуже всего было другое ощущение – спина и правый бок намертво прикипели к каменистому дну. Кровь из свежих ссадин успела вытечь на холодную землю, смешаться с лесной пылью и глиной, превратившись в липкую корку. Видно ничего не было, но эльф почувствовал, как его тело медленно, с влажным треском отрывается от припекшейся к земле липкой крови. Он закусил губу, сдерживая рвущийся наружу стон. Кожа горела так, словно ее сдирали. Грязные бинты на руках частично размотались, марля пропиталась сукровицей и глиной, превратившись в жесткие жгуты. В голове звенело ужасно. Звук был плотным, похожим на непрерывный удар тяжелого колокола прямо внутри черепной коробки. Гул пульсировал в такт бешено бьющемуся сердцу, мешая дышать, вызывая приступы дурноты при малейшей попытке поднять голову. Земля под локтями казалась зыбкой, покачивающейся, все время уходящей куда-то в сторону. Эграссель перевернулся на живот, опираясь на локти, чтобы поберечь разбитые ладони. Он медленно поднял голову, вглядываясь в вертикальные стены своего плена. Влажный известняк блестел от сочащейся сквозь трещины воды, делая камень скользким. Стены сужались кверху, напоминая горлышко кувшина. Ни одной зацепки, ни одного выступа, за который можно было бы ухватиться. Корни деревьев свисали лишь у самого края ямы, далеко за пределами его досягаемости. С его разбитыми руками и искалеченным телом этот провал казался идеальным капканом, из которого нет выхода. Он попробовал крикнуть, позвать на помощь, но из пересохшего, забитого пылью горла вырвался лишь жалкий хрип. Звук мгновенно потерялся в холодном сыром воздухе ямы, заглушенный непрекращающимся звоном в ушах. Да и кто его услышит в лесу? Надежда на спасение таяла с каждой секундой, пока серый свет наверху медленно уступал место черным ночным теням. Путь наверх закрыт. Подняться на ноги оказалось отдельной пыткой. Эграссель хрипел, стискивая зубы так, что челюсть сводило судорогой. Каждое движение отзывалось разрывающей болью в боку, ребра протестовали против любого вздоха. Прижимаясь плечом к шершавой холодной стене, он все-таки заставил себя выпрямиться. Колени дрожали, как тростинки под порывами ветра, а ладони, затянутые в грязные бинты, горели так, что на глаза наворачивались слезы. Пальцы совершенно потеряли чувствительность, превратившись в неуклюжие чужие обрубки, которыми невозможно было даже нащупать опору. Он сделал робкий шаг вперед. Земля под подошвами сапог была склизкой, усыпанной мелкой крошкой известняка и острыми осколками кремня. Опираясь на предплечье и пачкая плащ в холодной глине, Эграссель медленно побрел вдоль стены пещеры, ведомый лишь одним желанием – найти выход. Провал, в который он рухнул, не заканчивался глухим тупиком, он уходил вглубь скальной породы, ветвясь узкими темными коридорами, которые когда-то пробила здесь подземная вода. Поворот. Один, второй... Стены каменистого мешка то сжимались, едва позволяя протиснуться боком, то резко расступались, впуская в лицо затхлый ледяной сквозняк. Эграссель шел наощупь, волоча травмированную ногу. В какой-то момент он остановился, пытаясь перевести дыхание и унять бешено колотящееся сердце. Оглянулся назад, но там была лишь плотная тьма. Никакого намека на серый кругляк неба, из которого он только что вылетел. Память, ослабленная ударом, предательски стерла все ориентиры: он больше не помнил, откуда пришел. Он здесь один... Совершенно один. Никто не придет на помощь в эти заброшенные дебри. Никто в академии не знает, куда он направился, а отец... Отец сейчас увлечен своим порошком и вряд ли заметит отсутствие сына до следующей недели… Если вообще заметит. Звон в голове внезапно усилился. Звук расходился под черепом, заглушая все звуки. Мир перед глазами окончательно качнулся, серые стены пещеры поплыли в стороны, превращаясь в мутную карусель. Не в силах больше удерживать равновесие на ватных ногах, Эграссель обессиленно рухнул на пол. Он сполз по стене, прижал колени к груди и уткнулся лицом в сложенные руки, позволяя этому звону полностью поглотить себя. В этой удушливой темноте, на самом дне бескрайней усталости, его сознание окончательно дало трещину, унося его в далекое прошлое. «– Папа, папа! Папа, я нашел камушек! – Маленький эльф с растрепанными светлыми волосами вбегает в пещерный грот. В ладошке он крепко сжимает крошечный оплавленный кусочек янтаря, похожий на застывшую каплю меда. Седовласый эльф за изучением образца поменьше, но другого цвета, даже не оборачивается. Его длинные пальцы продолжают вертеть свой камень, параллельно что-то записывая в тяжелый фолиант. – Это не тот, – бросает он сухо, не глядя на находку. – Обычная смола, мусор. Маленький Эграссель тупит взор, пряча камушек в карман. Ему обидно, но детское любопытство сильнее. Он подходит ближе, дергает отца за край тяжелой мантии. – Папа... А мама не вернется? – На глаза наворачивается слезы от воспоминания обряда прощания. Тадмавриэль замирает. Перо в его руке останавливается, оставляя на пергаменте жирную черную кляксу. Он медленно поворачивает голову, и его фиалковые глаза горят тем самым безумным пламенем, которое Эграссель еще не раз увидит в будущем. – Вернется. А тем, кто говорит обратное – бей между глаз». – Бей между глаз... – Глухо повторил Эграссель слова отца, сказанные много лет назад. Слова сорвались с сухих губ, разбившись о холодную пустоту пещеры. Он вздрогнул и медленно открыл глаза. Звон в ушах наконец утих, оставив после себя лишь легкую пульсацию на затылке. Тьма вокруг больше не казалась такой плотной. Глаза, привыкшие к полумраку, уловили слабое, едва заметное золотистое свечение прямо перед собой. Эграссель присмотрелся, не веря своим глазам. У самой земли, в паре метров от него, высились три массивных, изъеденных временем валуна. И сквозь их серую, шероховатую породу толстыми, теплыми ручейками струились янтарные жилы. Это… Это же то самое место! Ну и скопилось его тут за эти года! Смола, веками стекавшая по скрытым трещинам, застыла здесь тяжелыми, полупрозрачными наплывами, мерцающими в полумраке, точно осколки заходящего солнца. Эграссель от радости аж подскочил на ватных ногах. Боль в колене на мгновение отступила, вытесненная хлынувшим в кровь адреналином. Он пошатнулся, ухватился руками за один из теплых янтарных валунов, чувствуя, как его лицо озаряет слабая, но искренняя улыбка. Он прекрасно знал это место! Отец столько раз его сюда таскал ради образца этой смолы! А вон там, прямо за валунами, в темноте чернел неровный пролом в породе. Из него веяло сухим прохладным воздухом с отчетливым запахом старого дерева, ржавого железа и угольной пыли – проход сразу к каменоломням, где они с Вальдхаром и Люцитором ходили! Все части головоломки мгновенно сошлись в его голове. Ему больше не нужно было искать дорогу назад или пытаться взобраться по скользким стенам ямы. Спасительный путь лежал прямо перед ним, такой знакомый и надежный. Эльф, заметно прихрамывая, но уже не чувствуя прежней безысходности, поспешил по знакомому маршруту к своему чешуйчатому другу. Каждая деталь туннеля теперь казалась ему родной: вот ржавые рельсы для вагонеток, уходящие во тьму, вот подгнившие деревянные балки, подпирающие свод каменоломни. Он шел вперед, бережно прижимая к боку сверток с рыбой, который чудом не пострадал при падении. Ему не терпелось поскорее добраться до уютных глубин нового драконьего гнезда, покормить своего огромного глупого Лололошку, рассказать ему последние новости и наконец-то отдохнуть от всего того, что осталось за стенами этих тихих пещер, уютно устроившись под крылом крылатой рептилии… В те минуты он еще не знал, что этот день преподносит ему сплошные испытания.