Дневник наблюдений: Практика драконологии для начинающих

Гохледдол дышал ночной прохладой, кутаясь в саван густого тумана, когда копыта Цины выбили последнюю дробь по брусчатке перед массивными воротами семейного поместья. Эграссель не поехал в общежитие, несмотря на усталость, которая свинцовым грузом тянула куда-то вниз… Она отступила перед другим чувством. Липкая. Холодная. Настойчивая… Вина. Сыновий долг гнал его сюда, к этому высокому дому с узкими окнами, которые сейчас казались немигающими глазами старого разочарованного божества. Он знал, что если не покажется сейчас перед глазами родителя, Тадмавриэль сам явится в академию. Великий алхимик, чье имя произносили с придыханием в залах совета, не побрезгует спуститься со своего пьедестала, чтобы найти нерадивого сына. И это было бы катастрофой. Упасите Боги узнать отцу о всех его прогулах! Дом встретил Эграсселя привычным застывшим во времени оцепенением. Едва тяжелая дверь захлопнулась за его спиной, юношу окутал аромат, который он узнал бы из тысячи: горькая нота застоявшегося эфира, едкий призрак спирта и та специфическая мертвенная чистота, что царит там, где жизнь давно подменена научными изысканиями. В коридорах царила тишина столь плотная, что в ней тонул даже жалобный скрип старых половиц. Отец не вышел. Эграссель и не надеялся на это. В этом доме не существовало понятия «встреча». Зачем великому эльфу тратить шаги, если мир сам должен вращаться вокруг его рабочего стола? Юноша медленно шел по знакомым с детства анфиладам, где каждый его шаг казался кощунством против этой величественной тишины. Он невольно принюхивался, пытаясь уловить в затхлом воздухе хотя бы призрачный след того, другого, прошлого – шлейфа маминых духов, запаха свежей выпечки или плавленого сургуча и сухоцветов... Но тщетно. Блондин замер перед дверью лаборатории, и его сердце предательски екнуло. Он поправил воротник мантии, пытаясь придать себе более пристойный вид, хотя понимал, что для проницательного взора отца он все равно останется раскрытой книгой. Отец… Тадмавриэль сидел в глубине комнаты, освещенный несколькими магическими светильниками, чье призрачное голубоватое сияние делало его лицо похожим на посмертную маску из бледного фарфора. Его фиалковые глаза были устремлены на небольшой чайный столик. Эграссель почувствовал, как в горле встал ком. На столике стояла шахматная доска. Особенная. Резные фигуры из слоновой кости и обсидиана, привезенные из южных королевств, замерли в причудливом танце…. Это был подарок мамы, сделанный отцу незадолго до того, как великая эпидемия превратила их жизнь в руины. Тадмавриэль играл сам с собой. – Ты выглядишь отвратительно, – выплюнул отец, делая ход черным конем. Седой эльф не поднял головы. Эграссель стоял, как околдованный, глядя на блеск обсидиановых фигур, которые так напоминали ему чешую Лололошки… Юноша не мог не вздрогнуть от этого сравнения. – Я… – Эграссель, совершенно не ожидавший, что отец обратит на него внимание, запнулся. – Учеба… Экзамены близко. Много дел в академии, отец. Тадмавриэль медленно поднял голову. В его взгляде не было ни гнева, ни радости… К последнему он вообще утратил способность. Он смотрел на сына с таким разочарованием, как смотрят на испорченный реагент, который уже нельзя очистить. Он плавно передвинул белую пешку. – Много дел, – эхом повторил он, и в его устах эти слова прозвучали как эпитафия потерянному времени. – Садись. «Приказ. – Мысленно посетовал блондин. – Не вопрос и не приглашение… Как типично для него.» Эграссель послушно прошел вглубь лаборатории, чувствуя себя маленьким мальчиком, который снова разбил дорогую колбу. Он опустился в кресло напротив отца, стараясь не смотреть на его руки, покрытые сетью едва заметных шрамов от случайных ожогов. – Когда ты был маленьким, я учил тебя всему, – Тадмавриэль заговорил тише, но от того его слова стали лишь весомее. – Я давал тебе ключи от всех дверей познания… Жаль, что ты так и не научился ими пользоваться. Эграссель молчал. Его пальцы кололо от дрожи, когда он начал расставлять фигуры, возвращая их в начальную позицию. Белые – к себе. – Идеал недостижим, Эграссель, – вдруг произнес отец, с какой-то странной нездешней тоской. – Но это не значит, что нужно переставать стараться. Отказ от стремления к совершенству – это смерть. Эграссель сглотнул. Он понимал. Каждое слово отца было камнем в его огород, напоминанием о том, что он – лишь бледная тень того величия, которое Тадмавриэль мечтал в нем воплотить. – Я пришел проверить, как ты, – осторожно начал юноша, пытаясь перевести разговор на более безопасную почву. – В академии спрашивали о тебе. Просили пригласить на лекции… – Как я? – Отец взял белую пешку и начал медленно вращать ее между пальцами. Его взгляд стал отсутствующим, устремленным сквозь стены дома, сквозь время. – Ты бываешь здесь каждую неделю, Эграссель. Ты видишь мои записи, ты слышишь мои мысли. Я ищу Панацею. Я ищу способ исправить величайшую ошибку природы – необратимость времени. Как, по-твоему, я могу быть, когда каждый день – это проигрыш в войне со смертью? В лаборатории стало холодно, словно сами стены впитывали эту безнадежную решимость великого алхимика. Эграссель смотрел на отца и видел в нем то же самое одиночество, что и года назад. Только тогда он тосковал по призраку женщины, которую не смогла спасти вся его наука, а сейчас… Сейчас его отец бросает вызов первозданности. – Твой ход, Эграссель, – отчеканил Тадмавриэль, вальяжно откидываясь на спинку кресла. Молодой эльф кивнул, не поднимая глаз. Он протянул руку – пальцы на мгновение замерли над гладкой поверхностью фигуры. Е2 – Е4. Пешка шагнула вперед, открывая путь для ферзя и офицеров. – Ты не сказал мне, – голос Тадмавриэля прозвучал на удивление мягко, но в этой мягкости Эграссель почувствовал острие ножа. Отец сделал ленивый ход пешкой. Стук дерева о дерево заставил Эграсселя невольно вздрогнуть. В лаборатории, где каждый шорох казался святотатством, этот щелчок прозвучал как взрыв. Юноша почувствовал, как невидимые тиски сжались на его горле. Присутствие старшего эльфа всегда было тяжелым, словно воздух вокруг него мертвел, превращаясь в свинец. Такой эффект производила не тяжесть авторитета, это была мощь интеллекта, не знающего пощады ни к себе, ни к окружающим. Эграссель опустил взгляд на свои руки – кончики пальцев мелко дрожали, и он поспешно спрятал их под краем стола. – Что пропускаешь занятия, – закончил отец, и фиалковые глаза на мгновение сверкнули из-под седых бровей. – Я все наверстываю, – быстро, – слишком быстро, – выдохнул Эграссель. Он потянулся к своей фигуре, стараясь придать движениям уверенность, которой не чувствовал. Пешка скользнула вперед, но он тут же понял, что ход был ошибочным. Впрочем, отец уже не смотрел на доску. В ответ раздался сухой смех, который заставил волосы на затылке Эграсселя встать дыбом. – Наверстываешь, – Тадмавриэль невесело усмехнулся, картинным жестом передавая ход сыну. – Наверстывают те, кто плетется в хвосте, Эграссель. Те, кто довольствуется крохами со стола великих. Ты же не имеешь права там находиться. Ни по праву крови, ни по праву имени. Эграссель почувствовал, как к щекам прилила кровь. Ну конечно. Снова эта невидимая планка, задрать которую выше головы было единственной жизненной целью, навязанной ему с колыбели. Не очернять репутацию светила науки. Быть идеальным отражением, в котором Тадмавриэль хотел бы видеть самого себя – только без ошибок прошлого. – Я буду стараться, отец… Чтобы не подвести тебя, – слова давались с трудом. Грудь противно сдавило. Этот груз ожиданий, копившийся десятилетиями, сейчас ощущался физически. Ты – эльф. Ты – наследник великой династии. Ты должен. Ты обязан. Каждое требование ложилось на плечи новым слоем гранита. Эграссель стиснул зубы так, что челюсть заныла, подавляя внезапный, предательский порыв просто закричать или расплакаться прямо здесь, на глазах у этого ледяного человека. – Ты хотя бы представляешь, чего мне стоило твое обучение? – Спросил Тадмавриэль тем же ровным тоном, от которого кровь стыла в жилах. – Не денег, Эграссель. Золото – это мусор, который можно синтезировать. Я говорю о репутации. Я ручался за тебя. Перед ректором, который помнит меня еще студентом. Перед советом, который ждет от тебя чудес только потому, что ты носишь мою кровь. Перед… – Он на секунду запнулся, но тут же одернул себя. – Перед будущим. – Я не подводил тебя, – упрямо напомнил Эграссель дрожащим голосом. – А отработки в дисциплинарном журнале появились из воздуха? – Парировал старший эльф, и его взгляд снова стал холодным и проницательным. – Или их вписали туда по ошибке? Эграссель сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ложь казалась единственным спасением, единственной хрупкой стеной между ним и этим всепоглощающим давлением. – Я болел. Лихорадка… И я… Не хотел беспокоить никого. – Ты не выглядишь больным, – отрезал Тадмавриэль, уже с мало скрываемым раздражением. – Ты выглядишь как человек, который тратит свое драгоценное время на что-то совершенно бессмысленное. Юноша промолчал. Спорить было бесполезно. Любой диалог с отцом неизбежно превращался в шахматную партию, где все ходы были просчитаны наперед. Тадмавриэль всегда был королем на этой доске, а Эграссель – лишь пешкой, которую можно было продвигать, подставлять под удар или вовсе убрать с поля, если она мешала великому замыслу. Отец сделал резкое движение. Рокировка. Король скрылся за надежной стеной фигур, а ладья заняла атакующую позицию. – Твой ход. Партия закончилась быстрее, чем Эграссель успел осознать масштаб катастрофы. Отец разобрал его защиту с пугающей точностью, словно читал мысли сына прежде, чем тот успевал их сформулировать. В три хода белый король оказался прижат к краю доски, окруженный черными фигурами с двух сторон. – Мат? – Глухо спросил Эграссель, глядя на доску, где его армия превратилась в беспорядочную кучу обломков. – Шах, – поправил отец. – Но следующего хода у тебя нет. Видишь? Куда бы ты ни пошел, ты потеряешь все. Это не мат, сын мой. Это тупик. Состояние, когда все пути отрезаны, возможности исчерпаны, а финал еще не наступил. Смерть еще не пришла, но жизнь уже остановилась. Тадмавриэль небрежным жестом отодвинул доску, словно она внезапно потеряла для него всякий интерес. Фигуры жалобно звякнули. Он снова потянулся к своим пергаментам, исписанным мелким, неразборчивым почерком – формулами, которые должны были бросить вызов самому мирозданию. – И в этом состоянии у тебя есть только два пути, – продолжил он, не глядя на сына. – Ты либо принимаешь правила игры, которые тебе навязывает судьба, и медленно угасаешь в этом тупике… Либо создаешь свои собственные правила. Тадмавриэль медленно поднялся с кресла. Его высокая фигура в полумраке лаборатории казалась неестественно длинной, похожей на тень, отброшенную старым деревом. Он накинул на плечи тяжелую мантию и бросил через плечо, направляясь к столу с ретортами: – А теперь уходи, Эграссель. Сегодня твоя… Помощь… Мне не требуется. Я справлюсь сам. Юноша поднялся. Его колени дрожали так сильно, что ему пришлось опереться о край стола. Он с трудом дошел до дверей, когда какая-то неведомая сила заставила его остановиться и обернуться. – Ты… – Неуверенно начал молодой эльф, все еще взвешивая необходимость озвучивания вопроса. – Ты все еще надеешься вернуть маму? Все эти исследования… Ты действительно веришь, что сможешь все исправить? Тадмавриэль замер. Спина эльфа напряглась, а пальцы, державшие стеклянную колбу, едва заметно сжались. В лаборатории повисла такая тишина, что было слышно, как булькают пузырики в колблах. – Я не настолько наивен, чтобы надеяться, Эграссель, – ответил отец, так и не повернув головы. – Надежда – это удел слабых. Я не жду милости от небес или случая, я ищу брешь в самом фундаменте реальности, чтобы развернуть свои правила игры. Он склонился над столом, и голубоватое пламя горелки высветило его лицо, превратив его в одержимого. – Проваливай. Эграссель вышел в темный коридор, чувствуя, как за спиной исчезает целая глава его жизни, в которой он еще пытался быть «хорошим сыном». Тихий скрип двери общежития, затворенной за спиной, прозвучал для Эграсселя как предвестник новой битвы, еще более изматывающей, чем поединок с отцом. Вместо того чтобы подняться к себе в комнату, он, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, свернул в маленькую гостиную на первом этаже. Это место редко бывало обитаемо в такой поздний час, и Эграссель часто искал здесь уединения в компании какой-нибудь книжки, но сегодня произошла неожиданность: сквозь щель под дверью пробивалась полоска света, а изнутри доносились приглушенные голоса. Сердце Эграсселя пропустило удар. Он, как бедный зверек на охоте, почувствовал западню, но отступать было уже поздно. Он толкнул дверь. – Ну наконец-то, – раздался знакомый голос Вальдхара. Друг сидел в одном из старых продавленных кресел, раскинувшись так, будто это был его личный трон, и его обычно беззаботное лицо сейчас было нахмурено. Рядом, на широком подоконнике, подобно лесной фее, присела Туилин. Ее тонкие пальцы теребили ритуальные колокольчики, которые она всегда носила при себе, и этот нервный перезвон отдавался в ушах Эграсселя какофонией тревоги. Взгляд Туилин подобен осколку льда. От этой атмосферы Эграсселю захотелось раствориться в каменной кладке стен, стать частью безмолвного интерьера. – Ты пропал, – сухо сказала Туилин без обычного приветствия, без улыбки. – Опять. Эграссель устало покачал головой. Он чувствовал, как силы покидают его, оставляя лишь опустошение. – Я был у отца. Он не лгал. Но и не говорил всей правды. Он действительно был там сегодня, но до этого был в другом, куда более далеком и опасном месте. – Сколько можно врать?! – Туилин внезапно сорвалась, вываливая накопившуюся боль. – Мы видели тебя на закате у конюшни несколько дней назад! Куда ты направлялся?! Эграссель замер. Значит, его видели. Значит, следили. Чувство вины обострилось до предела. Вальдхар, до этого неподвижный, поднялся и подошел к эльфу, положив тяжелую руку на его плечо. Непривычно было видеть, как вечно беззаботный Вальд тревожится. – Друг, куда ты гонял? – Вальдхар понизил голос, загораживая их от разъяренной эльфийки. – Снова в те заброшенные шахты? Ты понимаешь, что одному там находиться крайне опасно! Что, если случится обвал? – Я…– Эграссель лихорадочно пытался придумать хоть какое-то правдоподобное оправдание. – Мне нужно было собрать травы для занятий… – Ты врешь, – Туилин подошла ближе, скрестив руки на груди. – И ты делаешь это все хуже, Эграссель. Она была права. Эграссель чувствовал, как горят кончики ушей, как предательски дрожит подбородок, выдавая его внутреннее смятение. Эльфийская выдержка, врожденная скрытность, отшлифованная строгим воспитанием отца – все это позволяло ему всегда сохранять невозмутимое лицо, контролировать эмоции. Теперь от всего этого не осталось и следа, он был открытой книгой для всех… – Скажи честно, – Вальдхар опустил голову, с трудом подбирая слова, что для него было редкой пыткой. – Ты вляпался во что-то? Долги? Или… – Он запнулся, не решаясь договорить. Но Туилин не собиралась церемониться: – Или ты связался с теми, кто торгует запрещенными зельями? Твои отработки, ночные вылазки… Твои блуждания по опасным местам. Это не похоже на тебя, Эграссель. Не похоже на того, кого мы знаем. Блондин почувствовал, как к горлу подступил ком. Он хотел рассмеяться. Рассмеяться от абсурдности этого предположения, от этой нелепой картины, в которой он – наследник Тадмавриэля, Отца Науки, – промышляет запрещенной алхимией. Но смех застрял в горле, превратившись в судорожный хриплый выдох. – Нет, – едва слышно прошептал он, чувствуя, как его слова неубедительно повисают в воздухе. – Я не торгую зельями. Я просто… Он замолчал. Как объяснить то, что невозможно объяснить? Как рассказать о драконе, не раскрывая его тайну? Как поведать о друге, который не друг вовсе, а воплощение древней легенды? – Я не могу рассказать вам сейчас. Но клянусь, я не делаю ничего дурного. Наоборот… – Ты не делаешь ничего дурного, но ты исчезаешь на дни, игнорируешь нас, врешь нам, а потом появляешься, и от тебя ни одного внятного объяснения, – Перебила его Туилин. – Ты хоть понимаешь, как это выглядит, Эграссель? – Понимаю, – выдохнул он. Он понимал, и от этого было еще больнее… Он обманывал друзей, которые беспокоятся за него… Это уже достаточно весомое моральное преступление для Эграсселя. – Тогда объясни. В дверях гостиной появился Люцитор. В его руке была кружка с водой, которую он, видимо, отошел налить, до того, как Эграссель пришел. – Просто скажи: где ты был прошлой ночью? Тишина, воцарившаяся в комнате, стала такой давящей, что дышать было тяжело. Эграссель смотрел на своих друзей. На Вальда, чья обычно легкая натура сейчас казалась подавленной, а лицо потерянным и озабоченным. На Туилин, в глазах которой плескалась обида, готовая вот-вот пролиться слезами. И на Люцитора, чье спокойствие было обманчивым – он сжимал кружку с водой так сильно, что костяшки пальцев побелели, а сам фарфор мог треснуть в любой момент. «Скажи им, – прошептал внутренний голос. – Скажи про дракона. Про пещеру. Про Лололошку. Они поймут. Они твои друзья. Они поверят тебе». Но следом пришел другой голос, голос сомнений: «А если не поймут? Если не поверят? Если расскажут? Если другие узнают, и Лололошку превратят в пленника науки, в объект для исследований, в чудовище? Ты готов к этому? Готов ли ты предать его ради собственного спокойствия?» – Я не могу, – пробормотал он вслух, с огромной болью возводя этими словами между ним и его друзьями неприступную стену. – Не можешь или не хочешь? – Уточнил Люцитор, на удивление спокойно. – И то, и другое, – признался Эграссель, чувствуя, как навалившаяся усталость давит его к земле. Это все было худшим кошмаром. Он спит и видит плохой сон, где, в конце концов, останется один. Туилин отвернулась первой. Она смотрела в окно, на темную, умытую туманом ночь… И все же неожиданно заговорила: – Знаешь, – сказала она. – Я думала, что мы ближе. Я думала, после всего, что мы пережили… Что мы… Семья. – Мы семья, – прошептал Эграссель, но слова прозвучали фальшиво даже для него самого. – Семья не врет друг другу, – отрезала Туилин, вонзая каждое слово ледяными стрелами прямо в сердце Эграсселя. Она вышла из гостиной, не оглянувшись. Тяжелая дверь медленно закрылась за ней, оставляя Эграсселя в полумраке с двумя оставшимися друзьями, чьи лица теперь казались далекими и чужими. Теми, кто не захотел довериться… Вальдхар открыл было рот, чтобы добавить что-то от себя – возможно, колкость, а возможно, слова поддержки, которые всегда давались ему легче, чем остальным. Но, взглянув на понурые плечи Эграсселя и его застывший, отсутствующий взгляд, он лишь тяжело вздохнул. Махнув рукой в жесте, полном бессильного разочарования, человек развернулся. Его тяжелые сапоги выбивали по паркету глухой ритм, пока он уходил вслед за Туилин. Люцитор задержался. Он стоял у самого порога, прислонившись к дверному косяку, и в неверном свете догорающей свечи его силуэт казался вырезанным из черного бархата. Он долго молчал, прежде чем заговорить. – Я знаю, какой твой отец, – прошептал он. – Я знаю, что он сильно повлиял на то, какой ты… Но мы – не он. Мы никогда не требуем от тебя быть идеальным. Мы просто хотим, чтобы ты оставался нашим другом. Он не стал ждать ответа. Тихий щелчок замка возвестил о том, что Эграссель остался один. В комнату он вернулся через час, когда в гостиной догорел огонь, а в голове – все возможные оправдания. Он сел за стол, открыл дневник и долго смотрел на чистый лист.

«Дорогой дневник, сегодня я снова был у отца. Он не спросил, как я… Его не волновал я, только то, как я могу очернить его репутацию. Я для него – не сын… Так, пешка, которую можно двигать по доске его амбиций.»

«Друзья больше не верят мне. Я бы очень хотел им все рассказать… Но что, если правда может убить? Что, если я расскажу про Лололошку, а они… Испугаются? Предадут? Я не хочу потерять его… И друзей тоже.»

«Я запутался. Я… Все от меня чего-то хотят, что-то требуют…»

«Вероятно, я плохой друг. Абсолютно точно, я плохой сын. И студент я не самый образцовый… Переводчик из меня так себе, а исследовать – и того хуже!

Я… Делаю шаг вперед, теряя важные фигуры на шахматной доске, пока враг не потерял ни одной…»

Эграссель закрыл дневник, прижав ладонь к обложке. Сон не шел к нему. Вместо этого он достал из потайного ящика стола карту, которую начал чертить во время своих вылазок в заброшенные каменоломни. Пергамент был помятым, со следами грязи и угольной пыли, но для Эграсселя он был ценнее любого учебника по алхимии. Он начал медленно водить пальцем по извилистым линиям туннелей. Его внимание сосредоточилось на участке, который он отметил красными чернилами. Там, где тьма шахт казалась особенно густой, и где стены дышали жаром давно угасшего сердца земли. – Солнца Камень… – Прошептал он невольно. Что это за артефакт? Почему Дейв так отчаянно стремится его найти? Какая сила скрыта в этом камне, если ради него люди готовы рисковать жизнями и рассудком? «Связано с драконьей ипостасью…» – Эта мысль не давала ему покоя. Может ли этот камень быть причиной, по которой драконы исчезли из этого мира? Вопросов становилось все больше, и каждый из них тянул за собой нить новой тайны. Эграссель смотрел на карту, понимая, что ничего толкового снова с ней не сделает… Он потушил свет и лег спать с первыми лучами рассвета.