Я вернусь к тебе птицей

Желание, которое нельзя исполнить, не исчезает. Оно становится частью ландшафта. Холмом, на который восходят каждый день, чтобы с его вершины вновь и вновь смотреть на рисовые поля и выискивать заветный силуэт у крыльца бамбуковой хижины. Бумажная стена сёдзи пропускает мягкий утренний свет, рассеивая его в бархатистую дымку. Наоки сидит в совершенной неподвижности, как статуэтка духа в нише алтаря. Его пальцы, сложенные на коленях, не дрогнули ни разу за те сорок семь минут, что он провёл здесь, обратившись в слух. Между ними установилось хрупкое равновесие, но Кадзума-кун всё равно не тянется к нему с той отчаянной нежностью, с какой поддавался прикосновениям раньше. Он замирает, колеблется, и только потом наконец отдаёт себя. Полудара сердца. Ничтожное сопротивление. Но Токио чутко читает по лицам, и потому видит каждую грань его сомнений. Бумажная ширма отодвинута ровно на ширину ладони. Этого хватает. Токио сидит в позе лотоса в полумраке соседней комнаты, сливаясь с тенями, и наблюдает. Его дыхание беззвучно, грудь поднимается и опускается с такой медленной регулярностью, что могло бы показаться показаться, он не дышит вовсе, не желая тревожить покой гостя. Иногда Токио думает о нём иначе. Образы проявляются по ночам, когда разум становится слаб, и бессознательное плавно завладевает мыслями. Он видит чёрные верёвки, опутавшие хрупкое тело в непривычной позе. Видит смущение в глазах цвета весеннего неба. Видит собственные руки, касающиеся кожи с такой нежностью, будто боится разрушить. Плавное натяжение. Кадзума поднимается в воздух, но страх быстро сменяется вожделением, когда нет ни боли, ни дискомфорта, только непривычная тяжесть возбуждения и медленное кружение в воздухе. Шибари – древняя техника связывания, переплавившаяся из устрашения в вожделение. Дыхание вновь утяжеляется, и Токио в последний раз касается лопаток самыми кончиками пальцев, прежде чем позволить образу раствориться. Настоящий Кадзума-кун рядом. Сидит у низкого стола, упражняясь с тушью для иероглифов. Пустое цепляться за воображение, когда рядом сбивчиво дышит оригинал. Токио открывает глаза. Комната залита солнцем. Долгие предрассветные тени вытягиваются, меняют переспективу, касаются друг друга в подобии нежных объятий. Токио смотрит на них слишком долго. Непозволительно долго для столицы и обратной души императора восьми углов мира. – Не нужно спешить, – Токио подходит ближе и мягко накрывает его ладонь, перенимая управление кистью, – иероглиф — это не знак. Это медитация. Каждый мазок должен вытекать из предыдущего, как мысль из мысли. Сёдо – не о передаче знаний. Сёдо о процессе как самоцели. Ему хочется продлить прикосновение: сместиться, положить ладони на ссутуленные плечи, заставить их распрямиться и вновь расслабиться, доверяя его опоре. Владимир отводит глаза первым. Садится на татами, поджав под себя ноги, не по-японски небрежно, смотрит в пустоту. Его лицо вновь становится беззащитным и совсем молодым. Будто и не город вовсе, а потерявшийся мальчишка, полный тревог и надежд юности. – Вы не должны бояться меня. Вы помните это? – Токио сжимает его ладонь сильнее и делает то, за что ещё долго будет потом истязать себя техниками укрепления духа: целует кончики пальцев, – я не могу обещать этого навсегда, но до тех пор, пока вы остаётесь со мной, я ни за что не причиню вам вреда. Владимир отчаянно хочет верить. Он поднимает полный тревоги взгляд и осторожно касается щеки Наоки пальцами. Владимир чувствует себя канатоходцем, замершем на тонком канате доверия. Воздух дрожит. В уголках глаз становится влажно, но когда она смахивает, Токио поднимается, вновь устанавливая невидимую границу. – Мне нужно идти, – привычно спокойно, будто внутренности не сжались в тугой узел стыда и вожделения. Несдержанность самурая – позор всего рода. – Вы надолго? – Кадзума-кун тут же поднимается следом, но Наоки качает головой. – Мне нужно медитировать в одиночестве. Да и вам будет скучно, – Токио оглядывает комнату, думая о поручении, которое мог бы дать, – но если хотите помочь, подготовьте всё для чайной церемонии к шести. Владимир послушно кивает. До шести ещё целый день. Он не очень понимает, как можно медетировать столько часов подряд: с самого утра и до самого вечера, но не считает нужным спрашивать: это снова подчеркнет его неспособность влиться в японское общество. Без Наоки заниматься чистописанием уже не так увлекательно, и Владимир быстро прекращает своё занятие. Собрав материалы, он выходит в сад, но именно там медитирует Токио. Владимир не хочет отвлекать, но хочет быть рядом, поэтому устраивается на отдалении и начинает строгать скворечник. Скоро весна. Если повезёт, Наоки разрешит повесить домик над окном, и совсем скоро он снова начнёт просыпаться от пения птиц. Когда солнце начинает опускаться, раскрашивая воздух приглушенными оранжевыми тонами, Владимир возвращается и начинает готовиться к церемонии: чайные боги, пиалы, гайвань, сам чай. – Спасибо, – негромко произносит, опустившись на колени перед столиком. Первые проливы проходит в тишине, потом Наоки привлекает внимание Владимира лёгким прикосновением при передаче пиалы, – я хочу рассказать вам о Киото-сенсей, моей матери. – Мы поедем на Новый Год к ней? – негромко спрашивает в ответ, и несмело шутит, – знакомство с родителями? Взгляд Наоки становится строгим. – Это не повод для шуток, Кадзума-кун, – Токио снова ненадолго замолкает, вдыхая оставшийся в пиале после глотка чайный запах, – ты должен быть готов к тому, как она тебя примет. Правило первое. Киото встречает их у входа в дом: традиционное кимоно, зонтик от солнца, холодный внимательный взгляд. Владимир должен поклониться первым и последним поднять голову: он высчитывает ещё четыре такта после того как распрямляется Токио. Правило второе. Подарок. Формально от Владимира, но по сути он даже не знает, что находится в аккуратно упакованной ещё в магазине коробке. Токио отдал её в машине, ещё раз проинструктировав, как и когда дарить подарок. Владимир снова склоняется в поклоне, протягивая подарок двумя руками, бормочет идеально вызубренную фразу об уважении и благодарности за гостеприимство. Ему кажется, что он играет на сцене в странном спектакле, да так оно и есть: каждое действие отрепетировано, каждая фраза вызубрена, Наоки кажется тенью себя – нет, не тенью, монолитом, холодным и безжизненным. Киото принимает подарок, кладёт в нишу токонома и приглашает пройти. Правило третье. Владимир почти всё время молчит: разговор ведёт Киото, Наоки отвечает и только иногда задаёт ответные вопросы. Спина затекает, колени начинают болеть, но он старается не двигаться и не привлекать к себе внимания, отсчитывая минуты до возможности наконец покинуть комнату. Он знал, что всё пройдёт именно так, и всё равно не хотел оставаться одному в Токио: да и смена обстановки это всегда интересно. Традиционный театр, чаепитие с гейшами – Наоки обещал, что покажет истиную Японию, потерянную в столице из-за необходимости поддерживать милитаристические настроения, но тщательно охряняемую в Киото. Мужчина для войны. Женщина для гармонии. Всё так, как и должно быть. Когда вечер наконец заканчивается, Владимиру кажется, что он полностью потерял контроль над телом: оно кажется тяжелым и неповортливым, отдаётся электрическим током на каждое движение. Он чуть не падает, но вовремя успевает удержать равновесие ценой неловкого движения и пары укоризненных вхглядов: предупредительного Наоки и уничижительного Киото. – Вы вели себя достойно самурая, – Токио произносит негромко, когда они остаются наедине: Киото-сенсей ненадолго оставляет их одних, сославшись на необходимость закончить дела. Выдуманная причина, чтобы сохранить внешнюю вежливость. Владимир научился определять её с первых поклонов. – Спасибо, – отвечает негромко, рассматривая свои руки так, будто никогда не видел ничего интереснее: лучше так, чем мучительно думать о том, что он здесь лишний, – вам нравится здесь? – Это моя мать, Кадзума-кун, – Наоки протягивает ладонь, убирая выбившуюся прядь волос, – и истинная сила Японии. Постарайтесь увидеть в ней красоту. – Я не... – к щекам приливает жар смущения, – я вовсе не хотел... – Я знаю, – перебивает, не дав закончить, – и всё-таки прошу вас ещё раз: Киото-сенсей может быть строга, но она не сделает вам дурного. Разговор о недостойной привязанности и статусе главы Японии не затронет Владимира напрямую, а внешне Киото будет сохранять формальную вежливость до последнего вздоха. К иностранцам могут относиться презрительно, но никогда не опустятся до их уровня. Лучше потерять голову в бою, чем от гнева. – Отдохните, – он останавливается на пороге комнаты, не пересекая её границ, – вы можете остаться здесь до самого вечера. Вас не станут тревожить. – Она не примет меня, – Владимир произносит это негромко, но очень отчётливо, за мгновение до того, как Токио уйдёт, – ни как гостя, ни тем более как вашего друга. – Я знаю, – под пронзительным взглядом Наоки Владимиру становится не по себе, – но я пригласил вас в Киото не для того, чтобы получить её одобрение. Я хотел показать вам сердце Японии. – Я не выдержу это ещё неделю. Десять дней, если быть точным, но Токио не поправляет его. Владивосток должен научиться, каково это: быть частью его нации, и школа Киото-сенсей – лучшее, что он может пройти. – Она испытывает тебя, Кадзума-кун, – отвечает совсем негромко, чтобы его никто не услышал даже случайно, – и ты справляешься лучше, чем я мог ожидать. – Прирождённое понимание культуры? – Владимир силится улыбнуться, повторяя слова Наоки, сказанные ему уже почти полгода назад. Страшно подумать. Когда он приехал, догорал август, сейчас – преддверие нового года. Вздохнув своим мыслям, он садится на пол и вытягивает вперёд ноги: если бы пришлось сделать это на людях, его заклеймили бы дикарем, но Наоки его друг. С ним можно позволить себе больше. – Да, – Токио подтверждает после короткой паузы, во время которой вспоминал, когда это было: кажется, ещё в первые дни, когда было особенно важно хвалить за соблюдение правил, – я восхищен вашей чуткостью. Я говорил так тогда и готов подтвердить сейчас. Против воли на душе становится теплее, и Владимир улыбается почти искренне: он всегда был чуток к похвале, но когда им восхищается Наоки, она ощущается ещё нежнее. Это похоже на влюбленность, но между мужчинами, как если бы он, Владимир, был здесь не Кадзумой, а Киеко или Митико-тян. Я чувствую себя странно – пишет, улегшись животом на полу – будто предаю самого себя с каждым выверенным по японским традициям вдохом. Но разрез моих глаз никогда не станет уже, черты лица не станут острее. Я смотрю на себя в зеркало и вижу того же Приморского Владимира Николаевича, каким был полгода назад, но одновременно это чужой для меня человек. Я научился ходить тише, выражать эмоции сдержаннее, думать, прежде чем говорить, и всегда выверять глубину и продолжительность поклона. Я потерял непосредственность, с какой общался со знакомыми раньше, но всё ещё слишком громкий, чтобы стать частью японского общества. Я потерял себя. И обрёл одобрение пленителя взамен.