О невестах, первых поцелуях и всем остальном

      Глава Яо зачастил в Ба Сяншу, и Цзычжэню это не нравилось.       Еще больше ему не нравилось, что отец приказывал Хуали-мэй прислуживать им при каждом таком визите. И совсем уж он злился, замечая взгляды, которые глава Яо бросал на эрмэй каждый раз: словно голодный лис на жирную молоденькую курочку! Ли-мэй едва исполнилось пятнадцать! Цзычжэню не хотелось верить, что отец решил отдать ее старому сластолюбцу, но все говорило именно об этом.       Хуже всего было то, что даже дед, хоть и оставался главой клана, по сути, мог лишь отсрочить принятие этого решения, а не запретить совсем. Цзычжэнь знал, что он уже говорил с отцом о том, что Ли-мэй было бы намного лучше помолвить с Наследником Яо, а не с его отцом. У старого паука и без того уже три жены и куча детей, скоро сына женить, а он никак не угомонится. Будто решил перещеголять покойного Цзинь Гуаншаня в количестве детей, только законных, а не бастардов. И если дед ничего не сделает, то четвертая жена главы Яо будет ровесницей его наследника!       Цзычжэнь был почтительным сыном, воспитанным в строгом повиновении сяо, но сейчас внутри него бушевала злость на отца, который обращался с собственными детьми, как с племенными лошадями! Будто ни Фэньлу, ни Хуали, ни остальные сестры ничего не стоили как люди, а были лишь товаром, разменными монетами, предназначение которых — стать залогом новых связей или укреплением старых. И еще больше эта злость становилась от осознания собственной беспомощности: у него было не больше сил против отца, чем у богомола против груженой повозки!       Дед, прекрасно видевший его насквозь, велел молчать и не дергаться, не нарываться на наказания: отчего-то он был уверен, что все скоро разрешится.              — Как, лаое? Свадьбой эрмэй с этим… главой Яо?              Дед покачал головой:              — Не думаю. Собери терпение в кулак и не показывай своей неприязни.       — Вы что-то знаете, лаое? — наконец, дошло до Цзычжэня.       — Ничего конкретного. Держи себя в руках и успокой сестру, — приказал дед, и Цзычжэню пришлось повиноваться, хоть внутри он и кипел.              Дурное предчувствие посетило его впервые в тот день, когда Яо Ваньжун приехал в Ба Сяншу в невероятном возбуждении, сходу заговорив о том, что где-то на пограничных землях меж округами Балин и Пиньян его адепты нашли следы старого то ли тигра-людоеда, то ли сяньли, то ли и вовсе легендарного цзоу юя. И что цзоу юя поймать было бы, конечно, куда почетнее, но вот убить сяньли… Не дотягиваясь до окопавшейся в Великом ордене нечисти, оба хотели хотя бы подобие уничтожить, потешив свое раненое эго.       Предчувствие было настолько тревожным, что Цзычжэнь преодолел и свою неприязнь к главе Яо и вбитые в самую суть догматы сяо, попросил позволения высказать свое мнение. Дед, присутствовавший при разговоре, лишь покачал головой. Цзычжэня же — предсказуемо и ожидаемо — заткнули на полуслове, высмеяли и велели собираться: пусть тоже поучаствует в охоте, может быть, вспомнит, что он уже мужчина! Было обидно, но еще больше — жутко, стоило лишь подумать, как посмотрит на него Мао-сяньшэн, если — когда! — узнает. Цзычжэнь не слышал, чтобы супруг главы Цзян как-либо покровительствовал сяньли или иной нечисти, скорей уж, наоборот, о нем говорили, как о непревзойденном охотнике, в одиночку очищающем от тварей целые леса и водоемы. Но не считать посыл, заложенный в эту охоту, Мао Цанцзэ не мог, в этом Цзычжэнь был железно уверен. Отец буквально поджигал едва выстроенный меж их орденами мост, и Цзычжэнь считал, что если бы не подзуживание главы Яо, он бы никогда себя так не повел.              Цзычжэнь не знал, отчего отец водит столь близкую дружбу с этим человеком. Впрочем, он не знал и того, можно ли назвать это дружбой, скорей уж склонялся к тому, что это что угодно, только не она. Он сказал бы: зависимость, словно у пьяницы от вина или у жертвы хули-цзин от встреч с нею. Но откуда она взялась, наверняка знал только дед, а тот молчал, лишь хмурился и смотрел без надежды, как на больного, которому лекарь отмерил последние дни жизни. Юному наследнику претило подобное бездействие, но что мог он — младший — сделать, если дед, как глава клана Оуян, не делал ничего? Лишь молчать и слушаться. И осознавать, медленно, по капельке, допускать в свое сердце понимание, что совсем скоро он лишится и отца.              На эту ночную охоту он собирался, словно приговоренный — на собственную казнь. И на злое, какое-то словно бы хмельное веселье старших смотрел с затаенным ужасом, как смотрел бы последний здоровый житель охваченного болезнью города на соседей, справляющих свадьбу, находясь на последнем издыхании. Его тоже пригласили на этот праздник мертвецов, и не прийти он не мог, но бесконечно не желал этого. Однако никакие мрачные предчувствия не в силах перебороть кипучую силу юности, и Цзычжэнь, решив для себя, что на сяньли охотиться не станет, если там, конечно, именно сяньли, позволил втянуть себя в разговоры адептам и молодому наследнику Яо Байи, для которого это была, конечно, не первая ночная охота, но первая такая большая, и не на юношеских соревнованиях, а настоящая. Цзычжэнь, будучи старше этого юноши на без малого шесть лет, пустился в воспоминания о собственных подобных охотах, не заметив, как переглянулись их отцы, довольные тем, что молодой наследник Оуян больше не упорствует в том, что оба считали блажью.              Следопыты спорили до хрипоты, но так и не пришли к выводу, чьи же все-таки следы и зачесы на коре деревьев — сяньли или цзоу юя? Что не тигриные, было уже понятно, у водопоя на влажной глине нашли очень четкий отпечаток лапы, так что этого хищника можно было исключить. А вот отпечатки лап сяньли и цзоу юя почти не разнились, окраска меха у обоих была примерно одинаковой, пятицветной, только рисунок шкур отличался, да рацион: цзоу юй питался исключительно растительной пищей. И то, что из окрестных деревень не приходило сообщений о пропавших людях и скоте, казалось бы, подтверждало предположение о легендарном Звере, а не нечистой иньской твари. Так что в первую очередь охотники вооружились сетями божественного плетения, хотя луки и держали наготове. Хотя Цзычжэнь так же хорошо понимал, что это отсутствие следов охоты сяньли могло свидетельствовать и о том, что тварь разумна и не гадит у гнезда, о чем и сказал тем, кто шел с ним.              — Яо-гунцзы, держитесь поближе, держите наготове стрелы.              Юноша серьезно кивнул и передал свою сеть адепту постарше, сам же разумно выбрал послушаться старшего товарища. Стрелял он хорошо, а вот на сеть его сил бы просто не хватило, если это все-таки окажется цзоу юй. Цзычжэнь отметил, что в наследнике Яо почти совсем не видно той спеси и высокомерия, что отличала его отца, но отбросил все лишние мысли и сосредоточился на задаче.       Он не умел слышать цзин, как сестрица Фэньлу или дед, но все же обладал хорошим чутьем на опасность. Точнее, тешил себя надеждой, что это так. Ну вот, когда Мао-сяншэн с супругом тогда, в первый раз, приехали в Ба Сяншу, он ведь сразу понял, что этот статный красавец — совсем не человек. Только не понял, кто именно. И еще… в присутствии этого сяньли он почему-то больше не чувствовал опасности. Словно огромная, очень сильная, потенциально бессмертная тварь по отношению к нему испытывала не враждебность, как это было бы в её природе, а нечто иное. И если уж совсем честно признаваться себе, то скорее рядом с Маогуем Цзычжэнь чувствовал себя в полной безопасности, как в защищенном заклятьями и артефактами сердце поместья. И вот как такое могло быть? А как в таком признаться даже себе?       Сейчас, идя по безмятежному, полному жизни лесу, он вслушивался в мир, но даже донимавшее его чувство тревоги куда-то пропало. Будто не на охоте он здесь, а просто гуляет по собственному саду… Так тихо и спокойно, птицы поют, шелестит листва…       Скинуть наведенные чувства было так тяжело, как однажды в детстве, когда он серьезно заболел и едва мог дышать от слабости, а его еще и теплым ватным одеялом укутали. Тогда он тоже с невероятным трудом стягивал с себя этот кокон, казавшийся ему таким тяжелым. И, как и тогда, он справился: безмятежность, словно гранитная плита, наконец сползла, и тревога ударила по чувствам, как яркая вспышка света по привыкшим к полумраку глазам. Цзычжэнь огляделся и понял — все его спутники еще под этим наведенным дурманом: блаженные улыбки на лицах, расслабленный шаг, кто-то уже и оружие опустил… Они имели дело с очень старым и сильным, наверняка разумным и хитрым сяньли, и это не заклинатели устроили себе ночную охоту, это он устроил себе роскошный обед. Их всех просто приманили следами, как бабочек и жуков приманивают на сладкий сироп. Но он сам не смог бы вывести людей из транса, это умели целители, или же должен был приложить усилия сам зачарованный, как это сделал он. В его силах было только одно: определиться с направлением и не позволить своей группе приближаться к источнику опасности, уповая лишь на силу и опыт старших.       Цзычжэнь думал: если сяньли зачаровал их всех, он может не дать им уйти. Он и не должен дать им уйти! Они — его добыча, а если что о сяньли твердо известно, так это то, что они не выпускают из когтей то, что уже пометили, как добычу. А он пометил, Цзычжэнь это чувствовал. Ему казалось, что за ним, напряженно пытающимся увести свой маленький отряд подальше от опасности, наблюдает чужой равнодушный взгляд. Продирало по холке морозом, так что все волоски норовили встать дыбом, неважно, как далеко и какими бы оврагами и буреломами он ни уводил людей. И даже у опушки это ощущение не оставило его. Адепты и наследник Яо, стоило выйти из-под крон, внезапно зашатались и осели на землю. Цзычжэнь бросился проверять их, но все были живы, лишь обессилены, их ци словно выпили, впрочем, почему — «словно»? Ее в самом деле выпил сяньли, и то, что не до смерти — лишь временно. Цзычжэнь повесил на бедро еще один колчан с зачарованными стрелами и перехватил лук покрепче. Ему было предельно ясно: если он не вернется и не вступит в сражение с демонической тварью, никому из них не жить. А так, может быть, шансы старших на победу увеличатся на малую толику — он был отличным стрелком.              Извращенное чувство юмора или, может быть, справедливости твари Цзычжэнь заметил уже на полпути к месту, откуда буквально несло темной ци: младшим сяньли устроил ловушку в умиротворении и покое, старшим же такой милости не досталось. Подходя ближе, юноша услышал голоса: спорили отец и глава Яо. Но о чем спорили, он понял, лишь когда добрался до того места, где они были. Еще не видимый ими за завесой ветвей, он уже смог рассмотреть обоих и понять, что до момента, когда меж ними зазвенит сталь, осталось полвдоха. Но отчего-то промедлил, не бросившись вперед, словно завяз в ставшем густым и холодным воздухе, поневоле вслушиваясь в спор.              — …вечно ты лезешь поперек пути, Оуян Цунсинь! Сколько лет тебя терплю, но уже надоело!       — Да что ты взвился сейчас, Яо Ваньжун? Ну, подстрелил я тварь первым, что с того?!       — Всю славу себе забрать решил? И туда, и сюда связку медяков накинуть?       — О чем ты?       — Думаешь, я не понимаю? Ты ж как скользкий угорь, думаешь, не вижу, что тебе старое платье уже не мило, в новое вырядиться охота! С помолвкой тянешь — думаешь и вторую девку в демоново логово сплавить? Чтоб надежнее подсластить этим юньмэнским выкормышам! Или, думаешь, я не знаю, что наследничку своему потакаешь, когда он на ночные охоты с молодым Цзинем и этим вэньским отродьем срывается, а от моего нос воротит?              Цзычжэнь замер: да не было такого! И… вэньское отродье? Это кого же глава Яо так «приласкал»? Мао Фэнмао, что ли? Потому что если в компании наследника Цзинь — то только с ним, ну, еще иногда с Лань Цзинъи, но тот — точно Лань, у них все строго, родословная пока-еще-наследника Лань известна чуть не до второго после Лань Аня поколения…       Он отвлекся, непозволительно отвлекся и пропустил момент, когда сталь столкнулась со сталью. А давление юань-ци стало едва терпимым, не давая ему пошевелить ни единым членом тела, лишь смотреть, замечать: отец, все еще растерянный и недоумевающий, не воспринимает этот бой всерьез, не может собраться, и вот — пропускает удар, летят кровавые брызги, падает на истоптанную траву отсеченная по локоть рука с мечом… И противник не останавливает следующий удар, окровавленный цзянь с тошнотворным звуком входит в грудь по самую рукоять.              — Вань...жун… Т-ты…       — Всегда мечтал это сделать. Со стариком я уж как-нибудь совладаю, а твой щенок и тявкнуть не посмеет, — с безумным оскалом, словно у бешеного волка, глава Яо рванул свой меч так, что рана враз стала втрое длиннее.              Она и без того была смертельной, Цзычжэнь видел, но проклятый убийца действовал наверняка. А после, стряхнув с меча кровь, достал из рукава несколько талисманов, отошел подальше, скрывшись за стволом дерева, и швырнул их в тело. Взрывом Цзычжэня оглушило и отбросило прочь на несколько чжанов, и что было потом, он не видел.       

      ***

             В забытьи не было боли, ни телесной, ни душевной. Но, стоило сознанию вернуться, и сдержать навернувшиеся на глаза слезы стало невозможно. Еще не открыв глаз, не осознав, где он, Цзычжэнь вспомнил, что теперь он — полный сирота. Изо всей его семьи остались лишь дед и мэймэй. И единственным, кто теперь мог и должен был защищать их, оставался Цзычжэнь. Но он был юн, слаб и не имел ни веса, ни влияния…       Заставив себя успокоиться, он открыл глаза. Судя по трепещущим на пологе теням, он находился в палатке, и была ночь. Возможно, поздний вечер или раннее утро, но последнее предположение он отмел: вряд ли в палатке горела бы всю ночь свеча, чей трепещущий огонек и рождал тени. Да и не мог он, крепкий молодой заклинатель, проваляться без сознания так долго всего лишь от одного взрыва. Осторожно ощупав себя, он обнаружил тугую повязку поперек ребер, торопливая инспекция с помощью ци показала: да, у него сломаны два ребра, множество ушибов, впрочем, все они уже не болели. Он в самом деле был крепок, как юный дуб, так говорил дед.       Поднявшись, он поправил внутренние одежды, в которых был в постели, нашел остальное и облачился, методичностью движений заставляя свои мысли и чувства унять кружение и собраться. Страх и растерянность внутри были углями, в которых плавилась горячая ненависть. Цзычжэню было нужно выплавить ее в ледяной клинок, который однажды — о, не скоро, он хорошо это понимал! — вонзится в горло его кровному врагу и навсегда отсечет его гнилой лживый язык. Ему нужны были союзники. И он знал, где их найти.