Собрать себя заново

Четверг, 13 февраля 2025 года. Питер. Четверг начался с того, что Питер проснулся раньше будильника. За окном моросил мелкий, противный дождь — не ливень, а та самая февральская морось, которая висит в воздухе, как взвесь, и пробирается под одежду, сколько ни кутайся. Капли стучали по стеклопакетам дробно, неровно, как будто кто-то нервно перебирал пальцами по столу. Серое небо нависало низко — казалось, протяни руку, и коснёшься туч. Но в доме было тепло. Настоящее, сухое тепло — система отопления работала ровно, без перебоев, и воздух пах деревом от балок под потолком и чем-то ещё, едва уловимым — может, кофе, может, лаком для мебели, может, просто чистотой. Питер лежал в кровати закрыв глаза, закинув руки за голову. В голове, против обыкновения, было тихо. Никаких обрывков тревожных мыслей. Никаких картинок из прошлого. Только одна — навязчивая, повторяющаяся уже которую ночь подряд: красная маска, белые линзы, хрипловатый голос, который говорит: «У тебя красивые глаза. Карие. Большие». Он зажмурился и потёр лицо ладонями. Щёки горели. Опять. В последние дни это происходило постоянно — стоило только вспомнить ту встречу на улице, ту секунду, когда Дэдпул прижал его к себе, спасая от машины, или тот момент на кладбище, когда их плечи соприкасались на холодной каменной скамейке... и кровь приливала к лицу, как по команде. Питер ненавидел это. И одновременно — ждал. Когда зазвонит телефон. Когда на экране высветится сообщение от контакта, записанного как «Дэдпул (не звонить при людях)». — Доброе утро, Питер, — голос Карен прозвучал ровно, но в нём слышалась едва уловимая нотка теплоты. — Время — семь часов двенадцать минут. Четверг, тринадцатое февраля. Температура за окном — тридцать четыре градуса по Фаренгейту. Дождь. Влажность — девяносто два процента. Твоя смена начинается в девять. Рекомендую встать сейчас, чтобы успеть позавтракать. — Я уже не сплю, — ответил Питер, не открывая глаз. — Я заметила. Твой пульс — шестьдесят восемь. Ты проснулся четырнадцать минут назад и с тех пор не двигаешься. Обычно это означает, что ты думаешь. Или вспоминаешь. Или фантазируешь. — Я не фантазирую! — Я этого не говорила. Но теперь, когда ты сам поднял эту тему... — Карен! — Молчу. Он фыркнул и спустил ноги на пол. Ковёр под босыми ступнями был мягким, тёплым, с густым ворсом, который приятно щекотал пятки. Питер прошёл к кухонному уголку, включил кофемашину — та загудела, выплёвывая порцию эспрессо в любимую кружку с надписью «Лучший в мире паучок» (подарок Майка, который до сих пор вызывал у Питера смешанные чувства — с одной стороны, было приятно, с другой — это же чистое совпадение? Откуда Майк знал? Или не знал? Или это действительно просто случайность?). Запах кофе ударил в нос — резкий, горький, слишком сильный. Обострённое обоняние до сих пор не вошло в норму. Как и слух: он слышал, как капли дождя барабанят по крыше, как ветер гудит в вентиляционной шахте, как соседский кот — где-то тремя этажами выше по улице — скребётся в дверь. Звуки накладывались друг на друга, но больше не вызывали головной боли. Он почти привык. Почти. Он сделал глоток кофе, поморщился (всё ещё слишком горький, надо купить другое зерно) и взял телефон. Сообщений не было. Он старался не думать о том, почему это его расстраивает. Это глупо. Они виделись всего пару раз. Три, если быть точнее, не то что бы он считал. Первая встреча в переулке, когда он спас его от нападавших и впервые увидел эту странную регенерацию. Вторая — несколько дней назад, когда Дэдпул вытащил его из-под колёс и назвал конфеткой. Третья — совместная разведка на крыше, когда Паук прижал его к себе, спасая от взгляда охранника, а потом они вместе уехали на кладбище — тако, обмен номерами. Три встречи, каждая из которых заканчивалась тем, что Питер лежал без сна и пялился в потолок, прокручивая в голове каждое слово, каждый жест, каждый взгляд этих невозможных белых линз. Это глупо. Он даже не знает, как Дэдпул выглядит под маской. Он не знает его настоящего имени. Он не знает, сколько ему лет, откуда он, почему он стал наёмником. Он не знает ничего. И всё равно... Питер тряхнул головой, допил кофе и пошёл одеваться. Джинсы. Футболка. Свитер — сегодня холодно и дождливо, февраль напоминает, что весна ещё не скоро. Поверх — рабочая куртка с логотипом «У Сальваторе», которая за полторы недели стала почти родной. Она пахла пиццей, базиликом, картоном коробок и городской водой из-под крана. Питер проверил карманы — запасные перчатки, влажные салфетки (после того случая с пролитым соусом он всегда носил их с собой), телефон, наушник. — Я готов. — Такси ждёт, — отозвалась Карен. — Я вызвала его, когда ты начал чистить зубы. — Ты читаешь мои мысли. — Нет. Я читаю твой график и анализирую твои привычки. Это разные вещи. — Звучишь как мама. — Звучу как забота. Питер улыбнулся, схватил рюкзак и выбежал под дождь. --- День. Смена. Смена прошла спокойно, хотя и мокро. Дождь то усиливался, то превращался в морось, то снова принимался барабанить по асфальту крупными каплями. Лужи на тротуарах росли, и к полудню Питер промок до нитки, несмотря на дождевик, который Сэл выдал ему ещё в первый день. Вода стекала с капюшона, капала с носа, хлюпала в кедах при каждом нажатии на педаль. Но он не жаловался. Работа была работой. Заказов в среду было немного — стандартный будний день. Офисные работники заказывали пиццу на обед, мамочки с детьми — на ужин. Питер крутил педали, объезжал пробки дворами, кивал знакомым продавцам у газетных киосков и уличным музыкантам, которые уже здоровались с ним по имени. — Эй, Паркер! — крикнул саксофонист на углу Тридцать четвёртой, тот самый, что неделю назад назвал его Паучком. Сегодня он прятался под навесом, но саксофон всё равно блестел от влаги. — Как жизнь? — Мокрая! — крикнул Питер, не снижая скорости. — У тебя всё мокрое, Паркер! Вся жизнь мокрая! Питер рассмеялся и покатил дальше. В перерывах между заказами он проверял телефон. Сообщений от Дэдпула по-прежнему не было. Питер старался не думать об этом — у человека могут быть дела, заказы, жизнь, — но какая-то часть его разума всё равно возвращалась к этой мысли снова и снова, как язык к больному зубу. Почему он не пишет? Что он делает? Он вообще в порядке? Или эта его регенерация дала сбой? Или на него снова напали? Или... — Питер, — голос Карен вывел его из задумчивости, — ты стоишь на светофоре уже два цикла. Зелёный загорался и гас. Дважды. — А? Ой. Точно. Он нажал на педали и поехал дальше, чувствуя, как горят уши. Да что с ним такое? К вечеру дождь наконец прекратился. Тучи не разошлись, но стали выше, светлее, как будто небо сделало глубокий вдох и задержало дыхание. Воздух был влажным, холодным, пах мокрым асфальтом и озоном — этот запах всегда появлялся после дождя, свежий и чистый, как обещание. Питер сдал последний заказ, вернулся в пиццерию, сдал термосумку и велик — всё ещё мокрый, но целый, — и получил от Сэла традиционное «молодец, Паркер, завтра в девять». Дома он первым делом принял горячий душ. Вода смыла холод, усталость, запах дождя и пиццы. Он стоял под струями минут десять, чувствуя, как тепло разливается по телу, как расслабляются мышцы, как проясняется голова. Потом натянул чистую футболку, спортивные штаны и сел на диван. Телефон зажужжал. Дэдпул: Эй, Паучок. Как смотришь на то, чтобы встретиться через пару дней? Питер уставился на экран. Сердце пропустило удар — один, короткий, как сбой в сердечном ритме, — а потом забилось быстрее, гулко отдаваясь в висках. — Карен, я... — Я вижу, — ответила она, не дожидаясь окончания фразы. — Твой пульс подскочил до восьмидесяти пяти. И ты улыбаешься. — Я.... Я не улыбаюсь. И я не об этом! — Уголки твоих губ приподняты на четыре миллиметра. Я фиксирую это через камеру телефона. Ты улыбаешься. — Ты невыносима. — Я училась у тебя. Отвечай на сообщение. Он набрал ответ: Паучок: У меня выходной в понедельник. Как смотришь на счёт шестнадцатого, ближе к десяти? Ответ пришёл почти мгновенно — как будто Дэдпул ждал этого сообщения так же, как Питер ждал его. Дэдпул: Подойдёт. Заодно расскажу, что накопал за последние дни. Спойлер: ничего интересного. Но компания — это уже неплохо. Паучок: Согласен. Где встречаемся? Дэдпул: Там же, где в прошлый раз. Крыша над складом. Если опоздаешь — начну без тебя. Шучу. Не начну. Без тебя скучно. Питер перечитал последнее сообщение четыре раза. «Без тебя скучно». Он знал, что это, скорее всего, просто шутка. Обычная манера речи. Часть образа. Но сердце всё равно билось быстрее, а щёки горели. Паучок: Договорились. Буду вовремя. Дэдпул: Вот и славно. И, Паучок... Паучок: Что? Дэдпул: Береги себя до встречи. Город без тебя — не город. Питер уставился на экран. Потом отложил телефон. Потом снова взял его и перечитал сообщение. Потом снова отложил — на этот раз подальше, на журнальный столик. И сел, глядя на эпипремнум над головой. Его лианы свисали уже почти на полтора метра, и в свете лампы они казались почти светящимися — глянцевые, тёмно-зелёные, живые. — Карен? — Да, Питер? — Шестнадцатое февраля. Это же воскресенье? — Да. Воскресенье, щестнадцатое февраля. Через три дня. — Отлично, — он кивнул сам себе и, не удержавшись, снова улыбнулся. --- Уэйд. Утро 13 февраля. Уэйд проснулся от того, что Розовый опять что-то пел — на этот раз про любовь. (Любо-о-овь — это когда ты просыпаешься и думаешь о ком-то... А если ты просыпаешься и думаешь о ком-то в красном трико — это уже не любо-о-овь, это диагно-о-оз...) — Заткнись, — прохрипел Уэйд и перевернулся на живот. Подушка была прохладной с одной стороны и тёплой с другой. За окнами моросил дождь — тот самый противный февральский дождь, который не льёт, а висит в воздухе, как напоминание о том, что погода в Нью-Йорке умеет быть сволочью. Уэйд смотрел сквозь щель в шторах на серое небо и думал о том, что третий день безделья — это слишком. Визл не звонил уже неделю. Никаких заказов, никаких контрактов, никакой активности. С одной стороны, это было хорошо — деньги пока водились, можно было позволить себе отдых. С другой — безделье убивало. Буквально. Когда Уэйду было нечем занять руки, голоса в голове становились громче. (Ну давай, давай, вставай! Нас ждут великие дела! Мы должны наточить катаны! Мы должны проверить масло в Беатрисе! Мы должны...) — Вы должны заткнуться и дать мне поспать. Ещё пять минут. [Ты спишь уже восемь часов. Это достаточно. Вставай.] — Ты не мой будильник. [Я — твой инстинкт самосохранения. Который, кстати, ты игнорируешь последние две недели.] — Игнорирую? С чего бы? [С тех пор, как Человек-Паук появился в твоей жизни, ты стал менее осторожным. Ты не проверяешь периметр. Ты не носишь запасные обоймы.] — Я прострелю вам обоим голову, — беззлобно пообещал Уэйд, садясь на диване. — По очереди. Сначала тебе, потом Розовому. (Ты не можешь прострелить мне голову! Я — часть твоей психики!) — Значит, прострелю себе. Эффект тот же. [Ты делаешь это слишком часто. Это нездоровая привычка.] — Нездоровая привычка — это вы двое. А выстрел в голову — это, блядь, утренняя гимнастика. Он встал, потянулся — позвонки хрустнули, мышцы заныли после долгого лежания, — и прошлёпал босиком на кухню. Кофе он не пил — регенерация сжигала кофеин быстрее, чем тот успевал добраться до мозга, — но запах любил. Поэтому он просто открыл банку с зёрнами и вдохнул. Горький, тёплый, немного шоколадный аромат. Напоминание о том, как пахнет нормальная жизнь. Затем — душ. Горячая вода, почти кипяток — единственная температура, при которой шрамы не зудели, а наоборот, расслаблялись, как старая кожа, которую наконец-то смазали маслом. Он стоял под струями минут пятнадцать, уперевшись лбом в холодный кафель, и думал. Думал о Пауке. Это было странно. Он не хотел об этом думать. Он вообще не привык думать о ком-то дольше пяти минут — если этот кто-то не был целью, заказчиком или врагом. Но Паук не был ни тем, ни другим, ни третьим. Паук был... кем-то. Кем-то, кто спас его. Кем-то, кто согласился есть тако на кладбище. Кем-то, кто дал ему прозвище — Пул. Кем-то, чьи кудри торчали во все стороны после снятия шлема. Кем-то, чьи веснушки Уэйд помнил в мельчайших деталях, хотя видел их всего пару раз. (Ты снова думаешь о нём. Я чувствую. У тебя сердце бьётся быстрее. И дыхание изменилось. И ты улыбаешься. Ты улыбаешься под водой, Уэйд!) — Я не улыбаюсь. (Уголки твоих губ приподняты. Я их не вижу, но я ЗНАЮ.) [Это становится проблемой.] — Ничего не становится проблемой. Я просто думаю. [Ты думаешь о нём постоянно. Это отвлекает. Это снижает эффективность. Это опасно.] — Опасно? — Уэйд выключил воду и схватил полотенце. — Что опасного в том, чтобы думать о ком-то? [Опасно то, что ты начинаешь о нём заботиться. А когда ты о ком-то заботишься, ты совершаешь ошибки.] — С каких пор забота — это ошибка? [С тех пор, как Ван...] — Не смей. Тишина. Красный замолчал — резко, как будто захлопнул дверь. Розовый тоже притих. Уэйд стоял посреди ванной, сжимая полотенце в руках, и смотрел на своё отражение в бронированном зеркале. Шрамы. Глубокие, бугристые, пересекающие лицо и голову. Они не болели. Но сейчас они казались тяжелее, чем обычно. — Вот именно, — сказал он тихо. — Не смей. Он вышел из ванной, натянул джинсы и футболку и направился в гараж. Нужно было занять руки. Нужно было занять голову. Нужно было перестать думать о веснушках. --- Заточка катан. Би и Артур лежали на верстаке — длинные, изогнутые, тускло блестящие в свете ламп. Уэйд достал точильный камень, разложил инструменты и принялся за работу. Он любил это занятие. В нём была медитативность, которая успокаивала даже Розового. Металл пел под пальцами — тонкий, высокий звук, похожий на пение кита где-то далеко в океане. Уэйд водил лезвием по камню медленно, размеренно, с идеальным углом — двадцать три градуса, не больше, не меньше, — и с каждым движением сталь становилась острее. Би он наточил за пятнадцать минут. Проверил остроту на листе бумаги — та разошлась надвое, почти не издав звука. Потом поднёс лезвие к свету — ни одной зазубрины, идеально ровная кромка, сверкающая, как зеркало. Артура — за десять. С ним было проще: он был чуть короче, чуть легче, и Уэйд знал каждую его особенность, каждый изгиб, каждую точку баланса. — Красота, — выдохнул он, закончив. (О, да! Теперь они острые! Очень острые! Как твои чувства к Пауку!) — Заткнись. (Никогда!) Он убрал катаны на подставку, проверил пистолеты — обоймы полные, механизмы чистые, — и спустился в гараж. --- Гараж. Беатриса. Беатриса стояла в центре, как всегда — молчаливая, верная, прекрасная. Свет ламп падал на её матовый корпус, заставляя красные полосы светиться, как раскалённые угли. Уэйд обошёл её по кругу, проверяя каждую деталь: шины (давление в норме — тридцать два PSI в переднем, тридцать шесть в заднем), цепь (натяжение идеальное, смазка свежая), тормозные колодки (отзываются мгновенно, без люфта). Он провёл ладонью по бензобаку — гладкий, прохладный, без единой царапины. Ту, что осталась после перестрелки в переулке, он заделал в тот же вечер. Сейчас о ней напоминала только едва заметная полоска свежей краски — чуть более матовая, чем остальная поверхность. И тут он заметил. Краска. Та самая баночка, которой он замазывал царапину. Он оставил её на верстаке, открытой, и за прошедшие дни она засохла в каменную корку. Уэйд постучал по ней пальцем — глухой звук. Безнадёжно. — Чёрт. [Ты снова забыл закрыть.] — Я помню. [Ты не помнишь. Ты оставил её открытой в тот вечер, когда вернулся со встречи с Пауком. Ты был... отвлечён.] (О, он был ОЧЕНЬ отвлечён! Он лежал на диване и улыбался в потолок! Как подросток после первого свидания!) — Я не улыбался. (Уголки твоих губ были приподняты. Мы это уже проходили. Признайся — ты просто не хотел закрывать краску, потому что думал о нём. О его веснушках. О его губах. О том, как он сидел на Беатрисе и смотрел на звёзды. Ты представлял, как он снова сядет на неё, и его руки обхватят тебя за талию, и...) — Всё, хватит. Я еду в магазин. (За краской? Или за поводом ещё раз вспомнить о Пауке?) Уэйд схватил ключи и шлем, даже не удостоив Розового ответом. --- В «Motors & More» — огромном ангаре на окраине Бруклина, где пахло резиной, маслом и металлом, — было пусто. Только сонный кассир за стойкой листал потрёпанный номер «Популярной механики» и даже не поднял головы, когда Уэйд вошёл. Он быстро нашёл нужный оттенок чёрного — матовый, термостойкий, тот самый, что использовал для Беатрисы, — взял банку и уже собирался идти на кассу, когда что-то заставило его остановиться. Шлем. Он висел на отдельной стойке в углу — матово-чёрный, с красной эмблемой паука на затылке. Не логотип Человека-Паука из новостей, но что-то очень близкое. Стилизованное насекомое, раскинувшее лапки, как лучи. В свете люминесцентных ламп паук казался объёмным, живым — как будто вот-вот сорвётся с поверхности и поползёт вверх. Уэйд замер. (О-о-о. Ты только посмотри.) [Это просто шлем.] (Нет! Это не просто шлем! Это знак! Вселенная говорит с нами! Вселенная посылает нам сигнал! Паук! Красный паук на чёрном шлеме! Это судьба! Это карма! Это... это шлем для Паучка! Мы должны его купить!) [Ты безнадёжен.] (А ты — зануда! Уэйд, купи шлем! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я буду хорошо себя вести! Целый день! Честное слово! Я буду тихим и послушным! Только купи этот шлем!) Уэйд снял шлем со стойки, повертел в руках. Красный паук блестел в свете ламп. Он вспомнил, как Паук впервые надел его шлем — тот самый, который сейчас пах карамелью и лежал дома на полке. Вспомнил, как Паук обхватывал его за талию, когда они летели над Бруклином. Вспомнил его голос, его смех, его дурацкие веснушки на шее. Вспомнил, как тот сказал: «У тебя красивые глаза. Карие. Большие». Хотя это он сам сказал — Пауку. Но Паук тоже сказал, что он... Нет. Паук не говорил ничего такого. Паук вообще видел его всего три раза. Он ничего не знает. Но всё равно... — Беру, — сказал он вслух. (ДА! ДА! ДА! Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ!) [Ты понимаешь, что это значит? Ты покупаешь подарок человеку, чьего лица не видел. Чьего имени не знаешь — если не считать того, что его ИИ случайно назвал его Питером. Который может оказаться кем угодно.] — Его зовут Питер. [Ты даже не уверен, что это настоящее имя. ИИ могла иметь в виду кого-то другого. Или это кодовое имя. Или...] — Красный. [Что?] — Ты прав. Я не знаю его имени. Я не видел его лица. Я не знаю, сколько ему лет и чем он занимается в свободное время. Но когда он был рядом — на крыше, на кладбище, на моём байке, — я чувствовал себя... не так паршиво, как обычно. И если для этого нужно купить ему шлем с пауком — я куплю ему шлем с пауком. Ясно? Тишина. Красный молчал. Розовый, против обыкновения, тоже. — Вот и славно, — сказал Уэйд и пошёл на кассу. --- Дома. Дома он поставил новый шлем на полку — рядом со своим. И замер, разглядывая их вместе. Чёрный с красным пауком. Чёрный с перекрещёнными катанами. Они смотрелись... правильно. Как две части одного целого. Как инь и янь, только в мотоциклетной эстетике. Как будто эти шлемы всегда должны были стоять рядом — просто ждали, пока кто-то их соединит. (Красота. Я сейчас заплачу. Серьёзно. Это так трогательно. Два шлема. Два одиночества. Две судьбы. И между ними — любовь.) — Это просто шлемы. (Это не просто шлемы! Это символ! Символ вашей связи! Вашей... вашей... паучьей связи!) [Господи, дай мне сил.] Уэйд ухмыльнулся — широкая, искренняя ухмылка, которую никто не видел, — и достал телефон. --- Переписка. Дэдпул: Эй, Паучок. Как смотришь на то, чтобы встретиться через пару дней? Он нажал «отправить» раньше, чем успел передумать. И уставился на экран, ожидая ответа. Прошла минута. Две. Три. Уэйд уже начал прикидывать, не написать ли что-то ещё — может, шутку, может, извинение за то, что побеспокоил, — когда телефон зажужжал. Паучок: У меня выходной в понедельник. Как смотришь на счёт шестнадцатого, ближе к десяти? Уэйд выдохнул. Выдохнул — и только потом понял, что всё это время не дышал. Дэдпул: Подойдёт. Заодно расскажу, что накопал за последние дни. Спойлер: ничего интересного. Но компания — это уже неплохо. Паучок: Согласен. Где встречаемся? Дэдпул: Там же, где в прошлый раз. Крыша над складом. Если опоздаешь — начну без тебя. Шучу. Не начну. Без тебя скучно. Он написал последнее предложение и замер. «Без тебя скучно». Это было... слишком откровенно? Слишком прямо? Слишком похоже на правду? Но отступать было поздно — сообщение уже ушло. И через несколько секунд пришёл ответ. Паучок: Договорились. Буду вовремя. Уэйд улыбнулся. Потом подумал секунду и добавил: Дэдпул: Вот и славно. И, Паучок... Паучок: Что? Дэдпул: Береги себя до встречи. Город без тебя — не город. Он отложил телефон и откинулся на спинку дивана. Сердце билось быстрее обычного. В голове было тихо. И в этой тишине, под шум дождя за окном, Уэйд чувствовал что-то, что он не чувствовал уже очень, очень давно. Он чувствовал себя живым. (Шестнадцатое февраля, — прошептал Розовый почти благоговейно. — Воскресенье. Через три дня.) [Свидание.] — Разведка. [Свидание-разведка.] (САМЫЙ РОМАНТИЧНЫЙ ЖАНР!) — Завалитесь, — сказал Уэйд, но в его голосе не было злости. Только усталость. И предвкушение. --- Вечер 13 февраля. Уэйд. Вечером он сидел на диване, переключал каналы и ни на чём не мог сосредоточиться. Мысли возвращались к Пауку — к его голосу, к его смеху, к тому, как он сидел на Беатрисе и смотрел на звёзды. К тому, как он сказал: «Ты невыносим». К тому, как его пальцы сжимали талию Уэйда, когда они взлетели с крыши. Он думал о том, что скажет Пауку при встрече. Может, подарит шлем сразу? Или подождёт? Или сделает вид, что это просто практичный подарок — никакого подтекста, просто забота о безопасности? Да, это звучало бы нормально. Вполне в его духе. Дружеская забота. Ничего больше. (Ничего больше. Ага. Именно поэтому ты уже третью ночь подряд лежишь без сна и представляешь, как он сидит на твоём байке.) — Я не представляю. (Представляешь. И улыбаешься. Вот прямо сейчас. Ты улыбаешься.) Уэйд потрогал свои губы. Они действительно были растянуты в улыбке. Он не заметил, когда это началось. Наверное, в тот момент, когда Паук впервые помахал рукой перед его лицом и спросил: «Ты в порядке?» — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. [Ты влюбился.] — Я не влюбился. Я просто... заинтересован. [Это одно и то же. Просто ты не хочешь это признавать.] — Я не... Телефон зажужжал. Уэйд схватил его быстрее, чем следовало. Но это был не Паук. Это был Визл. «Есть заказ. Срочно. Завтра в одиннадцать у меня.» — Работа, — сказал Уэйд вслух. — Наконец-то. (Ура! Деньги! Насилие! Взрывы! Всё, что мы любим!) [Хорошо. Нам нужна практика перед встречей с Пауком. Ты теряешь форму.] — Я не теряю форму. Я в идеальной форме. [Ты забыл закрыть краску.] — Это не связано с формой. Это связано с... [С Пауком.] Уэйд не ответил. Он просто смотрел на экран телевизора — там показывали какой-то старый фильм про копов, — и думал о том, что через три дня он снова увидит Паука. Через три дня они будут сидеть на крыше, смотреть на склад и ждать, пока что-то произойдёт. И, возможно — только возможно, — он осмелится сказать что-то большее, чем шутка. А пока — работа. Заказ от Визла. Завтра в одиннадцать. Он встал, проверил катаны, проверил пистолеты и пошёл спать. Ночь за окном была тёмной, мокрой и холодной. Но внутри — внутри было тепло. Шнстнадцатое февраля. Воскресенье. Через три дня. Он ждал.