О невестах, первых поцелуях и всем остальном

             

Если я люблю его всем сердцем,

Почему мне не сказать ему об этом?

Если жажду я его всем телом,

Почему мне не сказать ему об этом?

Шицзин - Книга песен (VI в. до н. э.) 詩經 Эпоха Чжоу, Период Чуньцю

Перевод: Лисевич И.С.

                    Кто бы сказал Ваньиню раньше, что он будет с таким трудом сдерживать желание немедленно вытрясти из мужа все узнанное, увиденное и услышанное, что его собственные адепты потихоньку отстанут и оставят их наедине, он бы не поверил. Однако так и было, и их отряд сейчас неторопливо следовал где-то в ли позади, а Цанцзэ, покусывая губы, безуспешно давил усмешку и ждал, зараза хвостатая!              — Давай, говори уже! — прикрикнул на него Ваньинь. — Что успел натворить и вызнать?              Наглый кошак ухмыльнулся в открытую, широко, оскалив все свои острые зубы:              — Мне просто повезло. Я познакомился с твоей будущей наложницей. Знаешь, хорошая девочка, тебе она подойдет. На шицзе похожа. Не лицом — характером. Умненькая и рассудительная, смелая, сильная.       — Ты что, пробрался в женскую часть поместья?! — ужаснулся Ваньинь.       — Ты не поверишь, но нет, я был сами благопристойность и благоразумие. Это дева Фэньлу решила, что не желает получать неведомую нечисть в темном мешке в качестве будущего господина-супруга, так что тайком пришла посмотреть хотя бы на меня.        — И?       — И посмотрела. Говорю же: умненькая девочка, сама догадалась, кто я, испуганной не выглядела, хоть и была, отбиваться руками и ногами от предложения не стала. Да и брат ее… Знаешь, неладно что-то в клане Оуян, если ее брат готов даже в лапы сяньли сестру выпихнуть, лишь бы во власти отца не оставалась. Но я помню, помню — не мое кошачье дело.              Цзян Чэн покачал головой:              — Жаль, что Оуян Шаньлун передал власть сыну. Мутный он, глава Оуян, мутный.        — В мутной воде хорошо лотосам и гулям. Оуяны нам соседи, но пока что не союзники. Хотя договор заключен, Оуян Цунсинь все равно трава на ветру. Советовал бы ускорить подготовку.       — Значит, дева Оуян тебе понравилась.       — Питаю надежды, что и тебе она придется по душе, муж мой. И что никак не позднее следующей зимы этот старый кошак уже сможет помурлыкать твоему сыну. Или дочери. Но лучше бы сыну.              Ваньинь прикрыл рукой вспыхнувшее лицо, он все еще не был уверен в том, что сможет возлечь с девой и сделать все правильно. Их с Цанцзэ опыт… Ну, это было другое. Ведь так? Мужчина — это не нежная дева, которую и не сожми слишком сильно, и не придави своей тушей в постели, и ласкать деву следует явно без укусов и прочих… членовредительств, которые они могли себе позволить в пылу любовной битвы.               — А-Чэн. Вот теперь я, по праву твоего супруга, отведу тебя в какой-нибудь цветочный дом сам. И пусть тебя там всему научат. И не спорь.              Всю оставшуюся до Юньмэна дорогу Цзян Чэн шипел, возмущался и кипятился, вынужденный признавать правоту гуева кошака и не могущий с ней смириться, а со смущением — справиться.              Дома возмущаться времени не осталось: большая Охота сама себя не подготовит, твари под заклинательские мечи тоже сами собой не сбегутся. Но вот в последнем, к слову, хотя бы какая-то подвижка есть — те самые флаги-манки, которые его муж все-таки довел до ума. Теперь они делились на три ранга, и использовать третий Цзян Чэн пока запретил намертво: этот самый третьеранговый манок был тем самым, который они использовали в охоте на снежных цапель, а он все еще отчаянно боялся, что разгулявшийся кошак просто не сумеет остановиться и шагнет за порог бессмертия сразу к вознесению. Цанцзэ фыркал, смешливо щурился, но — что самое страшное! — молчал и ничего не обещал. И манок не использовал. Значит, не так уж и неправ был Ваньинь в своих страхах.       Перворанговые манки было разрешено использовать и слабым адептам, которым ничего страшнее стаи из десятка гулей не поручали, и даже ученикам, кто уже получил взрослое оружие и поучаствовал в самостоятельных ночных охотах, доказав, что умеет им пользоваться. Манки второго ранга получали отряды старших, сработанные и готовые к самым разным неожиданностям и к серьезным зачисткам. Ну и сейчас, во время подготовки к большой межорденской Охоте, когда на выбранных территориях ставились разомкнутые барьеры, за которые следовало загонять нечисть. Барьеры потом замкнутся до начала охоты, а сейчас было самое главное — не прозевать какую-нибудь особо опасную тварь, которая может быть не по зубам юным заклинателям, ведь охота эта — в первую очередь соревнование для молодежи. Старшие адепты на территории будут, конечно, но лишь как наблюдатели.               Когда-то у ордена Цишань Вэнь были особые амулеты и заклинания для подобных мероприятий. Увы, если судить по тому, что за прошедшие с войны годы ни один клан не заявил об использовании чего-то подобного, значит, либо эти знания хранились в одной семье, которую во время войны выбили подчистую, либо их прибрал в свои закрома кто-то вроде Ланей, которые очень уж не любили делиться, но и сами не пользовались.        Цанцзэ пока даже не брался за разработку чего-то подобного и откровенно заявил, что он, конечно, мастер в начертании и составлении новых печатей и талисманов, но все же не Желтый Император, чтоб с неба взять готовое. На то, чтобы создать целостную и работающую без сбоев систему оповещения и учета, как была у Вэней, требуется не один месяц и даже не один год, и уж тем более труд не одного мастера.               — Пожалей мой разум, А-Чэн, я хоть и гений, но и у меня есть предел!              Ваньинь смущенно фыркнул, но был вынужден отступить: Цанцзэ и без того делал столько, сколько не делал никто, даже сам Ваньинь, потому что не был способен одновременно работать над тремя разными задачами.               — Прости, я слишком на тебя насел?       — Ты слишком волнуешься. Чэн-Чэн, все будет хорошо. А если не будет — ну, в Юньмэне много глубоких и темных омутов, есть, куда спрятать улики.              Ваньинь зашипел и погрозил ему кулаком, потом молниеносным броском попытался ухватить за что-нибудь, и вышло только за кончик косы. Кошак выгнулся в очень картинную страдальческую позу, скорее, призванную соблазнить, нежели показать, как ему больно, это ж не хвост был. Схвати Цзян Чэн Маогуя за хвост, огреб бы, даром что любимый муж. Но сейчас он принялся медленно наматывать косу на кулак, вынуждая Цанцзэ пятиться и запрокидывать голову, пока не поставил его на колени и не нагнулся, целуя жадно и собственнически. Немного странно было вот так, но они приноровились мгновенно, и ощущения были даже острее, чем от их первых поцелуев.               — А-Чэн…        — Тихо. Молчи.              Талисманами они не озаботились, и потому его бедный муж искусал себе все губы и ребро ладони, пока Цзян Чэн наслаждался своим «успокоительным».              

***

             — Цзунчжу, девиз нашего ордена, конечно, прекрасен, и мы все следуем ему, но если вы не умерите свое рвение, этот скромный цзошоу отправит вас в тот дом на озере для уединения на неделю!              Ваньинь так устал, что у него не было сил на какие-либо внешние проявления эмоций, кроме поднятой брови. Даже Цзыдянь на его руке молчал.              — После большой охоты цзунчжу может наказать этого непочтительного адепта, как пожелает, но сейчас этот Ли считает, что с помощью старших адептов справится с последними мелочами подготовки сам. Цзунчжу, вы же загнали себя и своего супруга! Вы Маогуя видели? Он похудел! И шерсть в колтунах!               Страшное обвинение. В самом деле, Ваньинь не видел Цанцзэ в кошачьей форме уже давненько, и если все так, как говорит Ли Жэньмин, то вина Ваньиня велика, потому что это могло значить лишь то, что Цанцзэ не отдыхает и отдает все силы на безупречную подготовку к приему большой Охоты, стремясь исполнить его желание. Опять геройствует, гуй недобитый!              — Мой цзошоу прав, — помолчав и полюбовавшись на замершего в поклоне заместителя (титул «левой руки» появился у Жэньмина с легкого языка Цанцзэ и прижился удивительно быстро), сказал Ваньинь. — Где сейчас Цанцзэ?              Ли Жэньмин очень явно стушевался и пробормотал:              — Цзунчжу, не гневайтесь, но Мао-цяньбэя мы с Мао-Мао опоили «кошачьей колыбельной».        — И заперли в доме на острове. — Это и не вопрос был, но молодой заклинатель кивнул. — И в моем чае что-то такое тоже есть?       — Самое сильное снотворное, у которого самый слабый аромат, — признался Жэньмин.              Ваньинь хмыкнул и выпил остывший чай в три глотка.               — Перенесете и рядом с Цанцзэ уложите. Полагаюсь на вас, А-Мин.              Сон сразил его едва ли не мгновенно, так что он не помнил, договорил ли фразу до конца, или это ему уже только приснилось.               

***

             Когда навеянный травами сон отступил, вернув пусть и не все силы, но изрядную их часть, оставив только жуткий голод и подспудную тревогу, проснувшийся немного раньше Цанцзэ, Ваньинь выбрался на окружающую дом террасу. И усмехнулся: рядом с дверью стоял большой короб под талисманами. Паршивцы позаботились! Ладно, он не станет их наказывать, в конце концов, им с Цанцзэ действительно нужен был отдых. Уже хотя бы потому, что опоенный кошак не удержал человеческий облик. Так и проспал все время в кошачьем, похоже, даже ни разу не сменив позу: постель осталась нормально застеленной, а не перекопанной в гнездо.        Забрав короб с едой, он вернулся в дом и уже не удержался от смешка, увидев, как задвигался черный мокрый нос, учуяв ароматы. Для кота паршивцы положили нарезанное ровными кусками свежее мясо в отдельном коробе, обложенном особыми талисманами. Наверняка, еще парное.               — Мр-р-р?.. — вопросительно, хрипло со сна промурлыкал Маогуй, еще не разлепив глаза, но уже вытягивая шею к Ваньиню, в первую очередь доставшему мясо для него.        — Так и будешь есть лежа и вслепую?        — Ур-р-р! — выражение на сонной морде стало просительно-жалобным.               Ваньинь не был уверен, наигранно это,  или кошак в самом деле слишком устал и еще не отдохнул, но в любом случае, он не собирался отказывать ему в особом знаке доверия между ними. Маогуй не часто позволял ему кормить себя с рук, а Ваньиню… нравилось то, как деликатно кошак берет с его ладони куски мяса, а потом вылизывает, игриво прихватывая пастью кончики пальцев. Он мог перекусить человеку шею или даже бедро, не напрягаясь, что уж говорить о руке, но в такие моменты был очень нежен и осторожен. Даже несмотря на язык, похожий на акулью шкуру.              — Ладно, ладно, можешь есть и спать дальше.               Он же не тиран какой-то, сам все проверит, что там его цзошоу с подельниками успели натворить. Если эти паршивцы оставили лодку. А если нет…              — Если они лодку не оставили — сами виноваты, еще полдня покрутятся без нас, да, А-Ин?       — Мр! — согласился с ним кошак, нетерпеливо тычась носом в ладонь.              

***

             Лодки, конечно же, не было. А еще не было одежды для Цанцзэ, а оставаться в кошачьей шкуре он не хотел: длинная шерсть спуталась в колтуны, которые в озерном доме вычесать было нечем.              — Бесстыдник, — с удовольствием констатировал Цзян Чэн, рассматривая разлегшегося в абсолютной наготе мужа.        — Зато мой супруг, похоже, решил блюсти сдержанность? — не остался в долгу тот, потягиваясь и совершенно без капли смущения выгибаясь на постели. — Интересно, надолго ли хватит этой добродетели?              Интересно ему! Ваньинь стиснул зубы, чувствуя, как вскипает кровь, как закручивается жарким вихрем ци в нижнем даньтяне, глядя на то, как острые кончики ногтей оставляют яркие алые линии на золотистом шелке кожи, вырисовывая завораживающие узоры на груди, животе, вдоль полоски удивительно нежной шерсти, стекающей от пупка к паху. Там она тоже была мягкой и вовсе не курчавилась, как должна была у человека. Ваньинь любил перебирать ее пальцами, когда у обоих выдавалось достаточно времени, чтобы насытить первый жар и после уже насладиться ласками, в которых будет поменьше остроты зубов и когтей. Такое нечасто случалось, но все же бывало.        Сейчас Цанцзэ явно вознамерился его подразнить, показывая себя во всей красе и лаская. Из-под опущенных ресниц сверкали золотые огни, влажные губы приоткрылись в пока еще неслышном стоне, острый кончик когтя задел тонкое золотое кольцо, продетое в правый сосок, поиграл с нежно-лиловой жемчужиной, висящей на нем.        Вообще-то, это должны были быть серьги. Но Цанцзэ, получив их в подарок, решил иначе. Ваньинь вскинул руку к груди, прижимая кончики пальцев ко второму кольцу, прячущемуся под одеждами на его груди. Муж проследил взглядом его движение, жадно облизнулся и потянул за кольцо, заставляя Ваньиня царапнуть по шелку нательной рубахи, неосознанно желая повторить.               — Муж мой, — раскатилось чувственное, низкое мурлыканье, — на тебе слишком много одежды. Р-р-разве тебе не жар-р-рко?              Жарко. Ему было очень жарко! Завязки шаня едва не оторвались, с такой поспешностью он их дернул. Шелк стек по телу, даря странное ощущение частичного освобождения и еще большего жара от взгляда, которым Цанцзэ облизал его целиком, будто облил теплым медом. Развязал пояс, с неясным смущением заметив, что натянувшийся на восставшем нефритовом стебле шелк промок от выступившей росы, прилип… Что-то сделать с этим он просто не успел: взвившийся с постели муж в мгновение ока прянул к нему, опустился на колени и лизнул прямо в это мокрое пятно. Ваньинь задохнулся, схватился за растрепавшиеся в беспорядке теплые пряди, накрывающие Цанцзэ, как полуночный плащ, укрывшие и его босые ступни. Пришлось замереть на месте, чтоб ненароком не наступить. Шершавый язык, вылизывающий его, сквозь мокрый шелк казался не таким шершавым, прикосновение острых когтей, по прихоти сяньли не режущих ткань, казалось какой-то сладостной пыткой, обещанием — то ли еще большего наслаждения, то ли боли, к которой он уже привык настолько, что желал ее, как приправы к любимому блюду.              — А-Ин…               Отвлекшись от вылизывания, зловредный кошак промурлыкал:              — Р-расскажи мне, чего ты желаешь сейчас, А-Чэн. Словами.               Он издевался! Слова застревали где-то в груди, не добираясь до гортани, а хотел Ваньинь всего и сразу: взять и отдаться, жестко и чтоб утопили в нежности, двадцать рук, как у богов из Тяньчжу, чтобы обласкать каждый цунь его тела! Проскользивший по натянувшейся уздечке кончик когтя заставил его содрогнуться и громко застонать.              — Я жду, муж мой!              Еще один стон, вырвавшийся в ответ на очередную жестокую ласку, словно пробил плотину. Ваньинь захлебывался словами и стонами, теряясь в обрушившихся на его бедное тело ощущениях: его сяньли слушал очень внимательно — и исполнял, что мог в данный момент. А мог… все. Любую прихоть, что только приходила в распаленный похотью разум Ваньиня. Это напоминало ему их первую брачную ночь, но теперь они знали друг друга намного лучше. И здесь они могли не опасаться сломать кровать: вместо нее был низкий широкий помост из крепких досок, покрытый коврами, шкурами, перинами и покрывалами.               А о том, что на озерном доме в этот раз не было талисманов, Ваньинь вспомнил лишь вечером, когда за ними приплыл страшно смущенный Ли Жэньмин, избегающий смотреть им обоим в глаза.              

***

             Уяснив, что отсутствие талисманов не было злым умыслом, а лишь недомыслием пока еще не особенно опытного помощника, Ваньинь принялся за полную проверку всего, что этот паршивец успел подготовить, попутно распекая его за каждую упущенную мелочь. И даже Цанцзэ, обычно старавшийся сдерживать проявления гнева Ваньиня, в этот раз молчал, а то и вставлял пару замечаний. Но все, на самом деле, было не так страшно, как успел себе представить «отдохнувший» глава Цзян за неполные пол-ши, пока добирались до покоев, мылись и одевались в свежее. Он даже сказал бы, что все было практически идеально. А талисманы… Ну, надеялись его молодые остолопы, что глава с мужем ничем, кроме отдыха, заниматься не станут. Откуда им было знать, что и шелковые битвы для них — это тоже отдых, и даже лучше, чем сон?               — О наказании я подумаю, — удивил его Цанцзэ. — Не смотри так, это далеко не мелочь. Представь, что выставить охрану и никого не впускать в эту часть Ляньхуа У они успели не так скоро.               Ваньинь поморщился: да уж, ситуация вышла бы неприятной. А уж какие слухи загуляли бы по цзянху! Он-то в словах не сдерживался…        Дошло и до Ли Жэньмина, и до Мао Фэнмао. Оба пали на колени, покаянно склоняя головы.              — После Охоты, — припечатал Цанцзэ. — А теперь встали — и за работу. А ты, муж мой… Поможешь мне вычесать шерсть?              Ваньинь краем глаза заметил мелькнувшую на лице Мао-Мао горестную гримасу: да, это — лишение привилегии вычесать кошака — тоже было наказанием для мальчишки. И еще каким!              — Конечно, но… прямо сейчас?       — Неприятно. Будто зудит и тянет, — передернул плечами Цанцзэ.              Заставлять его мучиться от подобного ощущения Ваньинь не хотел, а потому сразу же согласился. Разгон подчиненным он дал, задачи определил — пусть трудятся, а они еще немножечко отдохнут и позаботятся друг о друге.