Я вернусь к тебе птицей

Разочарование, горькое и злое, пеплом оседает на губах когда Владимир уходит – сбегает – в свою комнату. Это не может быть правдой, и всё-таки, это правда: Наоки покрывает детскую проституцию. считает её лучшим для страны выбором. В уголках глаз появляются слёзы. Подпольный кабак. Как же. Лучше бы был кабак. Владимир нервно меряет шагами комнату, опасаясь выйти, чтобы не встретиться вдруг с Токио. Ему кажется, что Наоки предал его: не тем, что запретил называть по имени – самим безразличием к насилию. Наконец, в доме темнеет, и Владимир осторожно выходит во двор. Очень хочется выпить или закурить, но вредные привычки никогда не были его коньком. Пройтись бы до моря, но он всё ещё в кимоно, а из гардероба вдруг пропали все европейские вещи. Хороший способ запереть дома. Спасибо, Наоки. Тихо выскользнув во двор, он садится на крыльце, оскорбительно сложив ноги по-турецки, но как же ему плевать. Подумаешь. Как вообще можно одновременно переживать о складках и позволять насилие над детьми? Как можно говорить о его чистоте и пачкать страну в борделях. Понимание, что именно причиняет такую боль, ударяет по голове тяжелым обухом топора: до тех пор, пока Владимир не узнал, что Наоки знает о системе и покрывает её, он чувствовал себя лучше. Наоки, который хвалил его за прогрессы в японском. Наоки, который сжимал его пальцы своими. Наоки, который всегда был таким спокойным и мудрым. Рядом раздаются шаги. Владимир поднимает голову и удивлённо замирает: игнорировавший его всё это время садовник стоит рядом и молча протягивает открытую пачку сигарет. – Добрый вечер, – произносит, осторожно достав одну сигарету, закуривает и тут же пытается сдержать кашель: он-то думал, ничего крепче моряцкого табака нет в принципе. Или это так с непривычки кажется? Старик не отвечает, но садится рядом и долго молчит, время от времени выпуская горько пахнущий дым в воздух. – Мгм, – произносит наконец, задумчиво, – заморозки в этом году ранние. – Да? – Владимир несмело улыбается, чувствуя как внутри разливается благодарное тепло: толика человеческого участия. Разве он так много просит? – в моём городе уже выпал бы снег. Они говорят о погоде, потом – о море и немного о семье. Макото работает здесь уже много лет. Жена умерла в прошлом году, заболев по весне, теперь остался только он и дочь. Её бы замуж, да не хочет. Что за женщины пошли. Владимир качает головой, показывая, что разделяет его беспокойство, и Макото украдкой даёт сделать глоток из фляжки. Сакэ обжигает глотку, но по пищеводу тут же разливается приятное тепло, и Владимир делает ещё несколько глотков. – Спасибо, – зябко ежится, кутаясь в верхнее хаори, – наверное, мне это было нужно. – Только не говорите господину, – старик похлопывает его по плечу и поднимается, оставив ему фляжку, – секрет. Владимир горячо обещает сохранить их разговор в тайне. Посидев ещё несколько минут, он возвращается в комнату и зажигает бумажную лампу. Возвращается к дневнику, но не находит в себе сил изложить произошедшее на бумаге, и рука сама собой тянется сделать ещё глоток. И ещё. и ещё. Когда сакэ заканчивается, Владимир не может связать и двух слов, но всё равно накидывает домашнее хаори как халат и выходит из комнаты, преисполненный желания вернуть фляжку владельцу. Утро наступает внезапно. Владимир пытается пошевелиться и тут же замирает от резкой головной боли. Хочется пить и спать, и ещё больше – просто умереть и не чувствовать вообще ничего. Каждое движение отражается вспышкой боли во всём теле. Господи, сколько градусов у этой обманчиво сладкой водки. – Лежите, – Владимир слышит голос Наоки, и тут же жмурит глаза сильнее, переживая острый приступ стыда. Он помнит ночные события только отрывками, но, кажется, фляжку он так и не донёс, потому что встретил Токио и... Господи. Тёплые руки касаются лба и помогают подняться, подносят стакан с чистой водой и позволяет напиться. – Я принесу мисо-суп, вы позавтракаете и ещё поспите. – Я не голоден, – Владимир качает головой и тут же замирает снова: боль плотным железным обручем сковывает голову. – Мне всё равно, – в голосе Наоки звучит сталь, – это необходимо для вашего восстановления. Владимир решает не спорить: молча выпивает тарелку супа и закрывает глаза, пытаясь уснуть. Сон приходит моментально. * * * Когда Владимир открывает глаза второй раз, ему становится легче – немного, но по крайней мере, уже не хочется без всяких изысков закопаться на кладбище. Наоки снова рядом: читает за низким столиком в своей идеальной позе. Владимир хочет закрыть глаза снова, но Наоки каким-то невероятным образом снова замечает его пробуждение и тут же реагирует. – Как вы себя чувствуете? Вопрос повисает в воздухе долгим молчанием: Владимир всё ещё чувствует ненависть – боль и разочарование – и в то же время его охватил нестерпимый стыд: за то, что кричал, что плакал, что попытался ударить. Господи. Никогда такого не было – с водкой хотя бы понятно, когда нужно заканчивать, а сакэ купирует разом все чувства. Или дело в усталости? – В любом случае, – Токио интерпретирует его молчание по-своему, – Вам нужно смыть с себя усталость. Владимир заставляет себя подняться, проходит в душевую, начинает раздеваться – ждёт, что Наоки поймёт намек, но он почему-то остаётся. Становится неуютно. – Может, вы выйдете? – с преувеличенным интересом рассматривает плитку на полу и стенах. – Я помогу, – смазанное похмельем и головной болью сознание не хочет тратить силы на споры, а служа на корабле или в армии, быстро забываешь про стыд, поэтому Владимир тяжело вздыхает и снимает хаори. – Хорошо, – на этом моменте он должен начать извиняться, но Владимир не хочет. Не хочет и не может, пусть хоть секут. Он поступил неправильно, плохо, и алкоголь не оправдание: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Несколько минут под душем, потом Токио берёт его за руку и без слов ведёт к чану, помогает спуститься. Ofuro – японский аналог бани: жар, горячая вода, тишина. Наоки продолжает молчать. Владимир слышит тихий шелест его кимоно, но не обращает на него внимания, полностью отключившись от мира вокруг. Кажется даже засыпает на несколько минут, пока не чувствует прикосновение к волосам. Токио мягко массирует его голову, втирая в кожу что-то вязкое, перебирает тонкими пальцами пряди, нашептывает что-то на японском: совсем тихо, будто молитву. Владимир может понять отдельные слова, но общий смысл улетает из его рук, и он просто расслабляется снова. Говорит: – Я не возьму свои слова обратно, – без упрямства и без вызова, – я ненавижу, что вы позволяете этому существовать. – Я знаю, – Токио произносит негромко, тянет волосы назад, заставляя положить голову на свои колени, касается скул – Владимир морщится и открывает глаза, смотрит вопросительно, но не пытается отстраниться и от того чувствует себя ещё хуже. – Только сильный духом до последнего будет отстаивать правду, какой бы она ни была. Я уважаю это в вас. Владимир хочет кричать. – Я не сильный духом, – произносит, глядя Наоки прямо в глаза, и тот удовлетворенно щурится, – и вам нравится не это. Вам нравится то, что вы мне небезразличны. – Вы так считаете? – Владимир ещё успевает отметить на излёте то, как резко он закрывается, и тут же тянется навстречу, прикасаясь губами к губам, стирая все условности и недосказанности. В фантазии. В реальности его хватает только на то, чтобы сохранить контакт. – Мне так кажется, – сжимает в кулаки спрятанные под водой руки, впившись ногтями в мягкую внутреннюю часть. боль отрезвляет, – вам это льстит. И вам нравится моя внешность. Кажется, он всё ещё пьян. Или слишком устал за вчерашний день. Или всё вместе, но его язык легко произносит всё, о чем он боялся даже думать – Иначе вы не говорили бы про мои глаза и не наряжали, – как маленькую японскую куколку, – почти каждый день. – Занимательные выводы, – мягкие холодные пальцы касаются губ, заставляя замолчать, – задержите дыхание. Эту маску нельзя держать долго. Вода смывает и страх, и вязкую субстанцию, и Владимиру вновь становится всё равно. Он закрывает глаза и опускается в воду. Дыхание замирает. – Наоки, – снова использует запретное имя, – пожалуйста, если я вам хоть немного дорог, позвольте мне побыть в одиночестве. Я должен привести мысли в порядок. – Я буду ждать вас в гостиной, – Токио плавно поднимается с колен – Владимира всегда удивляет то, как легко у него это получается, будто он танцор или циркач, – можете отдыхать столько, сколько вам потребуется. Владимир пользуется этим разрешением на полную: лежит полный час в офури, потом одевается – хаори заботливо оставлено на столике в душевой, долго сидит уже одетым, рассматривая узоры на плитке, и только потом выходит в гостиную. Наоки ждёт его, рисуя гуашью ветку сакуры на фоне горы Фудзи – вид настолько знакомый, что не нужно закрывать глаза, чтобы воспроизвести его в памяти. – Садитесь, – кивает в сторону места напротив себя и несколько раз негромко стучит кончиком кисти по столу, – Масако-сан сейчас принесёт вам ужин. – А вы? – Я уже поел, – последний короткий росчерк. Токио откладывает пергамент просыхать и смотрит прямо на Владимира, – как ваша голова? – В порядке, – удивлённо откликается внезапным осознанием, что даже не заметил, когда похмелье отступило. Токио делает небольшой глоток оставшегося чая и негромко произносит: – Вы правы, – спокойно и безэмоционально, – вы мне симпатичны, Кадзума-кун, но это ничего не меняет. У меня есть долг, которому я должен следовать. У вас тоже есть свои обязательства, которые вы должны выполнять. На этом строится гармония. Владимир хочет съязвить о том, что детская проституция – отличное проявление гармонии, но не хочет разрушать хрупкий островок спокойствия. – Как я и сказал вчера, Кадзума-кун, я не позволял вам использовать моё имя. И этот запрет продолжает действовать: в присутствии любого другого человека или города, вы должны использовать только вежливое обращение по фамилии, – крепко сжимает его ладонь, не позволяя отстраниться, – но когда мы одни, можете обращаться по имени. Владимир не успевает ответить, да и не хочет, на самом-то деле, поэтому легко отвлекается на поднос с едой. – Скоро новый год, – Токио ставит точку в предыдущих конфликтах, его ладонь сжимается сильнее и тут же прячется, скрывая их связь от посторонних, – мы поедем в Киото.