досрочно

      В Токийском аэропорту было людно и, как всегда, шумно. Бесконечный пассажиропоток не останавливался ни на минуту: десятки самолетов одновременно садились и поднимались в воздух, кто-то ждал своего рейса, поглядывая на табло, кто-то с трепетом в груди высматривал знакомые лица, а кто-то торопился лишь затем, чтобы в итоге все равно безнадежно опоздать. Чуя не принадлежал ни к одной из категорий пассажиров или встречающих. Его статус был куда печальнее, и он усиленно избегал неказистого слова "провожающий".       Он растерянно стоял чуть поодаль от стойки регистрации, пока Дазай суетливо выкладывал паспорт и что-то быстро говорил улыбчивой сотруднице "United Airlines". У Дазая было полно времени в запасе до посадки, но руки у него предательски дрожали, когда он запихивал все документы обратно в небольшой рюкзак, и Чуе стало ясно одно: где-то они, наверное, повернули не туда.       Дазай отошел от стойки, нашел взглядом Чую и, заправив за ухо извечно непослушную прядь, робко улыбнулся. Робко — это вообще не в его духе, что-то за гранью фантастики, но Чуя улыбнулся в ответ, хотя совершенно не хотелось, и ободряюще поднял большой палец.       Дазай помахал рукой и закрыл ею предательски дернувшийся уголками рот.       Все любовные истории так заканчиваются, разве нет? И прощаться надо уметь в приподнятом настроении и с достоинством. Главное — помнить и никогда не забывать, с чего все началось и как продолжалось, как вдребезги разбивалось сердце и как что-то заставляло его срастаться по кусочкам снова и снова, а конечная точка — это так, горькое послевкусие.       По аэропорту продолжали носиться обрывки чужих разговоров и объявлений сотрудников. Кого-то просили срочно подойти к стойке информации, закрывалась регистрация на рейс в Бангкок, рейс номер такой-то в Нью-Йорк заходил на посадку, чей-то багаж без бирки был обнаружен в зоне отдыха. Жизнь продолжалась своим чередом, а они так и смотрели друг на друга с расстояния в десяток крупных шагов.       Дазай отвернулся первым. Сделал вид, что отвлекся на объявление о прибытии своего борта, а потом растворился в толпе. От него остался только небольшой пустой островок, который тут же заполнился другими людьми, и целая гора воспоминаний.       Их-то Чуя и надеялся не потерять.

***

      Тюрьма была не так ужасна, как Чуя представлял себе раньше. Уже отсидевшие члены банды наперебой рассказывали, что в период судебного разбирательства следователи всячески на них давили, преимущественно физически, а сокамерники, как только металлическая дверь захлопнулась, в тот же момент принялись объяснять местную иерархию.       Чуя, наверное, отсидел в какой-то неправильной — или же, наоборот, слишком правильной и даже образцовой — тюрьме. Его общий режим и срок прошли относительно спокойно: никаких нарушений прав или издевательств со стороны надзирателей, которую большую часть времени просто сидели на своих постах с газетой и пончиком; никакого насилия от соседей (да, среди них была парочка головорезов, но Чуя без труда нашел с ними общий язык — стоило сказать, что сел за делишки Портовой мафии); в общем, ничего такого, что можно было бы поведать Огаю Мори.       Огай Мори, босс Чуи, свою часть сделки, между прочим, выполнил. Странно, но выполнил. В первый же день после ареста прислал своего адвоката, Кеку Изуми, которая вообще не выглядела как адвокат (скорее, как не по годам высоколобая школьница), и тогда-то Чуя подумал, что срок за разбой и вымогательство ему больше не грозит. Мори отмажет. Ну, отмажет же?       Реальность оказалась куда прозаичнее вопреки всем прошлым разговорам о вседозволенности и безнаказанности мафии. Кека вошла в следственную камеру, села напротив Чуи, разложила на столе свои бумаги и принялась монотонно объяснять, что статья по меркам Порта достаточно легкая, свидетелей мало, а обвинение не особенно рвется искать какие-то признаки организованной преступности. Чуя почти заснул, ожидая, когда же Кека все-таки скажет, что через пару дней, после улаживания всех формальностей, его освободят и на выходе еще и извинятся за грубое задержание.       Напрасно, между прочим, ждал. Кека закончила свою нудную речь, полную отдаленно понятных юридических терминов, и в конце с той же непроницаемой миной заявила, что Чуе необходимо выдать следователю чистосердечное, в котором он досконально распишет, что все его неблаговидные поступки — лишь желание обогатиться незаконными путями.       Это было откровенной ложью.       Чую арестовали в момент, когда он получал деньги от члена другой банды. Разумеется, по заданию Мори, а не по своему собственному желанию отбирать наличку у случайных людей.       Кека, должно быть, не понимала, что Мори всем своим людям обещал, что шансы загреметь за решетку минимальны. Произошла какая-то чудовищная ошибка. Чуя перебил девчонку и принялся объяснять ей условия своих договоренностей с боссом. Она положила на стол чьи-то отсканенные каракули с множеством подписей и печатей. Эти каракули принадлежали, по версии следствия, потерпевшему. "Потерпевший" официально заявлял, что с Чуей Накахарой никогда прежде знаком не был, пока тот угрозами применения насилия не начал вымогать деньги, передача которых, собственно, и послужила исчерпывающим основанием для ареста.       Кека сказала, что это все очень удобно и хорошо: полиция понятия не имеет, что на самом деле присутствовала при заключении сделки между двумя синдикатами. "Потерпевший" оказался чист, а Чуя на первичном допросе ничего толком не рассказал (чутье подсказывало ему, что лучше держать язык за зубами до прихода адвоката), и обыск в его квартире не дал поводов сомневаться в версии одиночного вымогательства. Свяжи копы Чую с какой-то организацией — дело обернулось бы отборнейшим дерьмом и длинным уголовным процессом с пополнением на скамье подсудимых.       Кстати, о сделках. Чистосердечное признание и было сделкой со следствием, а это, как известно, повышает шансы на более мягкие сроки и условия содержания, и, по словам Кеки, если Чуя не будет нарушать никаких правил и покажет себя образцовым заключенным, то его выпустят досрочно.       Так все и случилось. На двух судебных заседаниях Чуя практически ничего не говорил и односложно отвечал на вопросы, любезно предоставив Кеке возможность исполнять ее обязанности, а прокурор на доследовании не настаивал. Благовидный судья, которому было хорошо за восемьдесят, после перерыва огласил приговор: четыре года колонии общего режима с возможностью досрочного освобождения.       Карьера Чуи закончилась резко и бесславно. В принципе, именно так, как по всем законам справедливости и должна была.       Из тюрьмы Чуя вышел на три года старше и на целый свой банковский счет беднее. Сонная социальная работница, ответственная за инструктаж по дальнейшему надзору, вручила Чуе ворох ярких буклетов, объясняющих, как интегрироваться в добропорядочное общество и найти работу со сроком за плечами. Она дежурно улыбнулась, пожелала удачи (удачи, и главное — без криминала) и, осознав, что пропустила главную часть инструктажа, встрепенулась и торопливо, почти скороговоркой, добавила, что Чуя обязан каждый месяц отмечаться в полицейском участке, к которому вскоре будет приписан; также он обязан уведомлять правоохранителей о переездах; любое нарушение заведенного порядка повлечет за собой уже не административное, а уголовное наказание.       Чуя все это знал досконально, ему говорили множество раз, так что если бы сотрудница все-таки забыла протокол, то никакой катастрофы бы не случилось. Да и вообще, если честно, в самом инструктаже не было никакого смысла, потому что первым делом Чуя собирался навестить Мори. Вот и необходимость в буклетах, как и в поиске работы, отпадала.       Мори был на месте. Он чинно сидел в своем кабинете, на двадцатом этаже офисного здания, в котором размещались еще десятки других организаций, и старательно ковырялся пилочкой в ногтях. Его контора, официально занимавшаяся консалтингом, была только ширмой, легальным прикрытием для настоящей деятельности, а потому в полдень, в самый разгар понедельника, практически никакого в офисе не было, кроме пары секретарей и нескольких липовых сотрудников.       На лице Мори не промелькнуло ни капли удивления, когда Чуя нараспашку открыл дверь и без приглашения сел на диванчик перед его столом. Он, скорее, все так же скучал от безделья и явно не собирался придавать особого значения возвращению в Порт очередного блудного сына, потерявшегося на извилистых дорогах жизни. За последние три года он немножко поднабрал в весе, приосанился и обзавелся каким-то невидимым постороннему глазу, но совершенно очевидным для Чуи, сытым лоском.       Глядя на такого Мори, Чуя был готов с уверенностью сказать, что дела у Порта шли просто превосходно, и это не могло не радовать. Организация на подъеме, Мори в добром здравии, а значит, работа обязательно найдется.       Первое, что Мори спросил, немного ошарашило Чую.       — Ты зачем сюда пришел, Накахара?       Чуя несколько раз удивленно моргнул, быстро-быстро, но на автомате ответил:       — Решил вернуться к делам.       Мори тяжело выдохнул, подался вперед, поставив подбородок на сцепленные в замок пальцы, и пристально посмотрел на Чую.       — Кека уведомила меня, что ты под надзором, Накахара, — произнес он таким тоном, словно объяснял ребенку тривиальную причину, по которой нельзя засовывать пальцы в розетку. — Под полицейским, мать его, надзором. Второй раз в сказки про вымогательство они не поверят.       Чуя не мог перестать моргать. Кажется, это был самый настоящий нервный тик.       — Я сделал для тебя все, что было в моих силах, — спокойно продолжал Мори. — Я прислал к тебе Кеку, она добилась самой мягкой колонии во всей Японии, ты отделался... что, тремя годами, да?       Чуя медленно кивнул, по-прежнему не желая и всеми силами отказываясь понимать, к чему идет поганенький разговор.       — Так вот, при повторном аресте той же магии не случится. Кроме того, Накахара, многие вещи изменились, — Мори вальяжно откинулся на спинку офисного кресла. — Мой отец по пятницам ужинал с главным прокурором Японии, а я — максимум — могу поклониться и поцеловать задницу сраному прокурору Йокогамы, если мне вдруг доведется увидеть его лично, чего бы я, кстати говоря, совсем не хотел.       — И?       — Порядки не те, — Мори напоминал удава, который медленно душил Чую, но не в кольце мышц под рептильной кожей, а в кольце здравого смысла. — Причем давным-давно не те, просто мы упорно старались ничего не замечать, но правда заключается в том, что даже якудза уже стараются лишний раз не высовываться. Все, кого не посадили, легализовались и начали вести бизнес осторожнее. Мы пересмотрели свою, если угодно, доктрину. Мы теперь не можем продолжать держать при себе тех, кто как-либо засветился в правовом поле.       Чуя слушал и не верил своим ушам. Вместе с тем он медленно, но верно закипал. Мори, который славился "жесткой рукой", вдруг заговорил как сраный цивилизованный бизнесмен, вот только есть небольшая такая разница: бизнесмен нарушает закон, уходит от налогов, прячет незадекларированные доходы, а человек вроде Мори всю жизнь на хую вертит не один лишь закон, но и общие принципы гуманности.       Чуя вскочил с дивана, точно тот раскалился до температуры сверхновой, потом сел (ха-ха), потом снова вскочил, но, осознав бесцельность этих порывов, в итоге замер перед Мори.       — То есть никакой работы?       — Пока ты под надзором — совершенно точно.       — Да у меня еще год ебаного надзора! Что ты мне прикажешь делать? Искать нормальную работу, что ли?       — Ну, большинство людей в мире все-таки это делают. Они ходят на работу с девяти до пяти, получают там зарплату и как-то живут.       — Ой, знаешь, — Чуя зашипел почти по-змеиному. — Иди-ка в задницу. Я не сдал никого из организации и отсидел ебаных три года в надежде, что...       Лицо Мори вдруг ожесточилось. Из-под пелены лоска, оставленного чрезвычайно сытой жизнью, проглянуло что-то суровое и воистину волчье. Глаза угрожающе прищурились, черты будто бы заострились, и Мори тихим, но уверенным тоном хозяина целой ебаной планеты произнес:       — Это не заслуга, Накахара. Все началось с твоего проеба. И то, что ты никого не сдал, спасло твою же шкуру. Ты в курсе вообще, как меняются сроки, если твоя статья сопряжена с организованной преступностью? Да ты бы никогда, блять, не вышел, так что прекращай ныть и веди себя хорошо, чтобы не загреметь за решетку снова. А там — посмотрим.       Резонно. Это было резонно. Возможно, даже правдиво и справедливо, но Чуя, повинуясь какой-то дикой иррациональной обиде, смахнул со стола Мори органайзер с ручками и, когда тот грохнул об пол, даже не подумал извиняться. Вместо этого он показал своему бывшему боссу средний палец и пулей вылетел из кабинета.       Чуя быстро пожалел, что выбросил те буклеты, которые ему выдали во время последнего инструктажа. Там, в гребаных буклетах, ведь наверняка были указаны контакты компаний, которые принимали на работу бывших заключенных без особых вопросов. Правда, и работы там наверняка варьировались от просто дерьмовых до невероятно дерьмовых.       Чуя снял номер в небольшой гостинице, потому что его договор на аренду квартиры давным-давно истек, и установил себе планку: сначала он попробует найти хоть что-нибудь приемлемое, и потом, если не получится, согласится на любое место. С чего-то, в конце концов, нужно начинать, а дальше уже станет проще, особенно если его величество Мори все-таки передумает и перестанет играть в законопослушного гражданина.       Чуя достал ноутбук, который ему вернули после выхода, и принялся листать вакансии. Любая работа с деньгами и материальной ответственностью сразу отпадала. Любая мало-мальски крупная компания тоже отпадала. Все дело во внутренних службах безопасности, которые залезут Чуе в задницу и достанут оттуда статью, чтобы отдел рекрутинга потом прислал письмо с вежливым отказом, который, конечно же, никак не связан с уголовным кодексом Японии. Более того, поскольку Чуя сидел на остром крючке испытательного срока, он был обязан уведомлять потенциального работодателя об этом самом сроке еще до всяких проверок.       Получалось невесело. Получалось, что нужно было искать каких-то частников, у которых нет ни выхода на полицейские базы, ни желания рыться в личном деле. Этим Чуя и занялся, закурив прямо в номере, и его энтузиазм сошел на нет после первых трех вакансий. Он, конечно, и не ждал, что уровень зарплат за низкоквалифицированный труд окажется хотя бы рядом с гонорарами от Мори, но жалкие десять тысяч йен в месяц повисли гирями у Чуе на сердце. Этого не хватило бы ни на какую аренду, а коробка из-под холодильника на окраинах Йокогамы — явно не то, к чему Чуя всю жизнь стремился.       Он продолжил искать, отобрал для себя примерно десяток вакансий разной степени паршивости и принялся прозванивать их. Первые три номера оказались несуществующими, так что список сократился; следующие несколько номеров ответили, но собеседники сообщили, что вакансия вот уже неделю как закрыта; только на последнем номере ответила какая-то женщина с явным иностранным акцентом, и с ней Чуя договорился на собеседование.       — Помоги мне, Господи, — понуро пробормотал Чуя и плюхнулся на кровать, которая, увы, жалобно скрипнула, и одна из ножек, не выдержав тяжести чужого бренного бытия, подломилась.       Общественный транспорт оказался испытанием похлеще тюрьмы. До отсидки Чуя практически не передвигался пешком. Его сытую и довольную тушку, плотно обросшую мышцами, всегда возила служебная машина. Пусть и не новый, но добротный такой Мерседес (Мори почему-то был уверен, что в его автопарке должны стоять только немецкие машины) превосходно справлялся со своей задачей и беспроблемно доставлял Чую от одной части Йокогамы к другой.       Теперь же все изменилось. Метрополитен Йокогамы встретил Чую толкотней и стойким запахом пота. И если с первым еще как-то можно было смириться, то последнее добивало окончательно и бесповоротно. Чуя всегда отличался сверхчувствительным обонянием, и в очередной раз оно уверенно играло против него. Источник нестерпимой вони, грузный мужчина в дешевом костюме, прижимался животом к Чуе сзади и постоянно кашлял, ежесекундно обтирая мокрое лицо ладонью.       Чуя едва не заработал на отсидку снова. Всю дорогу он боролся с желанием развернуться и хорошенько отмудохать источник вони как бы в назидание о том, что мыться нужно каждый день, а в жаркую погоду — и того чаще.       Экзекуция завершилась долгожданной конечной станцией, и Чуя вывалился наружу с намерением ни при каких условиях не возвращаться назад, в подземку, хоть это и было невозможно. Никогда еще свежий воздух (насколько свежим вообще может быть воздух в Японии) не приносил ему столько счастья. Чуя достал телефон, открыл навигатор и медленно побрел по указанному адресу. Чем ближе он подходил к указанной точке, тем меньше ему хотелось продолжать путь.       Нет, ну серьезно. Работать? Вот прям работать? Как все?       Впрочем, район радовал глаз и отвлекал от понурого созерцания собственных перспектив. Он был явно дорогим. Для грабителя-взломщика и вовсе мечта. Вдоль узеньких улиц сплошь стояли частные дома с собственными бассейнами и гаражами, а нужный дом оказался вычурно роскошным трехэтажным особняком в колониальном стиле. Такой себе мог отстроить либо очень богатый человек, либо очень богатый человек, тайно грезящий о жизни на рабовладельческом Юге США еще до Гражданской войны. Для полноты картины не хватало только хлопковой плантации.       Чуя остановился у массивных металлических ворот, нажал кнопку домофона и принялся ждать. Все тот же женский голос, который он уже слышал по телефону, деловито ответил:       — Входи.       Ворота с протяжным скрипом открылись, и на крыльце дома показалась высокая стройная женщина. Она пошла вперед по асфальтированной дорожке, минуя бесчисленные кусты зелени, и остановилась перед Чуей, легко кивнув в знак приветствия. Секрет акцента был моментально раскрыт. Женщина выглядела молодо, не больше чем на тридцать пять, и не была японкой, даже не близко, ни капли азиатской крови, и в ее чертах, в абсолютно белых ровных зубах, вышедших в круглую сумму счета дантисту, проскальзывало что-то исконно американское. Она протянула руку, и Чуя немного опешил. Рукопожатие, которое он все-таки принял, получилось каким-то слишком крепким и властным.       — Ты знаешь, — сказала женщина, не став заморачиваться о таких мелочах как, например, представиться, — мой японский плох, я этот ебаный язык на слух почти не понимаю, поэтому пойдем, лучше поговоришь с моим сыном.              Чуе этот поворот не понравился сразу: богатая американка, живущая в Японии и насобиравшая тут денег на целое сраное поместье, даже не удосужилась проявить уважения к местному языку. Да, блять, язык не самый простой, но и превосходного владения никто не требует — достаточно уметь изъясняться в быту.       Тем не менее, запихнув себе негодование куда подальше, Чуя пошел следом за женщиной. Она повела его влево от главного входа, по одной из дорожек, обсаженных кустами, и совсем скоро они вышли к огромному газону и ярко-голубому бассейну с несколькими белыми шезлонгами рядом. На одном из шезлонгов, вальяжно растянувшись, лежал парень с растрепанными темно-русыми волосами и солнечными очками на половину лица. Он был в пляжных шортах и, как Чуе сначала показалось, в черной футболке с непонятным рисунком, но при чуть более длительном рассмотрении Чуя осознал, что это вовсе не футболка, а целая куча черных татуировок, выбитых на коже практически вплотную друг к другу до самой шеи.       Парень лениво обернулся на шаги, нехотя поднялся с шезлонга, демонстрируя полное презрение к мирским заботам, и отсалютовал Чуе бокалом шампанского и зажатой между указательным и средним пальцами сигаретой. На часах, если что, был только полдень, поэтому Чуя даже немного позавидовал такому графику испиздяренного татуировками незнакомца.       Женщина фыркнула, поджала губы и грозно вскрикнула:       — Осаму! Ты же обещал, что сегодня поможешь мне с наймом.       Осаму. Его звали Осаму, а Чуя был практически уверен, что его имя должно как минимум начинаться с "совер" и заканчиваться на "шенство". Когда Осаму снял очки и прицепил их к карману шортов, эта уверенность с легкостью достигла ста процентов. Он был высокий, не ниже метра восьмидесяти; тонкокостный, как и положено изящным засранцам; и глаза у него были европейские, с европейским разрезом и веком, но по-азиатски темные, почти что черные. Восток и Запад сошлись в нем в такой интересной комбинации, что Чуя не мог перестать пялиться. Осаму не портили ни пьяным мастером сделанные татуировки, ни серебряное колечко в носу, ни даже тоненькая гаденькая ухмылочка (на секунду Чуе хотелось поверить, что эта ухмылочка адресована именно ему, а не раздраженной матери).       — Прости, мам, — протянул он. — Я все сделаю, не беспокойся.       Женщина хмыкнула и зло уставилась на Осаму. Тот, мгновенно сообразив, затушил окурок в бокале и вылил шампанское на траву.       — То-то же, — с нажимом произнесла она. — Будь хорошим мальчиком, милый, и, возможно, к приезду отца я забуду примерно половину своих жалоб. Двадцать один, блять, год, а оставить одного ни на минуту нельзя — сразу руки тянутся ко всякому дерьму.       Она сказала все это по-английски, а Осаму, словно не желая оставаться в проигравших, ответил ей уже по-японски:       — Я буду паинькой, мам, хоть ты, возможно, и не поняла меня.       Японский Осаму звучал совершенно естественно, без всякого акцента и странной грамматики, а значит, он явно родился здесь. Женщина утомленно закатила глаза, показывая, что даже вникать в это дерьмо не собирается, и, резко развернувшись, ушла по направлению к дому.       — Моя мама — сущий ангел, не сомневайся, — Осаму тут же наклонился к шезлонгу, подобрал с него бутылку и, воровато оглядевшись и убедившись, что мать действительно исчезла с горизонта, налил себе еще шампанского. — Меня зовут Осаму Дазай, и я в душе не ебу, зачем тебе эта работа.       Он достал из кармана мятую пачку, выудил из нее сигарету и закурил.       — Она до сих пор злится из-за того, что я разбил ее "Бенц", поэтому тебе же лучше, что она ушла, — миролюбиво объяснил Дазай и затянулся сигаретой. Дым поднимался вверх, и Дазай забавно щурил левый глаз, отчего его лицо приобретало какое-то озорное выражение.       Чуя подумал, что с таким выражением можно одинаково успешно и мать из себя выводить, и копам объяснять историю появления пакетика кокаина у себя дома.       — Чуя Накахара, — представился он. — И мне сейчас нужна любая работа, так что переживу и твою мать.       Это звучало ужасно.       — Не в смысле проживу дольше нее или что-то такое...       А это — еще хуже.       — Если она будет столько психовать, то любой, кому жить осталось два понедельника, ее переживет.       Дазай засмеялся, точно серебряные монетки рассыпал, и от этого звонкого смеха Чуя расслабился. Перед ним был отпрыск богатых родителей, но золотая ложечка в заднице явно не мешала ему держаться наравне с простолюдинами.       Чуя почему-то подумал о том, что даже если бы по-прежнему работал на Мори, не смог бы позволить себе кого-то вроде Дазая.       Наверное, его лицо от этой неутешительной мысли посерьезнело, потому что Дазай вдруг посерьезнел тоже и вопросительно вскинул брови.       — Что-то случилось? — спросил он.       — Нет, — Чуя определенно поспешил с ответом, чем на корню зарубил любую правдоподобность.       Дазай нахмурился, но лишь на мгновение, сел на край шезлонга и жестом пригласил Чую сесть на другой шезлонг напротив. Чуя повиновался, почувствовал бедром холодное стекло еще одной бутылки шампанского, и взгляд сам упал на этикетку.       — Если хочешь, налей себе, там где-то поднос с пустыми бокалами стоит, — Дазай, вспомнив о своем шампанском, залпом его выпил. — Так вот, ближе к делу.       — Ближе к делу? — переспросил Чуя. — В вакансии вроде все расписано.       — Ну почти все, — Дазай хитро сверкнул глазами. — Работа гораздо лучше, чем там указано. Родители не хотели привлекать внимание налоговиков к себе и указали минимальную зарплату, но не учли одной ма-а-аленькой детали — так они практически лишились соискателей.       — Сколько платят на самом деле? — Чуя невольно подался немного вперед.       — Тысяча баксов наличными в неделю, плюс — проживание. У нас много свободных комнат для персонала и гостевых спален, так что и для тебя найдется неплохая.       Чуя удивленно уставился на Дазая. Тысяча баксов в неделю — неслыханная щедрость с учетом того, что средняя зарплата в Японии составляет около двух с половиной тысяч долларов в месяц. Здесь же в довесок проживание в самом настоящем особняке и, как ни странно, достаточно мало обязанностей: чистить бассейн, следить за исправностью техники и, если кто-то из персонала приболел, готовность подменить его по мере возможностей.       — В чем подвох? — сходу выпалил Чуя. — Вы — сектанты-сатанисты, которые проводят кровавые мессы по воскресеньям? Или у вас пыточная в подвале?       Дазай снова засмеялся и откинул пушистые пряди со лба.       — Подвох во мне. Мои родители большую часть времени живут в Штатах, так что...       — Ты устраиваешь ебанутые вечеринки и кошмаришь весь персонал тупыми требованиями?       — И это тоже, когда настроения нет, — Дазай кивнул, совсем не обидевшись на откровенную бестактность Чуи. — Но главное, что твоя работа не только об уходе за домом, но и об отчетах моим родителям. В прошлом году меня выпнули из Токийского университета, и после этого у них окончательно поехала крыша: теперь они считают, что им нужен кто-то, кто будет звонить им каждые два дня и рассказывать, не натворил ли я чего-то. В идеале им нужен кто-то, кто меня остановит, но это уже мамины мечты.       — Звучит легко.       — Если бы ты имел дело с моим отцом, то это было бы действительно легко. Он-то понимает, что никто не несет ответственности за мои выкрутасы, — Дазай тяжело вздохнул и опять потянулся за бутылкой. — Ему, в общем-то, все равно. Он сам был не подарок в моем возрасте. Но вот мама — о, это отдельная история. Она будет звонить то горничной, то тебе, не учитывая часовые пояса, и будет требовать детального отчета по каждому моему шагу. Более того, она думает, что я не догадываюсь о ее намерениях. Мы это проходили.       — В смысле?       — Она нанимала сюда парня, который, как оказалось, бесконечно ей стучал. Собственно, на его вакансию ты и пришел.       — А где он теперь?       — Я начал трахаться с ним, не особенно скрываясь, а мать, разумеется, узнала и выгнала его на следующий же день. Это и был мой план, — Дазай произнес это с совершенно невинным лицом.       Что ж, тому парню можно только позавидовать, и Чуя — самую малость — позавидовал.       — Прости за прямоту, но ты и твоя семейка — поехавшие.       — Не могу отрицать, но я честно рассказал обо всем, так что теперь думай, надо оно тебе или нет.       Четыре тысячи баксов в месяц за непыльную работенку и эту ебаную фею рядом? Что ж, вполне неплохо. Чуя даже не стал долго думать и рассуждать о потенциальных проблемах. Он выпалил свое "Я в деле", наплел с три короба о несуществующих талантах в разборках с техникой и как бы случайно упустил нелицеприятный факт своего пребывания на испытательном сроке. Дазай выслушал, продолжая лакать шампанское, и на все ответил одной фразой:       — Думаю, сработаемся.       Это была выгодная сделка сразу для обеих сторон: Дазай получал человека, который будет смотреть на все сквозь пальцы, а Чуя — свои четыре тысячи баксов без особого напряга и проверок личного дела.       — Тебе нужно поговорить с моим отцом, он прилетает завтра, но заезжать можешь уже сегодня. Это так, просто формальность, чтобы он не бухтел, что мы все тут без него решаем, — Дазай заговорщицки подмигнул.       А затем с плохо скрытой досадой добавил:       — Увидев тебя, я сначала подумал, что ты связан с какими-то бандами или с якудза. Не знаю, просто чувство такое было, да и физическая форма у тебя явно отменная. Так обычно выглядят либо фитнес-инструкторы, либо ребята, которые лет десять железо тягали в перерывах между перестрелками в китайском квартале.       — Есть что-то плохое в том, что этот вывод оказался неправильным?       — Да, — Дазай картинно закатил глаза. — Всегда хотел познакомиться с плохим парнем, а не со студентом, который хвастается штрафом за превышение скорости.       Чуе еще никогда не хотелось достать материалы своего уголовного дела и, размахивая им, приукрасить ситуацию парочкой убийств и ограблений банков.       Отец Дазая оказался самым обычным японцем из делового района Йокогамы. Кроме того, он был значительно старше своей жены, ему было за полтинник, а потому в его речи уже слышалось старческое брюзжание. Черт знает, какими судьбами ему досталась настолько красивая женщина с другого континента, но Чуя догадывался, что пост генерального директора компании, огромный дом и гараж на три машины как-то этому поспособствовали.       Дазай-старший бегло опросил Чую о прошлых местах работы (Чуя благополучно и беззастенчиво соврал), рассказал об обязанностях немного подробнее и показал дом: огромные три этажа, помещения для персонала и подвал с кучей бойлеров. Все это время мать Дазая слонялась следом и по возможности распекала всех, кто ей попадался под руку. В конце концов, когда инструктаж закончился, она подошла к Чуе, твердо взяла его под локоть и на ломанном японском изложила свое главное требование: если в доме вечеринка — Чуя обязан позвонить ей; если Дазай притащил кого-то на ночь — звонить ей; если Дазай взял ключи от гаража и сказал, что собирается помыть машину, — снова (сюрприз!) звонить ей.       — У него есть права, но к машинам его близко подпускать нельзя, — твердо чеканила она. — То же самое с алкоголем. Увидишь его с выпивкой — звони.       Дазай-старший сделал вид, что весь диалог пролетел мимо его ушей, а потом, как ни в чем не бывало, протянул Чуе небольшой конверт.       — Аванс за первую неделю, — сухо произнес он. — Мы улетаем в Калифорнию сегодня ночью, поэтому за день вам нужно успеть перевезти сюда необходимые вещи.       О, это было легко. Вещей у Чуи осталось совсем немного, так что управиться можно было буквально за один заезд, и в этот раз — точно на такси, а не в ебучей подезмке.       Вернувшись в кухню, откуда разговор и начался, Чуя выглянул в окно, выходящее на бассейн. Дазай, как и вчера, лежал в шезлонге, но теперь — без сигареты и шампанского. Его отец, заметив направление взгляда Чуи, неожиданно смягчился в выражении лица и тихо произнес:       — Он порой творит невесть что, и вам, как и всему персоналу, наверняка временами придется сложно, но, поверьте, в целом с ним можно найти общий язык. Моя жена демонизирует его, и я понимаю ее эмоции...       Словно опомнившись и поймав себя на излишней сентиментальности, Дазай-старший вдруг весь как-то подобрался и замолчал.       Осаму же, заметив, что за ним наблюдают, лучезарно улыбнулся и, помахав рукой, уткнулся в книгу.       — Если все пойдет по плану, в конце августа он поступит в Калифорнии, и ваша работа станет гораздо легче.       — Не беспокойтесь, — Чуе почему-то захотелось искренне заверить несчастного отца в том, что сумеет справиться с любыми неурядицами. — Дом будет в полной сохранности.       — Да ладно бы дом, — буркнул мужчина. — Этот бы, — он кивнул на Дазая за окном, — остался в полной сохранности.       Что-то в этих словах Чую зацепило, но он быстро переключился на более насущные вопросы. Вещи. Нужно отправляться за вещами.       Одна из кухонных дверей вела на задний двор с бассейном. Чуя вышел на улицу, прошел мимо Дазая и, не удержавшись, бросил:       — Твой отец ужасно волнуется.       — Знаю, — не отрываясь от книги, ответил Дазай. — А мама вообще с ума сходит от волнения. Ей кажется, что я обязательно закончу плохо.       Чуя обернулся, чтобы выдать что-нибудь назидательное и поучительное, но Дазай уже не слушал. Огромный роман, на обложке которого было латиницей написано "Улисс", обладал для Дазая куда большей привлекательностью.       И, черт, это было обидно.