О невестах, первых поцелуях и всем остальном

О Небо Вышнее!

Познали мы друг друга – я и он,

Нам долгая судьба – ей не ветшать, не рваться.

Когда у гор не станет их вершин

И в реках пересохнут воды,

Зимою загрохочет гром,

Дождь летний снегом обернется,

Когда с землей сольются небеса –

Тогда лишь с милым я решусь расстаться!

Юэфу (206 до н. э. - 220 н. э.) 樂府 Династия Хань

Перевод: Лисевич И.С.

      Судьба была благосклонна к ним: даты обрядов не отстояли далеко друг от друга, но давали довольно времени для подготовки. Цзян Чэн, правда, сомневался, что Цанцзэ что-то действительно считал: если в своих дне и времени рождения он был уверен, родовой свиток, к счастью, сохранился в тайнике храма предков, который Вэни не успели ни сжечь, ни осквернить; а вот Цанцзэ не знал на самом деле ни точного дня, ни времени своего рождения. К тому же, от какой даты его следовало отсчитывать? От первой, когда родился Вэй Ин? Или второй, когда человек переродился яо? Или вовсе третьей, когда он обрел золотое ядро и новый человеческий облик? В общем, с этим все было сложно, и еще сложнее — с поминальными табличками несуществующих родителей Мао Цанцзэ. Но если первое было проблемой неразрешимой, то второе хитроумный кошак решил со свойственной ему изобретательностью. Мастера из вэньской деревни под строжайшую клятву вырезали особые таблички, состоящие из двух частей. Верхняя, тонкая плашка с выдуманными именами, словно крышка шкатулки, скрывала настоящие имена: Вэй Чанцзэ и Мао Цансэ.               — Главное ведь то, что в сердце, шиди, а не внешняя мишура. Мы оба будем знать, кому кланяемся, а остальные… Это не их дело.        —  А если кому-то вздумается найти этих выдуманных Мао?              Цанцзэ искренне рассмеялся:              — Иглу в море? Мао — распространенная фамилия на востоке и юге, на центральных равнинах и даже на севере! Мой гипотетический отец жил на юге, в уединенной фанцзы, а откуда он туда пришел, не знает никто, и уж тем более я. А моя выдуманная матушка была сиротой, бродячей травницей без рода и племени. Никто не отыщет корней у фэнгунцао и у саньжэнь. Ты беспокоишься о плывущих облаках и бегущей воде, А-Чэн. Успокой сердце. Или ты передумал?              Цзян Чэн вспыхнул гневом и смущением. Его сердце впрямь было неспокойно, но не слишком ли поздно он начал тревожиться? Они прошли три из шести обрядов, хотя нацай и вэньмин можно было не считать: в подарках Мао Цанцзэ не нуждался, хотя и принял вместительный сундук с дарами, в качестве которых выступали кипы лучшей талисманной бумаги, киноварь, шкатулка с лучшей тушью и набор кистей всех размеров, которые только Цзян Чэн сумел отыскать. Сам же Цанцзэ отдарился тушей лунма, матерого, ростом в холке почти в шесть чи, с чешуей глубокого темно-зеленого, с синим и красноватым переливом, цвета. Судя по абсолютно целой шкуре, но отсутствию обоих глаз, на лунма этот идиот охотился в человеческом обличье и с луком! Это при том, что лунма, особенно такие мощные, легко могли потягаться силой и со старыми сяньли, и даже с молодыми лунами, и если бы этот зверь подобрался на расстояние укуса или удара когтистой лапой, Цанцзэ не обошелся бы утопленным в болоте сапогом!              — Но тебе же нравится его шкура? — состроил невинный вид этот кошак.       — Твоя мне нравится еще больше — и в целом виде! — рявкнул на него Цзян Чэн.              Но подарок принял. И приказал сделать из чешуйчатой шкуры два доспеха. В отличие от брони из железа и бронзы, шкуру лунма не пробьет ни меч, если он не заклинательский, ни стрела, ни клыки, рога или когти тварей.               — Мои пробьют, но с большим трудом, — заметил Цанцзэ.        — То есть, если бы ты промахнулся по его глазам…       — Я?! — возмутился кошак.               Так и вышло, что они сперва оказались на стрелковом поле, потом заставили младших учеников запускать для них бумажных коршунов, а потом и вовсе рванули в Ущелье Духов, охотиться на снежных цапель.        

***

             Вопреки безобидному названию, снежные цапли не были ни цаплями, ни птицами вообще. Эти опасные, хищные твари были, по мнению мастеров прошлого, духами людей, погибших в буране или лавинах, или попросту замерзших в зимние холода. Они сбивались в стаи и появлялись во время снегопадов, сбивали с пути одиноких путников и целые караваны, после чего их больше никто не видел. На юге вообще и в Озерном краю они были редкими гостями, а их появление значило холодную снежную зиму.        Нынешняя зима была именно такова, так что Цзян Чэну следовало бы организовать большую охоту на снежных цапель, загодя, до самых сильных буранов, проредив их поголовье. И он действительно так и собирался поступить. Но спор с шисюном… или теперь уже — женихом?.. Это словно вернуло его в юность, когда он еще не замечал сгущающиеся на окоеме тени грядущей войны, а всех забот было — доказать, что ничуть не слабее, не хуже Вэй Усяня. Сделать очередную попытку обратить на себя внимание отца и заслужить одобрение матери. Он никогда не был в этом успешен. Но сейчас… Сейчас ему не было нужды что-то доказывать.        Он отправился на эту охоту просто для того, чтобы ненадолго отвлечься от предсвадебных волнений и забот. Это был побег одновременно и в прошлое, и в будущее, и все вместе выходило кратким безвременьем, мигом, застывшим между двумя каплями в водяных часах.        Они добрались до ущелья к полудню, и это было самое время, чтобы обустроить лагерь, прежде чем искать стаю. Хотя Цанцзэ, таинственно улыбаясь, говорил, что искать не придется — сами прилетят. Что-то он такое придумал в очередной раз, что хотел испытать — и вот подвернулся случай.               Через Ущелье Духов шла караванная тропа, которой пользовались те, кому не с руки или вовсе невозможно было переправлять свои грузы по воде: погонщики скота, водители караванов с юга, не желающие оставлять своих вьючных животных и перегружать товары на лодки, особенно, если везли пряности и ткани, которым лишняя влага могла повредить. Зимой этот путь становился почти безлюдным, торговля стихала. Снежные цапли наверняка были сейчас особенно злы и голодны.              В самом начале ущелья была большая пещера, где устраивали привалы караванщики, если не успевали пройти по тропе до ночи. Но оставаться в ней Цзян Чэну почему-то не хотелось, несмотря на ее «обжитость» и наличие дров и даже грубо сколоченных та, на которых можно было расстелить походные одеяла и лечь. Дальше по тропе, примерно через пару ли, была еще одна, гораздо меньше, скорее, маленькое убежище на случай снегопада или дождя. Чтобы добраться до нее, следовало еще залезть по еле заметной тропе на три чжана вверх или взлететь на мече. Цанцзэ ничего не сказал и не спросил, когда Цзян Чэн миновал первую пещеру, просто последовал за ним и спешился с меча рядом.              — Ты был здесь?       — Нет, Цзян-шушу тогда взял только тебя, я был наказан.               Цзян Чэн наморщил лоб, вспоминая. А, ну да, очередной плохой день у матушки, так что даже отцу не удалось смягчить ее. И им обоим, насколько он помнил, отчетливо не хватало тогда Вэй Усяня. Разговоры с отцом казались неловкими и обрывались на полуслове, но потом — это он тоже помнил — потом все наладилось. Это, наверное, была одна из лучших его ночных охот, проведенных с отцом. Они шли бок о бок по тропе, и Цзян Чэн стрелял зачарованными стрелами в собравшихся здесь духов, а отец страховал его, не спеша пустить свое оружие в ход. Это было за несколько месяцев до поездки в Гусу.               — Ты никогда не охотился на снежных цапель, да?       — Я видел их. В Илине. Зимы там суровые, снег тоже бывает. Могильник слишком близко, потому твари порой разгуливали по улицам с заката до рассвета. Кто не умел или не успевал спрятаться… Тех утром или не находили, или находили то, что от них осталось.       — Как ты выживал там? — впервые за все годы Цзян Чэн нашел в себе смелость спросить это.       — Как и все: попрошайничал, подворовывал, рылся в помойках. Ночами прятался там, где видел кошек днем. Их мало было, всего две или три, полудикие, может быть, даже и с кровью сяньли. Зато собак в Илине было чересчур много. Сейчас я уверен, что как минимум половина из них — яо. Первые два года мне везло, и они меня не трогали — моя одежда хранила запах мамы. Потом я из нее вырос, пришлось переодеться в выклянченные у одной старухи обноски…              Цанцзэ замолчал, принялся обустраивать костер: в этой пещерке тоже был запас дров, хоть и небольшой. Но им хватит на одну ночь.        Разговор о прошлом казался тенью, всколыхнувшейся между ними. Цзян Чэн устроился напротив, глядя, как вспыхивают на лице Цанцзэ отсветы раздуваемой хочжецзы, отражаясь в темных глазах алыми точками.              — Не оставляй меня. Пожалуйста… Никогда не оставляй меня.              Цанцзэ уронил хочжецзы и в мгновение ока оказался рядом, обнял, закутывая в свой плащ.              — Не оставлю. Что ты, А-Чэн? Я буду твоим супругом, куда же после трех поклонов я, по-твоему, смогу деваться? — привычная насмешка звучала тоже не так, как-то словно бы растерянно.       — Никуда. Никуда не девайся больше, никогда.               Кто из них потянулся первым — Цзян Чэн потом не мог вспомнить. Только то, что этот их второй поцелуй показался ему сперва горьким, а потом — сладким. И он не был таким диким, как первый. Цанцзэ придерживал его ладонью под затылок, трогал губами его губы, а потом скользнул между ними кончиком шершавого языка, и Цзян Чэн вздрогнул, издавая какой-то странный то ли стон, то ли писк. Его глаза закрылись сами собой, но он все равно чувствовал, как солнечные блики от воды, отсветы золотых огней в зрачках Цанцзэ. Вцепился пальцами в теплые гладкие пряди, поздно сообразив, что они, так легко спутывающиеся узелками, сейчас заплетутся вокруг кольца — и как потом их освободить? Но отнять руки было все равно, что отпустить нить бумажного коршуна: сделай это — и хрупкую конструкцию из бамбука и бумаги унесет ветром. Его уносило так же, безжалостно и легко, и имя этому ветру было всегда одно:               — А-Ин!..       — Тише, дыши, дыши, — скользнуло по губам смешливое, выдохом.               Холодный воздух был сладким, как вино.              — Тебе тепло? Не разжигать костер?       — От тебя теплее.              Оба — бесстыдники, и откуда в нем взялось это бесстыдство, Цзян Чэн не знал, но упивался им, как поцелуями. Поцелуев он хотел больше.               От гибкого смуглого тела, легко и без смущения выскальзывавшего из одежд, шел обжигающий жар, и зимний холод остался где-то там, снаружи, в темноте. Цзян Чэн помедлил и выпутался из чжунъи, позволил тонкому белому шелку соскользнуть, обнажая перепаханную шрамом от кнута грудь. Обычно он этого не делал, все еще стыдясь этого следа.               — А этим-мр-р я, пожалуй, займусь по возв-р-ращении, — промурлыкал Цанцзэ и приподнялся, прильнул губами к неровной бугристой линии.               Было остро, невыносимо, странно… почти больно — где-то под ребрами. Потом болезненно-сладко, когда этот кошак куснул рядом с соском и широко, мокро и шершаво лизнул прямо в него. Цзян Чэн стиснул его волосы в кулаках, не в силах решить, оттянуть прочь или прижать плотнее. Потом просто не смог думать, когда его перевернули и уронили в ворох одежд, а горячее тело прижалось сверху, и ладонь коснулась губ.              — Оближи. Будет приятнее.              Что будет — он понял, когда эта же ладонь, мокрая от его слюны, цепко обняла оба нефритовых копья, принимаясь настойчиво и почти грубо ласкать. Было… именно так, как надо. Недолго — копившийся долгие месяцы дождь пролился быстро и бурно.              Цанцзэ в совершенстве контролировал свою ци. Даже в такой момент. Это Цзян Чэн понял потом, когда смог отдышаться и оценить свое состояние. Оттока ци и цзин не случилось, значит, в прошлый раз его сяньли в самом деле «слизнул» избыток ян-ци, чтобы успокоить его. Но тогда они и не были на охоте….       Подниматься, а главное — сгонять с себя горячего, хоть и тяжелого кошака совсем не хотелось, но было надо. Снежные цапли сами по себе никуда не денутся.               — Слезь с меня. Нам пора на охоту.               Самому стало неприятно от того, как сухо это прозвучало. Но у него не поворачивался язык сказать что-то другое. Даже мысленно: бросало в жар, едва только думал, что надо хотя бы сказать, что было хорошо, что потом он хотел бы еще.               — Успеем, — промурлыкал Цанцзэ ему в шею. — Тебе понр-равилось?               Цзян Чэн забрыкался, пытаясь спихнуть подлого кошака и не отвечать, но было ощущение, что его замуровали под горячим камнем, который не сдвинуть даже заклинателю.               — Шиди, ты очар-рователен, когда вот так краснеешь и сер-рдишься. Но скажи лучше словами: тебе было хор-рошо? Я все еще неопытен в том, чтобы ласкать кого-то, кроме себя.        — Заткнись! Бесстыдник… Да, да, мне было!.. А то ты сам не понял!       — В следующий р-раз я попр-робую кое-что еще, — мягкий урчащий голос породил в Цзян Чэне сладкую дрожь, лишающую способности сопротивляться. — Наш добрый друг Не-сюн был так любезен, что снабдил этого скромного адепта некоторыми учебными пособиями… Хочешь, посмотр-рим их вместе?              Цзян Чэн застонал и дернул гада за волосы в бессильной попытке заткнуть.               — Мы… упустим время… если ты еще скажешь хоть слово!       — Снежные цапли никуда не денутся из ущелья, А-Чэ-э-эн.              Хотел ли он продолжения? Да, еще как хотел. И боялся тоже, потому что —  да, он тоже тайком полистал пару желтых книжонок в попытке хотя бы понять, как и куда, ведь они-то с Цанцзэ ни разу не женщины. На свою беду — понял, как и то, что для танцев с южным ветром требуется особая подготовка. Сейчас ни один из них готов не был, но вряд ли шисюн предложил бы что-то, что принесло бы им не удовольствие, а разочарование в процессе.              — Мы… не готовы…       — К этому особой подготовки не требуется.        — Неужели у тебя даже сейчас те самые книжки в рукаве?       — Ну, нет, но кое-что из них я помню и так. Только скажи «да», — насмешливо сощурились карие глаза.       — Нет. Поднимайся, Цанцзэ.               Болтовня, пусть и такая смущающая, успокоила гораздо больше, чем Цзян Чэн ожидал. Хотя любопытство и разгорелось, но подавить его оказалось проще, чем он думал. Что ж, следовало быть благодарным Цанцзэ: он в очередной раз увел их от неловкости, не позволив Ваньиню испортить момент грубостью.        То, что это был именно отвлекающий маневр, он понял: несмотря на всю соблазнительность голоса и позы, Цанцзэ не был возбужден и легко поднялся, а потом помог встать и ему, и улыбался спокойно и довольно. Вот же… кошак!       

***

      Когда они оделись и были готовы к началу охоты, Цанцзэ вынул из цянькуня полотнище черного шелка с нанесенными киноварью символами, и несколько бамбуковых перекладин, сложившихся в основание для него.               — Что это? — поинтересовался Цзян Чэн, рассматривая сложную вязь рисунка.       — Манок. Я назвал это «хэйфэнци». Когда он один — работает как приманка для духов, призраков и низших яо. Но если взять стандартное построение из пяти или семи, но лучше — девяти флагов, получится мощная ловушка.        — Ты уверен, что этот твой манок приманит именно снежных цапель? — наморщил лоб Цзян Чэн.       — Конечно, нет. — Ответ был неожиданный. — Был бы уверен — отдал бы для испытаний отряду Мао-Мао. Но на самом деле это инструмент для опытных, сильных заклинателей: на манок может выйти какая угодно нечисть, в том числе и та, что следует за скоплениями низших, пожирая их. Так что будем внимательны, мой цзунчжу.              Цзян Чэн ощутил снова плеснувший в щеки жар, возмущенно глянул на ухмыляющегося кошака:              — Кто больше тварей набьет, тот… загадывает желание!       — Принято!              Потом Цзян Чэн не мог в точности вспомнить эту их охоту, хотя обычно четко запоминал ход событий, чтобы записать в отчет для будущих учеников. Но в этот раз его захватил азарт, да и особенно некогда было смотреть по сторонам, потому что манок его сумасшедшего шисюна сработал неожиданно мощно. Вместе со стаей снежных цапель на него стянулись едва ли не все обитатели окрестных гор, которых только можно было отнести к нечисти. Был момент, когда Чэн всерьез думал, не выпустить ли сигнальный огонь, потому что вдвоем справиться с таким наплывом было откровенно тяжело. А потом Цанцзэ отбросил ставший бесполезным в схватке лук, вонзил Суйбянь в землю, начиная построение защиты.              — Цзян Чэн! Держи контур. Суйбянь тебе поможет.              Сам же он сбросил сапоги, плащ и пояс и обернулся, не заботясь об остальной одежде, разлетевшейся клочьями с тела гигантского Зверя. Цзян Чэн, делая, что было приказано, мог лишь зачарованно наблюдать, как смертоносный черный вихрь проходит сквозь скопления тварей, оставляя после себя даже не трупы — иссыхающие прахом клочки, истаивающие призрачные ошметки. Сяньли — чрезвычайно сильный, может быть, сравнимый с той же Черепахой-Губительницей, буквально на его глазах поглощал все больше и больше ци, пока не стал из сгустка мрака таким же сгустком золотого света. Глазам стало больно, и Цзян Чэн зажмурился, пригибаясь и хватаясь за рукояти дрожащих под напором энергии мечей…              А потом все закончилось.              На мир опустилась оглушающая тишина, в которой Цзян Чэн слышал только бешеный ритм своего сердцебиения — и больше ничего. Ему вдруг представилось: золотой поток уносит Зверя, перешагнувшего рубеж бессмертия, в небеса, а он, глупый человечек, остается здесь, на земле, один. Все чувства замерли, замерзли, будто под выдохом Тяньлуна, и он распахнул глаза одновременно с тем, как прозвучал тихий хриплый стон. И Цзян Чэн, еще толком ничего не видя, бросился в ту сторону и едва не запнулся, едва не наступил на обнаженное тело.        Ничего в Цанцзэ внешне не изменилось. Цзян Чэн, закутав его в плащ и кое-как натянув на босые ноги сапоги, подобрал все их оружие, перекинул свою единственную «добычу» через плечо и рванул в пещеру — осматривать, ощупывать, тормошить. Потом, спохватившись, разложил походную постель, закутал все еще бессознательного Цанцзэ в одеяла и принялся за костер.               Взгляд на себе он почувствовал сразу: все равно что угольками припекло спину. Но когда обернулся — глаза Цанцзэ были закрыты, а лицо безмятежно, как во сне. «Ах вот как? Поиграть решил?» — ухмыльнулся Цзян Чэн. Сел рядом, вроде бы невзначай наклонился и впился в расслабленные, податливые губы, сразу завоевывая себе пространство для маневра и отбирая инициативу. Глаза Цанцзэ распахнулись: золотые огни, ни белка не различить, ни радужки. Но он не стал сопротивляться, даже из плаща не выпутался, только выпростал руки и обнял, подставляясь под поцелуй с такой жадностью и жаждой, словно долгие дни блуждавший по пустыне путник — под струйку родника. Вот только странный вышел поцелуй: Цзян Чэна словно обожгло перцем, от губ вниз, по горлу, по меридианам и самым тонким духовным сосудам потекло горячее, запекло макушку, закололо в груди, словно ледяным жаром налился шрам от кнута… А ци, которую ему так щедро передавал его дурной кошак, все текла и текла — вниз, вниз, к золотому ядру, вливаясь в него, как расплавленное золото в форму. И это было болезненно и приятно одновременно. И он не мог оторваться, прекратить поцелуй, ставший чем-то большим, пока в нижнем даньтяне не полыхнуло, а мир не выцвел и не погас на какое-то время.              — Эй, соня, горазд же ты спать, оказывается, а все на меня ворчал, — мурлыкал смешливый голос.               Открывать глаза не хотелось: было тепло, хорошо, спокойно, как не было уже давно. Очень-очень давно. Словно ему снова лет шесть, и вокруг него лежат его щенки, а сам он — на отцовском плаще, на солнечном косогоре над Ляньхуа-ху. Словно вот-вот откуда-то из тени старых ив зазвенит голос сестры, и даже матушка коротко рассмеется, и отец погладит по макушке…        Нет, он прекрасно помнил, что теперь у него есть только кот, а сестра давно уже мужняя жена и госпожа в чужом ордене. Но больно не было. Было хорошо.               — Ты загадаешь желание? — прошептал он, так и не открыв глаза.       — Нет. Ты загадаешь, ведь я совершенно точно проиграл.        — Но…       — Мы соревновались в стрельбе из лука. О том, чтобы уничтожать тварей в любом другом виде речи не шло. Так что в этот раз засчитаем победу тебе. Но я обещаю отыграться в другой раз — и без манка.              Цзян Чэн открыл глаза, рассматривая уже ничем не отличающегося от прежнего себя Мао Цанцзэ. Словно ничего и не было, все это Цзян Чэну приснилось.              — Я уже загадал его.               Шисюн… жених… любимый яо и спутник на тропе совершенствования — Вэй Ин, Мао Ин, Мао Цанцзэ — смотрел на него с едва заметной улыбкой в уголках губ.               — Тогда тебе придется выполнить такое же желание. Достичь бессмертия и никогда не оставлять меня.       — Ты, как всегда, требуешь от меня… самого труднодостижимого, — в последний момент исправился Цзян Чэн.       — Мы — Юньмэн Цзян, мой цзунчжу. Это в нашей крови, — улыбка стала шире, открывая длинные острые клыки.               Цзян Чэну оставалось лишь согласиться.