Собрать себя заново

Четверг, 20 февраля 2025 года. Питер. Как часто утро может начинаться с головной боли? Достаточно часто, чтобы Питер уже сбился со счёта. И сегодняшнее утро было одним из тех самых — когда просыпаешься и сразу понимаешь: что-то не так. Голова раскалывалась. Он открыл глаза — и тут же зажмурился. Свет из окна резанул по зрачкам, как будто кто-то направил прожектор прямо в лицо. Даже сквозь опущенные веки он чувствовал его — яркий, пульсирующий, невыносимый. В висках стучала тупая, но настойчивая боль, которая отдавалась в затылок при каждом ударе сердца. Тело казалось чужим — тяжёлым, ватным, непослушным, как будто его набили песком и забыли вытряхнуть. Он попытался сесть, и комната поплыла перед глазами — стены качнулись, потолок ушёл в сторону, эпипремнум в подвесном кашпо превратился в размытое зелёное пятно. — Карен, — прохрипел он. Голос прозвучал глухо, как из бочки, и он сам едва узнал его. — Доброе утро, Питер. — Голос Карен был, как всегда, ровным и спокойным, но в нём слышалась та особая нотка, которая появлялась, когда она фиксировала отклонения от нормы. — Твоя температура — тридцать восемь и семь десятых. Пульс — девяносто два удара в минуту, что на тридцать процентов выше твоей обычной нормы в состоянии покоя. Я фиксирую признаки общей интоксикации организма: мышечную слабость, повышенную температуру, головную боль, светочувствительность. Рекомендую оставаться в постели. — Не могу. — Он снова попытался сесть, на этот раз медленнее, опираясь на локоть. Комната снова качнулась, но хотя бы не поплыла. — Смена. У меня сегодня... — Питер. — Карен перебила его — что случалось редко и всегда означало серьёзность. — Ты физически не сможешь сегодня работать. Я проанализировала твои биометрические показатели. Твоя мышечная сила снижена примерно на сорок процентов. Твоя скорость реакции — на двадцать пять. Ты не сможешь управлять велосипедом безопасно. Я уже составила текст сообщения для Сальваторе. Отправить? Питер потёр виски. Мысль о том, чтобы сесть на велосипед и колесить по Квинсу, сейчас казалась настолько же реалистичной, как полёт на Луну без скафандра. Мышцы ныли так, будто он вчера пробежал марафон. Глаза слезились от света. Голова гудела, как старый трансформатор. Он вздохнул — вдох получился поверхностным, слабым, — и сдался. — Отправляй. — Отправлено. Сальваторе ответил: «Поправляйся, Паркер. Выходные за мой счёт. Не геройствуй». — Карен сделала паузу. — Восклицательный знак в конце он не поставил, но, судя по тону сообщения, он беспокоится. — Хороший он, — пробормотал Питер, чувствуя, как веки снова наливаются тяжестью. — Согласна. А теперь — отдых. Я разбужу тебя через два часа для контроля температуры. Питер хотел ответить, но не успел. Сон накатил, как тёплая волна, — мягко, неотвратимо, утягивая его обратно в темноту. Он даже не заметил, как перестал бороться. --- Проснулся он через пару часов — или, может, больше. Время в болезни текло странно: то растягивалось, как резина, то сжималось в точку. За окном всё ещё было серо — февральский день короток, и даже в полдень солнце не поднималось высоко над горизонтом, оставляя небо затянутым бледной пеленой облаков. Голова всё ещё гудела, но хотя бы перестала кружиться при каждом движении. Он осторожно спустил ноги на пол. Посидел немного, привыкая к вертикальному положению и чувствуя, как кровь перераспределяется по телу. Затем медленно, еле волоча ноги, держась за стену одной рукой, побрёл на кухню. Каждый шаг отдавался глухим эхом где-то в затылке, как будто он шёл не по ковру, а по пустому барабану. Держась за край столешницы, он добрался до кухонного уголка. Привычно потянулся к кофемашине — старой, купленной на «Ибэе», которая уже знала его лучше, чем большинство людей, — и нажал кнопку. Машина загудела, выплёвывая порцию эспрессо. Запах ударил в нос. Питера буквально отбросило назад — он зажал нос рукой и отшатнулся, врезавшись спиной в край холодильника. Магниты на дверце дрогнули. К горлу подступила тошнота — резкая, мгновенная, как будто кто-то ударил его под дых. Запах был... отвратительным. Не просто горьким или резким, каким бывает дешёвый кофе, если передержать зёрна. Нет. Он был химическим, едким, как будто кто-то смешал ацетон с жжёной резиной и вылил это прямо ему в носовые пазухи. — Питер? — голос Карен прозвучал встревоженно — настолько, насколько ИИ вообще мог звучать встревоженно. — Ты в порядке? Твои биометрические показатели резко изменились. Пульс подскочил до ста десяти. Давление повысилось. Что происходит? — Этот кофе... — выдавил он, всё ещё зажимая нос. Голос прозвучал гнусаво, глухо. — Он что, протух? Или я купил какую-то отраву? Пахнет так, будто его сварили из старых носков и добавили растворителя для краски. — Состав кофе не изменился, Питер. Я проверила молекулярный состав через датчики воздуха — он идентичен тому, что ты пил вчера, неделю назад и две недели назад. Различий нет. — Тогда почему он пахнет так, будто... — Потому что твоё обоняние изменилось, — перебила Карен. — Вероятно, это одина из побочек интоксикации. Питер замер. Медленно убрал руку от лица. Запах всё ещё висел в воздухе — резкий, тошнотворный, пробивающийся даже через расстояние. Он быстро вылил кофе в раковину, наблюдая, как тёмная жидкость исчезает в сливе, открыл окно — холодный февральский воздух хлынул внутрь, пахнущий сыростью, мокрым асфальтом и далёким дымом чьей-то печи, — и несколько раз глубоко вдохнул. Воздух был ледяным, но чистым. Спасительным. — Нет, серьёзно, — сказал он, когда тошнота немного отступила. — Я понимаю, что кофе всегда был... специфическим. Но сегодня он просто ужасный. Максимально. Словно кто-то взял всё самое мерзкое и сконцентрировал в одной чашке. — Тогда рекомендую заварить чай с ромашкой, — предложила Карен. — Он поможет снять напряжение, не вызовет такой резкой реакции и окажет мягкое седативное действие. Ромашка также обладает противовоспалительными свойствами, что может помочь твоему организму справиться с интоксикацией. — Чай с ромашкой, — повторил Питер и кивнул. — Да. Хорошая идея. Он достал с верхней полки жестяную банку с чаем — старую, с потёртой этикеткой, на которой ромашки выглядели так, будто их нарисовали в прошлом веке. Поставил чайник — тот загудел, разогревая воду. Сполоснул кружку, вытирая остатки кофейного запаха. И потянулся за кружкой — той самой, с маленькой трещиной на донышке, из которой всегда пил чай, когда болел. Её покупала ещё Мэй — на благотворительной ярмарке, за пять долларов, — и она была чуть кривоватой, с неровной ручкой, но Питер любил её больше всех остальных. Пальцы дрогнули. Кружка выскользнула из рук — он даже не понял, как это произошло. То ли пальцы ослабли после болезни, то ли он просто не рассчитал силу. Она ударилась о край столешницы, разлетевшись на несколько крупных осколков и десятки мелких крошек, которые брызнули по полу, как стеклянный дождь. Один из осколков — длинный, острый, похожий на коготь — полоснул Питера по ладони, оставляя глубокий порез вдоль линии жизни. — Чёрт! — выдохнул он, глядя, как кровь выступает из раны — яркая, алая, пульсирующая в такт сердцу. Боль была резкой, но быстро утихла, сменившись тупым онемением. — Аккуратнее, Питер. Глубина пореза — примерно два миллиметра. Задеты поверхностные капилляры. Серьёзных повреждений нет, но рекомендую обработать рану антисептиком и наложить повязку. — Ага... Сейчас. — Он вздохнул, глядя на осколки на полу. Любимая кружка. Последняя вещь, купленная Мэй. Теперь её нет. Он моргнул, прогоняя непрошеные мысли. — Сначала убрать. Не хочу потом наступить. Он медленно, всё ещё чувствуя слабость в ногах и лёгкое головокружение при наклонах, собрал крупные осколки, стараясь не смотреть на трещину, которая расколола рисунок с маленьким жёлтым цветком пополам. Сходил за метёлкой — старой, с потёртой ручкой, — замёл мелкие крошки, собрал их в совок и выбросил в мусорное ведро. Чайник как раз закипел, издав короткий щелчок. Питер достал новую кружку — простую, без рисунка, белую с тёмно-синим ободком, которую купил в строительном магазине вместе с краской, — залил кипяток, опустил пакетик с ромашкой и стал смотреть, как вода окрашивается в золотистый цвет. От кружки поднимался пар — лёгкий, душистый, успокаивающий, — и этот запах, в отличие от кофе, не вызывал отторжения. И тут он заметил. Капля крови на ладони. Маленькая, уже подсыхающая, тёмно-красная на фоне бледной после болезни кожи. Он машинально потёр большим пальцем место пореза — привычный жест, который делаешь, когда хочешь проверить, болит ли ещё, — и замер. Кожа была гладкой. Абсолютно. Никакого пореза. Никакого шрама. Никакого следа. Он поднёс ладонь ближе к глазам, развернул её к свету. Ничего. Только засыхающая капля крови — и совершенно целая, нетронутая кожа под ней. Как будто никакого пореза и не было. Как будто осколок пролетел мимо. Но кровь-то была. Он видел её. Он чуввствовал боль. — Карен, — позвал он медленно, и его голос прозвучал глухо, — мне не показалось? Я же порезался. — Да, Питер, ты порезался. — И теперь у меня нет пореза. — Он всё ещё смотрел на ладонь, поворачивая её так и эдак. Свет из окна падал на кожу, и она выглядела совершенно обычно — бледная, с тонкими линиями вен, с крошечными мозолями от велосипедного руля. Никаких следов. Вообще. — Да, Питер. Всё верно. Порез затянулся. — Когда? — Он наконец оторвал взгляд от ладони и посмотрел на часы на стене. Те показывали 10:47. — Я разбил кружку... когда? Минут десять назад? Пятнадцать? — Тринадцать минут сорок две секунды назад. Порез затянулся примерно через четыре минуты после повреждения. Я зафиксировала процесс, но решила не отвлекать тебя, пока ты убирал осколки. — Четыре минуты, — повторил Питер. — Четыре минуты, и порез исчез. Полностью. Без следа. Он опустил кружку на стол — осторожно, чтобы не разбить и эту, — и сел. Ноги вдруг стали ватными, но теперь не от болезни, а от осознания. В голове медленно, как пазл, складывались события последних дней. Вторник. Он подавал сдачу Сальваторе, их пальцы соприкоснулись — и Сэл дёрнулся, будто его ударило током. «Статика, Паркер, статика», — сказал он тогда, смеясь и потирая руку. Питер посмеялся вместе с ним и забыл. Среда. Девушка-заказчица — блондинка с розовыми прядями, которая всегда заказывала «Маргариту» без базилика. Он протянул ей коробку, их пальцы соприкоснулись — и она отдёрнула руку, глядя на него с удивлением. «Ничего, — сказала она в ответ на его извинения, — просто током ударило. Бывает». Он подумал — ковры. Синтетика. Зимний воздух. Что угодно. А теперь — порез, который затянулся за четыре минуты. И статическое электричество, которое било других людей, но не его. И запах кофе, который вдруг стал невыносимым. И зрение — оно стало ещё острее, чем было. Паучье чутьё всегда давало ему фору, но теперь он замечал детали, которых раньше не видел: пылинки в воздухе, микротрещины на стекле, движение теней там, где обычный глаз не разглядел бы ничего. Он видел, как бьётся пульс на шее у прохожих. Как дрожат листья на деревьях за два квартала. Как... — Карен, — сказал он, и голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Тот дротик. Которым меня ранили. Ты говорила, это был транквилизатор? — Да, Питер. Я предположила, что это транквилизатор, основываясь на симптомах — потеря сознания, замедление сердечного ритма, мышечная релаксация. Но полного анализа я не проводила. Дротик находится у тебя. — Где именно? — В подвале, в металлическом контейнере на лабораторном столе. Ты положил его туда в понедельник утром, когда вернулся от Дэдпула. Сказал: «Надо будет проанализировать». И с тех пор к нему не прикасался. — Я помню. — Он потёр лоб. — Я просто... был занят. Патрули. Работа. Встречи. — И Дэдпул, — добавила Карен. — И Дэдпул, — согласился он и невольно улыбнулся. — Но сейчас мы это сделаем. Прямо сейчас. Он допил чай — ромашка действительно помогла, тёплая и мягкая, — ополоснул кружку, поставил её на сушилку и направился в подвал. --- В лаборатории было прохладно и тихо. Воздух здесь всегда был чуть холоднее, чем в остальном доме, — система вентиляции работала на полную, поддерживая стабильную температуру для оборудования. Стены, выкрашенные в светло-серый, мягко отражали свет ламп. Лабораторный стол — металлический, сверкающий, без единого пятнышка — стоял у дальней стены, окружённый стеллажами с реактивами и оборудованием. DUM-E дремал в углу, его красный огонёк ритмично мигал в такт каким-то внутренним процессам. Питер включил 3D-проектор. Тот загудел, разогреваясь, и над столом развернулась голубая сетка — координатная плоскость, парящая в воздухе и испускающая мягкое свечение. Она была почти осязаемой — протяни руку, и засветится рябью, как вода от брошенного камня. Дротик лежал в металлическом контейнере на краю стола. Питер взял контейнер, открыл его и вытащил дротик. Тот самый. Маленький, не больше указательного пальца, с красным оперением — три тонких пластиковых пера, которые должны были стабилизировать его в полёте. На боку — едва заметная надпись, выгравированная микроскопическим шрифтом: «Образец №7. Тест». Буквы были чёткими, как будто их нанесли лазером. Стеклянная капсула внутри была почти пуста — только на дне оставалось несколько капель мутной жидкости. Питер аккуратно вскрыл корпус дротика — тот раскрылся с тихим щелчком, — извлёк микроскопическую капсулу с остатками сыворотки и поместил её под анализатор. Машина загудела, включаясь, и над проектором развернулась трёхмерная схема — молекулярная структура, разбитая на компоненты, каждый из которых подсвечивался своим цветом. Красные связи, синие узлы, зелёные цепочки — всё это вращалось в воздухе, создавая причудливый танец химических соединений. — Карен, полный анализ. Я хочу знать каждую молекулу этого вещества. — Принято. Начинаю анализ. Машина загудела громче. Карен обрабатывала данные — одну за другой, разбивая сложные соединения на простые компоненты, сравнивая их с базами данных Stark Industries, с научными публикациями, с секретными файлами, к которым у неё был доступ. Прошла минута, две, три. Питер ждал, закусив губу и чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — Анализ завершён, — сказала наконец Карен. — Вывожу результаты. Над проектором развернулась детальная схема. Карен начала перечислять компоненты один за другим, и с каждым словом лицо Питера становилось всё более напряжённым. — Альфа-латротоксин. Нейротоксин, выделенный из яда чёрной вдовы. Вызывает неконтролируемое сокращение мышц, паралич, а в больших дозах — остановку дыхания. В данной формуле он служит основой для паралитического эффекта. — Паралич, — повторил Питер. — Как у обычного паука. Только химический. — Биоэлектрический катализатор. Гены электрического угря, модифицированные для интеграции с клетками млекопитающих. Судя по маркерам, использовалась та же технология, что и в проекте «Электро», но доработанная. Этот компонент отвечает за генерацию биоэлектрических разрядов при тактильном контакте. — Электрический угорь, — пробормотал Питер. — Меня ударило током. То есть не меня — от меня ударило током. — Подтверждаю. Следующий компонент: нестабильная сыворотка регенерации. В ней обнаружены маркеры проекта «Оружие Икс» — того же, что использовался для создания Дэдпула и Росомахи. Однако формула нестабильна — она не предназначена для постоянной регенерации, только для временной стимуляции. В сочетании с твоей существующей ДНК она дала непредсказуемый эффект. — То есть она должна была просто... временно ускорить заживление? А вместо этого... — Вместо этого она активировала постоянную регенерацию. Как у Дэдпула. Но механизм другой — он основан на твоей собственной мутации, а не на вживлённом факторе. Питер потёр переносицу, пытаясь переварить услышанное. Постоянная регенерация. Как у Уэйда. Он теперь будет заживать так же быстро? Пули, ножевые ранения, переломы — всё будет затягиваться за минуты? — Продолжай, — сказал он. — Графеновые наночастицы. Они служат катализатором для светопреломляющей адаптации клеток кожи. Проще говоря, они изменяют структуру клеточных мембран таким образом, что кожа может преломлять свет. — Преломлять свет. — Питер поднял голову. — Ты хочешь сказать — как Мистерио? Как его дроны? — Нет. Технология Мистерио основана на голограммах и проекциях. Это другое. Это биологический камуфляж — способность становиться невидимым за счёт преломления света. Некоторые головоногие моллюски обладают похожей способностью, но на основе хроматофоров. Здесь используется графен, интегрированный в клеточную стенку. — Невидимость, — выдохнул Питер вспоминая, как после ванной ему показалась, что его рука на мгновение исчезла. — Ты говорила о ней в понедельник как о гипотезе. — Теперь я могу подтвердить гипотезу анализом. Компонент присутствует в формуле. Будет ли он работать — вопрос времени и дополнительных тестов. Но он там есть. — Дальше. — Синтетический адреналин. Стимулирует нервную систему, повышает реакцию, временно увеличивает физическую силу. В сочетании с твоей существующей мутацией он мог усилить твои паучьи способности — скорость, ловкость, силу. — И сенсорику, — добавил Питер. — Зрение, слух, обоняние. Слишком много всего. — Подтверждаю. Синтетический адреналин мог вызвать гиперактивацию сенсорных систем. — И последний компонент? — Следы хитина паукообразных. Органическое вещество, которое содержится в экзоскелете пауков. Вероятно, именно оно обеспечило сродство сыворотки с твоей существующей ДНК. Без него твой организм мог бы отторгнуть сыворотку — с непредсказуемыми последствиями. Карен замолчала. Питер сидел, глядя на трёхмерную схему, которая медленно вращалась над проектором. Молекулы, связи, цепочки — всё это было в его крови. Всё это меняло его. Прямо сейчас. Каждую секунду. — И? — спросил он наконец. — Что всё это значит? В целом? — Исходная формула разрабатывалась как боевой транквилизатор-мутаген. Основное назначение — парализация цели, сбор генетического материала и подавление способностей к регенерации. Проще говоря, это оружие против Дэдпула. Но в твоём организме поведение сыворотки оказалось непредсказуемым. Твоя существующая мутация — результат укуса радиоактивного паука — вступила в реакцию с компонентами сыворотки. Хитин паукообразных обеспечил сродство. Сыворотка регенерации активировала скрытые механизмы заживления. Биоэлектрический катализатор запустил генерацию разрядов. Графеновые наночастицы начали встраиваться в клетки кожи. Синтетический адреналин усилил сенсорику. Твой организм не отторг сыворотку. Он её принял. И теперь она меняет тебя. — Меняет, — повторил Питер. — Во что? — Этого я не знаю. Нужны дополнительные данные. Питер кивнул, уже зная, что нужно сделать. Он взял скарификатор — крошечную иглу для забора крови, которая лежала в стерильном контейнере на соседнем столе, — сделал прокол на указательном пальце и нанёс каплю крови на предметное стекло. Игла ещё была в руке, а ранка уже затянулась. Он смотрел на это, не отрываясь, считая секунды. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Всё. Кожа гладкая, как будто ничего не было. Даже следа не осталось. — Карен, — сказал он, — анализируй мою кровь. Сравни с предыдущими образцами. Те, что мы делали, когда я только переехал сюда. Ищи любые изменения. Любые. — Принято. Анализирую. Снова пауза. На этот раз дольше — минута, две, три. Питер сидел, глядя на голубую сетку проектора, и ждал. В тишине было слышно, как гудит оборудование, как DUM-E тихо попискивает в углу, как ветер шуршит за окнами. Обычные звуки. Спокойные. Но сейчас они казались оглушительными. — Обнаружены изменения, — сказала наконец Карен. — Твоя ДНК мутирует. — Какие именно изменения? Конкретно. — Сложно сказать однозначно. Но я могу выдвинуть гипотезы, основанные на анализе компонентов сыворотки и наблюдаемых симптомах. Я разделила их на три категории. — Давай. Сначала негативные. — Нестабильность новых способностей. Поскольку мутация происходит спонтанно, а не в результате контролируемого процесса, возможны сбои — временная потеря способностей, непроизвольная активация, непредсказуемые эффекты. Возможная непереносимость некоторых веществ — как показала твоя реакция на кофе, твои рецепторы стали более чувствительными. Риск непроизвольной активации биоэлектрических разрядов — ты можешь ударить током того, кого не хотел ударить. Повышенная сенсорная нагрузка — ты слышишь и видишь больше, чем твой мозг привык обрабатывать. Это может вызывать головные боли, усталость, раздражительность. — Это объясняет головную боль, — пробормотал Питер. — И то, почему я проснулся разбитым. Мой мозг просто перегружен. — Вероятно. Теперь нейтральные и положительные изменения. Значительное ускорение регенерации — по предварительным данным, твоя скорость заживления теперь сравнима с регенерацией Дэдпула, хотя механизм другой. Генерация биоэлектрических разрядов при тактильном контакте — ты можешь контролировать это, но пока не умеешь. Повышенная сенсорная чувствительность — если ты научишься её контролировать, это станет преимуществом. Усиление физических показателей — синтетический адреналин в сочетании с твоей мутацией увеличил твою силу, скорость и ловкость. — И невидимость? — Графеновые наночастицы в сочетании с сывороткой регенерации вызвали светопреломляющую адаптацию клеток кожи. Теоретически ты можешь стать способен преломлять свет. Проще говоря — становиться невидимым. Но я не могу подтвердить это без дополнительных тестов. Нужно провести практический эксперимент — попытаться активировать эту способность. Питер сидел неподвижно, переваривая услышанное. Невидимость. Регенерация. Электрические разряды. Усиленная сенсорика. Всё это звучало как список способностей какого-то нового супергероя. Или суперзлодея. И все эти способности были у него. Прямо сейчас. В его крови. В его клетках. В его ДНК. — Вот чёрт, — выдохнул он наконец, и это было самое точное описание ситуации. — Это всё... серьёзно, да? — Вполне серьёзно, Питер. Твоя ДНК мутирует. Это необратимый процесс. Новые способности останутся с тобой. — То есть от меня теперь бьёт током, я заживаю, как... как Дэдпул, и могу стать невидимым? — Последнее — гипотеза. Но первые два пункта подтверждены наблюдениями. — Отлично. Просто отлично. — Питер потёр лицо ладонями и вдруг осознал, что уже несколько минут не чувствует головной боли. То ли чай помог, то ли осознание того, что с ним происходит, отвлекло от физических ощущений. — А что насчёт паутины? Органической? Ты говорила, что хитин паукообразных может... — Хитин паукообразных действительно может запустить изменения в твоих железах, вырабатывающих паутину. Но для подтверждения этой гипотезы также нужны дополнительные тесты. Я рекомендую провести их завтра. — Завтра, — повторил Питер. — Хорошо. Завтра. — Есть и хорошие новости, — добавила Карен. — Твой организм не отторгает изменения. Если бы не это, реакция могла бы быть... другой. — Другой — это какой? Летальной? — Не исключено. — Супер. Просто супер. — Питер вздохнул. — Значит, мне повезло, что я — результат укуса радиоактивного паука. Иначе я бы просто умер. — Да. Это иронично. — Это не ирония, Карен. Это... — Это судьба, — закончила она за него, и в её голосе прозвучало что-то, похожее на улыбку. Питер хотел ответить, но телефон пиликнул — пришло сообщение. Он взял аппарат со стола, открыл — и уголки его губ дёрнулись вверх. Непроизвольно. Сами собой. Как будто у них была собственная воля, не зависящая от его разума. Уэйд: Эй, Паучок. Как смотришь на то, чтобы встретиться двадцать третьего? Крыша библиотеки на Сорок второй, часов в восемь вечера. Заодно обсудим данные по складу. Питер поймал себя на том, что улыбается. Всё ещё. После всего, что он только что узнал он сидел и улыбался, глядя в телефон. Из-за сообщения. Из-за нескольких слов на экране. Из-за того, что кто-то написал ему «Эй, Паучок» и предложил встретиться. — Господи боже, — пробормотал он, — да что со мной не так? — Питер? — отозвалась Карен, и в её голосе слышалось отчётливое любопытство. — Это был риторический вопрос! — перебил он быстро. — Ри-то-ри-чес-кий. Не отвечай. — Я и не собиралась. Хотя могла бы многое сказать. Например, о том, что твой пульс подскочил до восьмидесяти пяти, когда ты увидел сообщение. И о том, что ты улыбаешься уже сорок три секунды, хотя минуту назад был в состоянии, близком к панике. — Карен! — Молчу. — Вот и... вот и хорошо. — Он всё ещё улыбался, хотя пытался придать лицу серьёзное выражение. Получалось плохо. Очень плохо. Он набрал ответ — пальцы чуть дрожали, но теперь не от слабости, а от чего-то другого: Паучок: Давай. Но только ближе к девяти. И расскажешь, что накопал за это время. Ответ пришёл почти мгновенно — как будто Уэйд ждал этого сообщения так же, как Питер ждал его. Уэйд: Договорились. Крыша библиотеки, 9 вечера, 23 февраля. Буду ждать. И, Паучок... Паучок: Что? Уэйд: Старайся больше не подставляться под дротики. Питер перечитал последнее сообщение дважды. Он отложил телефон, но улыбка всё ещё держалась на его губах. Затем он встал, потянулся — мышцы приятно заныли после долгого сидения, — и вдруг осознал, что, температура, кажется, тоже спала. Он чувствовал себя... почти нормально. Почти хорошо. Почти как обычно — только лучше. — Карен, проверь мою температуру. — Тридцать шесть и восемь. Норма. Интоксикация, похоже, проходит. Возможно, регенерация справилась с остаточными эффектами сыворотки. — Или это просто чай с ромашкой был очень хороший. — Или это чай с ромашкой, — согласилась Карен, и в её голосе снова послышалась улыбка. Питер взял ещё один скарификатор, сделал второй прокол (предыдущий зажил — он считал секунды: восемь, максимум девять), ещё каплю крови на стекло, ещё анализ. Потом ещё один. И ещё. Результаты совпадали. Регенерация была стабильной — четыре минуты на небольшой порез, расчётное время на более серьёзные раны требовало дополнительных тестов. Биоэлектрический разряд — тоже: когда он случайно коснулся металлической пластины сканера, проскочила крошечная искра, голубая и тёплая, и он почувствовал лёгкое покалывание в пальцах. Напряжение было небольшим — но оно было. Светопреломляющую адаптацию он решил не тестировать. Не сегодня. Сегодня и так было слишком много информации. Слишком много изменений. Слишком много всего. Никаких новых открытий. Только подтверждение того, что он уже знал. — Ладно, — сказал он наконец, выпрямляясь и потягиваясь. Мышцы приятно заныли, но теперь это была здоровая усталость, а не болезненная слабость. — Хватит на сегодня. Продолжим завтра. — Рекомендую отдых, — сказала Карен. — Твой организм всё ещё адаптируется к изменениям. Перегрузка может замедлить процесс. — Я помню. — Питер уже поднимался по лестнице, держась за перила — теперь не от слабости, а просто по привычке. — И да, Карен... не говори пока Дэдпулу. Про изменения. Я сам. Когда разберусь. — Принято. Я не буду передавать ему эту информацию без твоего разрешения. Но, Питер... — Что? — Он спрашивал о тебе. Пока ты спал в понедельник. Он сидел у кровати и спрашивал: «Как он?», «Он точно в порядке?», «Почему он не просыпается?». Он беспокоится. Питер замер на середине лестницы. Уэйд сидел у его кровати. Уэйд спрашивал о нём. Уэйд беспокоился. Эта мысль почему-то отозвалась в груди теплом — таким же тёплым, как молоко с мёдом, которое Уэйд принёс ему в понедельник. Таким же тёплым, как плед, который он держал сейчас на кровати — коричневый, шерстяной, пахнущий мятой и горьким шоколадом. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я помню. Он поднялся наверх, рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Тот был ровным, только деревянная балка выделялась в полумраке тёмной полосой. Эпипремнум в подвесном кашпо тихо покачивался от сквозняка, его листья-сердечки блестели в свете уличного фонаря. В голове был полный хаос. И где-то на краю сознания, перебивая всё это, пульсировала мысль: 23 февраля. Крыша библиотеки. Девять вечера. Он снова увидит Уэйда. И эта мысль была лучшей за весь этот странный, тяжёлый, переломный день. Он закрыл глаза. За окнами, за новыми стеклопакетами, Нью-Йорк жил своей ночной жизнью — сирены, гул машин, далёкий смех. Завтра — новые тесты. Послезавтра — работа. Двадцать третьего — встреча. Жизнь продолжалась. И где-то там, в ночном городе, человек в красной маске тоже, возможно, лежал и думал о нём. И эта мысль была ещё лучше.